Подари мне аквамариновую бабочку

      В квартире тишина удушающая, противная, одинокая. Звенящая.       — Доброй ночи, любовь моя! — лепечет Сайно с порога, едва справляясь с дверным замком.       Нет нужды быть великим мыслителем или получать философскую магистратуру, чтобы только по голосу парня понять и проанализировать его потерянное состояние. Когда аль-Хайтам выходит из гостиной, вся прихожая удушена крепким запахом спирта, отходящего веселья и грязи. Нелестные ароматы Сайно приносит на себе не первый день, но с каждым разом аль-Хайтам по наивности своей какой-то детской и нерушимой, верит, что больше этого не повторится. Он покорно списывает промахи парня на широкую весёлую компанию, так удачно появившуюся у него совсем-совсем недавно.       Сайно, грёбаный социопат, которого аль-Хайтам чудом «воскресил» и буквально не дал за собой крышку гроба захлопнуть; Сайно, который продавал себя за копейки любому желающему клиенту сразу после блистательных кабаре и который смеялся до слёз, защищая себя, когда ему в постели делали больно. Аль-Хайтам действительно влюбился, молниеносно, страстно, впервые настолько сильно и, как оказалось, зря. Кроткая нежность, забота, ласка и совместные домашние ужины не исправили бы пропащую душонку, жадную до секса и наркотиков, а ведь Хайтаму чудилось, что у него практически получилось удержать его рядом.       Не получилось.       Он не запрещал Сайно «гулять» с друзьями, ходить с ними ночью по барам и пивнушкам, ведь Сайно — не его красивая податливая собственность, Сайно — не псина на привязи и у ноги хозяина сидеть не должен. У Сайно есть своя жизнь, вот только он её ценить не научился и учению, видимо, вовсе не поддавался. Аль-Хайтам прощал и забивал иногда, подолгу сидя на балконе и затяжно курил чапман ред, позволяя холоду окутывать плечи и голые щиколотки. И он пытался поверить в честность чарующих алых глаз, но забывал, что алый — демонический цвет и проку от околдовывающих речей нет никакого.       А потом ему любезно присылают содержательные видео товарищи-шутники, ведь никого хорошего, кроме добропорядочного аль-Хайтама, в жизни Сайно больше не было.       — Ужин на столе, — чеканит аль-Хайтам отчуждённо, стараясь не сорваться на крик или плач, зов о помощи или пощёчину, сбившую бы накуренного парня с ног.       Когда Сайно деловито кивает и идёт в строго противоположном направлении от кухни, даже не потрудясь снять замызганные чьей-то блевотиной кеды, аль-Хайтаму приходится всё же дёрнуть его на себя, возвращая в чувство. Стоило ли ему удивляться, когда вместо красноты радужки он видит ненормально крупные зрачки? Жалобные, в каком-то смысле, очаровательные и одинокие, потерянные где-то далеко. Аль-Хайтам ненавидит себя за то, что на мгновение хочет эту красоту проткнуть с обеих сторон чем-то очень острым. Пригодилась бы тогда кому-нибудь безглазая шлюха? Стал бы Сайно для тех шумных компаний интересней в пользовании, или наоборот, утратил бы любой авторитет?       — Возьми себя в руки, блядь! — аль-Хайтам трясёт бесчувственного юношу, швыряя его в стенку по направлению злосчастной кухни. У Сайно наворачиваются слёзы, типичные для него в подобном состоянии, но никогда не столь горькие, как сейчас. Аль-Хайтам и сам с ужасом поглядывает на свои ладони, не понимая, как посмел фактически поднять руку на любимого человека. Ему все делали чертовски больно, унижали и желали скорейшей смерти, трахали на холодном полу, не заботясь о комфорте, но чтобы аль-Хайтам, тот, кто пообещал одной глубокой ночью безбожно любить его и защищать от всех невзгод, и вдруг оскорбляет и толкает, как мешок с продовольствием?       — Прости, любимый…       Аль-Хайтам оставляет его в одиночестве и уходит, запирая спальню изнутри. Плевать, где это неадекватное существо будет ночевать, больше Хайтама это точно не должно касаться. Для себя он всё решил здесь и сейчас, зачем-то повторно прокручивая присланное от неизвестного абонента видео в низком качестве. Вероятно, он занимался пустым самовнушением, когда смотрел в обезумевшие глаза Сайно, тупо высунувшего язык и пускающего слюни чуть ли не в камеру, пока сзади над ним надругался ещё один незнакомец. Он кричал, так мастерски смешивая вой боли с криками удовольствия, что и не ясно было какое чувство преобладает внутри. Аль-Хайтам включает ролик на полную громкость для проверки «обратной связи», и грязные стоны с влажными шлепками становятся слышны по всей квартире. Реакция не заставляет долго себя ждать и спустя пару минут аль-Хайтам слышит горькие рыдания из кухни, улавливает короткие захлёбывающиеся извинения и проклинающие себя речи. Это больно, у пепельноволосого сердце сжимается от отчаяния в голосе Сайно, но это урок для него. Очередной урок, что оставит на израненой душе очередные кровавые полосы, которые уже вовек не зарастут.       Сайно не верит в любовь. Он знает, что она существует у кого-то и что кто-то может любить и безнаказанно быть любимым. Просто с ним такое не работает. Он не пригоден для столь доброго, светлого чувства, не достоин ласковых слов и тёплых объятий любимого человека. Сайно не умеет любить, а поэтому не верит, что на его улочке когда-нибудь расцветёт счастье. Оно не расцветёт. Сайно знает, а оттого ещё жутче болит в груди условное сердце, которого он тоже давно лишён. Оно в одном из баров затеряно, а подобрать его Сайно не решается.       Сейчас больно, но уже через пару дней всё уляжется и поезд их встанет на привычные, немного шаткие древние рельсы, заведётся, как поломанная детская игрушка — с треском и хрипом, и двинется вперёд. Потому что у Сайно больше нет никого, кто хоть однажды способен будет поцеловать его в губы и не скривиться, а аль-Хайтам просто не умеет отпускать и по-настоящему ненавидеть.       Сейчас они проклинают мир и друг друга, за то, что напасти случаются с ними, а завтра они встретятся на одинокой, погруженной во всеобъемлющую тоску кухню, искоса поглядывая в глаза напротив. Перед уходом на работу аль-Хайтам подойдёт со спины и соберёт растрёпанные волосы в мягкий неряшливый хвостик, что Сайно был так к лицу, он положит перед ним таблетку от похмелья и, на всякий случай, поставит капли успокоительного, которые для него самого уже давно были лучше любого десерта. И вместе с этой толикой нежности Хайтам будто бы вернёт Сайно его затерянное в смраде и колючих зарослях сердце.       Безнадёжная канитель, украшенная аквамариновыми слезами, кровью и неутешающими объятиями. Они вдвоём пытаются согреться в них, но ничего тёплого уже давно не ощущают, аль-Хайтам поцелует мокрые от слёз щёки и внутри на секунду расцветёт спелая вишня, в миг пронзая ветвями давно убитые сердца.       Так ли всё безнадёжно? Аль-Хайтам задаётся этим вопросом каждодневно, злится и срывается на Сайно, кричит, но больше ни за что не бьёт.       Так ли он безнадёжен? Думает над этим Сайно и приходит к тому, что да. Но он уже долгие недели не ходит по барделям и клубам, а номера отвратительных знакомых, в тот день накачавших его наркотиками, под чистую заблокировал. Аль-Хайтам дал ему шанс, неоднократный шанс на исправление и, может, однажды у них всё будет капельку лучше.