Подари мне аквамариновую бабочку

      Он и помыслить не мог, что в конце концов дорожки заведут его в один из домиков Гандхарвы, под лиственный навес, поближе к тощим, до ужаса бледным рукам, будто бы владелец их не находился с утра до ночи под палящим солнцем. Долгие лисьи взгляды, способные задерживаться на нём на несколько минут, сеяли в душу непонятный раздор, который не выходило уладить хладнокровным игнорированием или рациональными идеями.       От Тигнари вообще ничего не спасало. Этот человек коварен и хитёр по своей сущности, дерзок и пронизан сарказмом, как и все Валука Шуна. В этом аль-Хайтам пытается заверить себя абсолютно тщетно, ведь Тигнари до сих пор относился к нему с молчаливым пониманием и не приставал, когда бы аль-Хайтам ни пришёл в его одинокую хижину, украшенную лишь рукодельными поделками от Коллеи. Аль-Хайтам — замученный, смертельно уставший, бредёт через опасные леса из города в надежде обрести покой до первых утренних лучей обжигающего солнца. Ему ненавистно то, насколько с Тигнари было по-домашнему уютно, совершенно иррационально безопасно. Так, как в раннем детстве было с любящими родителями.       Раньше он мог снимать стресс с кем попало, хватая первого попавшегося пьяного гражданина Сумеру из таверны и завлекая его в свободную кабинку уборной. Разрядка несомненно помогала, но лишь в моменте. Когда аль-Хайтам возвращался домой к скандальному Кавеху сил хватало только чтоб заткнуть ему рот грубой фразочкой, а потом упасть лицом в жестковатые тканные подушки.       Затем как-то нечаянно получилось познакомиться с Тигнари. Тот смотрел на него свысока и весьма предвзято, уж такие взгляды аль-Хайтам различать научился. Немудрено, что Кавех давно налепетал тому в уши о стервозности секретаря, о его некомпетентности по всем вопросам, о его озлобленности на весь мир и неумении любить ближних своих. И аль-Хайтаму было всё равно на мнение какого-то до волоска пропахшего сочной листвой бродяжку, с заплатками на одежде другого цвета, с заржавевшей на конце серёжкой.       А потом его взгляд смягчился.       Аль-Хайтам почувствовал, как между ними отступило настороженное напряжение и впервые за ужин поднял глаза, чтобы столкнуться с изумрудно-кофейной бездной переливчатых и больших, глядящих с ответным интересом глазок. Тигнари ему тогда улыбнулся кончиком губ и, вероятно, сделал это зря. Потому что теперь аль-Хайтам зависим от этой по-простому очаровательной доброты, промелькнувшей в тот день на веснушчатом лице лиса. Сложно даже засыпать без взгляда на него, но это ощущение необходимо глушить. Он не имеет на него никаких прав, ему не нужна настоящая близость, если она не приводит к одноразовому сексу.       Привязываться к людям эмоционально ему нельзя. Именно поэтому стандартный перепих в таверне никогда не сопровождается даже мимолетными поцелуями. И от него невозможно услышать ни единого звука. Аль-Хайтаму вовсе не бывает приятно, ему просто надо.       И главная дилемма в том, что с Тигнари ему как раз таки чертовски приятно. Приятно даже просто дышать одним воздухом или обмениваться приветственными рукопожатиями. Иногда кажется, что пора остановить эту канитель, иначе к хорошему исходу она точно не приведёт. Возможно, Кавех действительно бывает прав, когда говорит, что его сосед — невыносимый и бесчувственный кусок камня, которому необходимо как-нибудь сменить глаз бога. Аль-Хайтам никому не доверяет, ему никто не нужен и он ни с кем не считается. Но…       В конце рабочей недели он снова посещает Гандхарву, в надежды хоть на секунду коснуться холодных костлявых ручонок. Подушечки его пальцев стёрты от пользования луком и выглядят болезненно покрасневшими. Аль-Хайтам хочет поцеловать каждую в попытке заглушить жжение.       Тигнари укладывает его на скрипящую пружинящую кровать и аккуратным клубочком ложится под бок, не подозревая, как сердце аль-Хайтама колет от противоречий. С одной стороны, мужчина мечтает обнять этого нескладного лесного стража, тонкого, худого, будто веточка с вершины дерева, с другой же хочется просто тактично попросить не прижиматься. Вообще никогда не прикасаться к нему. Пусть лучше секретарь умрёт от тактильного голода, чем ещё сильнее влюбится в спичечные запястья.       — Ты сильно напряжён, — угрюмо шепчет Тигнари и тычется носом в оголённое плечо. Его нос холодный, как и руки, и именно вечно низкие температуры его тела побуждают аль-Хайтама желать согреть. Защитить от кого-то неизвестного, оградить от любой боли в этом мире. Но миловидный хитрец и сам кому угодно может наподдавать, даже внимания не обратив. Аль-Хайтаму некого защищать.       — Я беспокою тебя этим? Могу уйти.       — Беспокоишь, но не нервируешь же. Посмотри на меня.       Аль-Хайтам послушным псом разворачивается, оказываясь с лисом лицом к лицу. Где это видано, чтобы гордец секретарь выполнял чьи-то приказы, не подкреплённые никакой мольбой, с первого раза? Он определённо сдаёт позиции рядом с этим мальчишкой.       У Тигнари нахмурены брови. Они густые и лохматые, широкие и неровные, сложенные домиком в неудовольствии. Лицо испорчено тысячью охровых веснушек, больше похожих на пятна акварели. Вблизи отлично видны ранки на сухих покусанных губах, что сильно обветрены, но всё равно остаются сочно-персиковыми. Аль-Хайтам порой глаз оторвать не может, когда Тигнари говорит, и уста его неидеально ломаются при разговоре. Он ненавидит поцелуи, но когда видит всё это, он готов пересмотреть свои жизненные устои. Пусть даже губы черноволосого горькие от мазей или наоборот слащаво сахарные.       Как бы он ни старался увидеть в Тигнари минусы, разглядеть недостатки в одежде, выразительном личике, тщедушном телосложении или характере, это не имело плодов. Аль-Хайтам давно погряз в нём. Лисицы хитрые, вот Тигнари его и не выпускает из своего болота. Он почти комично пытается в лазурно-аквамариновом штиле разглядеть чёрные, беспощадно захлёстывающие волны.       — Ты точно в порядке? В Академии какие-то монстры, а не люди, раз заставляют работать на износ. Отдыхай.       Ледяные пальцы ложатся на щёку, оглаживая скулы, а секретарь морщится от прикосновения как от щедрой пощёчины. Работать, конечно, нудно и тяжело, но куда сложнее получать ласку, от которой пытаешься сбежать. Аль-Хайтам позволяет себе задремать, убаюканный поглаживаниями и шуршаниями тёплого хвоста в ногах.       Тигнари добрый и заботливый и явно не заслуживает всех этих нелестных определений на свой счёт, коими мысленно осыпает его аль-Хайтам в попытке бежать от истинных чувств. Ресницы его не как «потрёпанное воронье крыло», а густые и красивые. И он не «дикий зверёныш», а один из самых невероятно обаятельных представителей своего рода.       А аль-Хайтам просто не может смириться с тем, что за долгие годы всерьёз в кого-то влюбился.