Подари мне аквамариновую бабочку

      Снова и снова, и снова не выходит ничего дельного. Общий вид строения отвратителен, в рамки пожеланий заказчика не вписывается какая-то сущая мелочь, но, убрав её, он теряет всю композицию напрочь. Одна криво очерченная стена и весь цельный, почти завершённый чертёж отлетает в урну на другом конце комнаты, уже забитую доверха такими же несчастными скомканными шедеврами. Увидь это Тигнари, Кавеху точно не поздоровилось бы. Он нервно надломленно усмехается, представляя осуждающие строгие глаза лесного стража и штраф, который щедро ему выпишут за расточительство природных ресурсов. Конечно же, Тигнари таким не занимается, но Кавеху комично представлять это, перечёркивая новое полотно с такой силой, что грифель отлично заточенного карандаша трескается во вспотевшей руке чётко напополам. Это был третий карандаш за день, которому теперь тоже путь только в помойное ведро.       Туда же Кавех хочет сложить и свой прогоревший потенциал архитектора-дизайнера, ведь не успевать в дедлайны на такой культовый заказ из Снежной просто уму не постижимо. Он, вероятно, запятнает всю свою и так шаткую репутацию подобным провалом и потеряет немыслимое количество моры, на которое он бы мог жить месяцев пять независимым от кармана аль-Хайтама.       — Надо сосредоточиться! — в пустоту комнаты упрямо твердит Кавех. Настенные часы показывают давно за полночь, шторы плотно задвинуты, и архитектор прячется от мира за ними, как за мрачными решётками. Ещё немного и начнёт светать, но Кавех так и не увидит солнечных лент на полу, ведь глаз не оторвёт от этого отвратного проекта. С каждым разом получается всё хуже и хуже, очертания аквамаринового собора заостряются, а бумага замыливается от резкости руки творца. Штрихи улетают непропорциональными птицами вверх, наискосок, знаменуя очередной провал Кавеха. Он на пару минут прерывается, загнанно глядит в пустоту перед собой, мысленно угнетая и виня себя за кратковременный отдых, и каждый тик часов словно сталь гильотины режет жалко трепыхающуюся уверенность. Он ничего не сможет, ничего не успеет и день рождения Сайно придётся справлять не в дорогом ресторане, а на скамеечке в парке. Кавех снова оставит его без хорошего подарка, а тот, разумеется, будет утешающе ворковать о том, что ему вовсе ничего и не нужно, ведь в этом и есть весь Сайно.       Даже для него Кавех постараться не в силах.       — Ну почему?! Почему ничего не выходит? — архитектор жалостливо стонет, опускаясь со стула на прохладный пол, утаскивая за собой новый косой чертёж, из-за кривизны своей не способный воплотиться в настоящее чудо.       Листок точечно намокает, а Кавех даже не слышит тяжёлое движение в другой комнате. Аль-Хайтам снова проснулся от криков и даже звуконепроницаемые наушники не спасли. Он мог бы зайти к Кавеху и сказать ещё пару ласковых о чрезмерной голосистости и позорной упрямости, мог бы сказать, что Кавех действительно никчёмный творец и не может зваться профессионалом даже с огромной натяжкой, но он не делает этого. Будет же только хуже. Вместо ежечасных криков и срывов вся улица будет слушать непритворные рыдания взахлёб и тогда уже ни о кого не останется сомнений о том, кто соседствует с секретарём Академии.       Кавех крупно вздрагивает всем телом, когда со стороны улицы доносится оклик, а затем осторожные постукивания в витражное стекло. К сожалению или счастью, но он знает, кто его ночной гость. Сайно вообще пользовался дверьми не умеет.       На негнущихся ногах блондин подходит к окну, двумя руками смахивая шторы, и отпирает серебряный засов. Генерал Махаматра неуверенно топчется снаружи, без своей привычной шакальей шапки и острого копья за спиной, зато с бумажным пакетиком чего-то вкусно пахнущего. Одним ловким рывком он взбирается на подоконник, действительно напоминая дикого зверька, и спрыгивает рядом с понурым Кавехом, чьи щёки блестят непросохшей влагой в лунно-синем сиянии.       — Снова проблемы с чертежами? — с долей сочувствия обращается к архитектору Сайно, мелко поглаживая мокрое лицо тыльной стороной ладони. Это зрелище уже привычно, но оттого не меньше разбивает Махаматре сердце. Кавех с видом великого мученника согласно кивает. — Я надеюсь, аль-Хайтам не кричал на тебя в этот раз?       Кавех отрицательно мычит, прикусывая губу.       — Пойдём тогда.       Сайно суёт две ароматные питы в руки опешевшего Кавеха, а сам юрко запирает окно, зашторивает его и ведёт архитектора к кровати. Препятствия в виде крошечных копий зданий и прочего книжно-бумажного мусора Сайно преодолевает уже по старой схеме, а вот Кавеху, случайно напоровшемуся голой ступнёй на что-то маленькое и острое приходится несладко. Он и так слёзы сдерживать пытался, но несчастная деталька его добивает окончательно, заставляя опозориться перед возлюбленным.       Сайно заботливо усаживает Кавеха на развороченную ещё с прошлой недели кровать и устраивается рядом, предлагая свои колени для отдыха. Горячее угощение временно качует на прикроватный столик, а Кавех с самым страдающим в мире видом позволяет себе разместиться на мягких плюшевых бёдрах Махаматры. В бою тот выглядит как идеально выточенная фигура, поджарая, сильная и стремительная, однако для Кавеха в такие дни он уже привык быть просто поддерживающей подушкой. Архитектор обожает его голые бёдра, и будь его настроение не настолько подавленным, он бы опять отпустил какую-нибудь пикантную шуточку на их счёт, а ночное свидание закончилось бы обнажёнными запыхавшимися объятиями в одеялах.       — Кавех, не нужно заставлять себя, если что-то не получается. Тебе нужен перерыв, — говорит Сайно шёпотом, запуская пятерню в растрёпанные золотые волосы. Аккуратная косичка на боку совершенно распалась, теперь представляя собой три вьющиеся у виска пряди, и Махаматра тихонько заплетает её обратно, параллельно массируя гудящую голову архитектора. — Небольшой отдых, после которого обязательно станет легче. Я даже в полутьме комнаты вижу под твоими глазами круги. Ты не в порядке, солнце.       Сайно с трудом выдавливает последнее слово, но лишь из-за того, что знает, как Кавех очарован этими слащаво-любовными прозвищами. Да и метафоричное «солнце» ему подходит как нельзя лучше, он всегда сияет для него и теплом окутывает успокаивающим, когда Сайно сам не свой приезжает с безумной пустынной миссии весь в крови и с неутешными криками грешников в голове. Кавех всегда такой лучистый для него, простой, как раскрытый на первой странице детский букварь, и такой безнадёжно любящий. А теперь очередь Сайно уделить внимание горе-архитектору, что довёл себя до такого плачевного состояния.       — Ты же знаешь, что я желаю тебе лишь добра, верно? — размеренным мягким голосом спрашивает Сайно, поглаживая пальцами затёкшую шею блондина.       — Просто… — тяжёлый всхлип и жалобный, во мраке взор, — Скоро в нашем городе пройдёт акция помощи детям-инвалидам, я думал… Я успею закончить с работой и пожертвую часть суммы. Но, видимо… Видимо, бедные малыши опять останутся без помощи, а я так хотел сделать их жизни счастливей!       — Архонты, Кавех! — Сайно удержаться не может и склоняется, чтобы поцеловать это человеческое недоразумение в лоб. Ну как можно быть таким сердобольным и милым? — Давай в выходные вместе сходим и отдадим пару тысяч моры? Все точно будут рады, а от того, что ты изведёшь себя окончательно, мир лучше не станет.       — Этот только счастлив будет, — печально хнычет парень, под «этим» подразумевая аль-Хайтама, конечно же.       — Его мнения никто не спрашивал, — заговорщически шепчет Сайно, вновь целуя золотистую макушку. — Поэтому ты сейчас съешь свой поздний ужин и мы ляжем спать. А утром обязательно всё получится.       Кавеху остаётся лишь покориться, и уже через десять минут оба лежат под тонким одеялом вплотную друг к другу, крепко обнимаясь. Архитектор уже улыбается вовсю и влюблённо зацеловывает открытые участки тела Сайно, который на редкость послушно подставляется под ласки и даже посмеивается от лёгкой щекотки.       Удивительно быстро Кавеха можно привести в чувство обыкновенным, но мощным средством — капелькой любви генерала Махаматры.