***
Рыжий никогда не считал себя чувствительным или ранимым человеком.
Возможно, когда Бог создавал его, он высыпал щепотку
размером с чертов грузовик чувствительности и эмпатии в него. Но жизнь во все Божьи Замыслы вносит свои коррективы.
Со временем, проведенном в пропитанных кровью и грязью подворотнях, в драках в узких коридорах стен, где шагу в бок ступить нельзя, в долгах и в бесконечно сменяющих друг друга подработках, эмоциональный диапазон Рыжего сузился до двух понятий: "раздражение" и "усталость". Еще была боль. Но боль была вещью чисто физической. По крайней мере он убеждал себя в этом.
Да и какая к чертям и матерям может остаться в человеке нежность, когда его суточный цикл состоит из: проснуться, пожрать, отпиздить кого-то в школе, подработка, пожрать, уснуть. Откуда бы ей взяться в окоченевшей и растертой между пальцами, словно пепел от сигарет, в такой заржавевшей душе? От того и волосы рыжие, что когда-то благородный металл у него внутри покрылся расслаивающейся ржавчиной.
Да даже если бы нечто подобное и было в нем, Мо сделал бы всё, чтобы такие чувства сжечь и с корнем вырвать из своей головы. По крайней мере, он старался. Он
пиздец как сильно старался сделать это.
Ведь гораздо проще убедить себя в том, что ты сам не способен испытывать нежность и чувствовать, как из гусениц боли в животе рождаются бабочки. Нет, это не жизненные обстоятельства заставили что-то в твоей душе с треском наклонится и переломится, нет. Ты всегда был не способен на такие высокие, книжные чувства. Разве ты забыл об этом, глупый Рыжик?
Никто не ломал тебя упорно из года в год, не убивал твоими руками человека в подворотне, не заставлял издеваться над слабыми, не наносил душевные и физические раны после попыток кого-то защитить, нет. Ты не строил для своего сердца клетку из ребер, не расставлял вокруг того медвежьи капканы, не выстраивал внутри себя укрепления и баррикады, чтобы, кажется, просто остаться в живых.
Ничего такого, что хотелось бы тебе защитить, у тебя просто не было.
Проще жить с подобным самообманом, чем убедиться в более противной действительности.
И ведь всё работало. Все механизмы крутились и ни одна шестеренка не выпадала. Самозащита на максимум.
Всё было просто отлично.
Было, пока на горизонте не появился Хэ Тянь.
Ему было как-то наплевательски всё равно на ухищрения и попытки защиты. Ну их к черту. Увидев один раз, непонятно когда и при каких обстоятельствах, то самое истинное и ценное, существования которого Рыжий отрицал, он решил во что бы то не стало его получить.
И Мо представлял, что Хэ – страшный человек. Ёбнутый. Совершенно без тормозов.
Что ему ничего не стоит из раза в раз вскрывать вены на запястьях, подставлять ладони под заточку, биться головой о стены и так
блядски после этого улыбаться. Что он спокойно может обойти все капканы, голыми руками превратить стены в пыль, которая потом по Шаню тупой печалью разлетится.
Но Рыжий до последнего не понимал, что Тянь будет делать дальше.
В том, что рано или поздно все его баррикады падут под натиском этого блаженного давления, которое на него оказывали, он не сомневался.
Но оказалось, что Хэ Тянь, тот самый, который страшный, ебнутый и совершенно, блять, без тормозов, кое-что ценное и тайное у себя в закромах тоже спрятал. Главным скелетом в его темном чулане было не вероятное убийство или сумасшествие, нет.
И когда Хэ, измотанный, сломленный, в брызгах то ли своей, то ли чужой крови, наконец оглянулся на него в
тот день, Мо увидел в его глазах не животный инстинкт "убивать" или обжигающую своим холодом ярость.
В них была печаль.
Печаль вселенских масштабов.
Когда они предстали друг перед другом без оружия, без защиты и без укреплений, абсолютно открытые, неестественно распахнутые и будто бы "голые" без этой своей брони, Рыжий обнаружил, что в аксиоме сущности Хэ он глубоко ошибался.
Что он, в целом, во всем Тяне глубоко ошибался.
И внутри у него не сталь – фарфор.
Когда-то бывший королевским, белоснежным, теперь же потрескавшийся и серый, с отколовшимися кусками, много раз битый и снова склеенный.
И глаза у Хэ ни серые, ни стальные, ни свинцовые, ни пепельно-темные. Они – цвета старого фарфора.
И душа то у него тоже такая. Хрупкая, эфемерная, нежная,
фарфоровая. Всего лишь тоненькая светлая ниточка-канат над пропастью печали. И Тянь балансирует на той, как может.
Тогда Рыжий на шею бросился не страшном-ебнутому-без тормозов, а тихому и фарфоровому Тяню.
И смысл отрицать очевидное пропал.
Мо был и остается чувствительным и ранимым человеком. С разницей лишь в том, что теперь тот до противного быстро доходящий до слез ребенок не один. Теперь ему есть, кому плакаться в плечо, на ком засыпать в метро, кому не страшно доверить свои сокровенные переживания, потому что знаешь, он – такой же.
Вот только поверить в это, а тем более претворять в жизнь, было гораздо сложнее, чем признать.
Поэтому Мо сейчас даже страшнее, чем раньше, оставаться с Хэ наедине. Никогда не знаешь, на что способен, когда тебе дают полную свободу действий. Всё, больше нет удерживающих цепей. Беги, куда хочешь.
А оставаться вдвоем они вдруг стали часто.
Зачастую начальный сценарий был одинаков. Залитая холодным светом кухня, горящая одинокая конфорка, на ней в дорогущей элитной посуде (и зачем покупал, если готовить не умеет) какое-то варево, всё, как в голову взбредет. Сегодня Рыжий решил
выебнуться похвастаться своими кулинарными навыками, поэтому приготовил грибной суп, ради которого Тяню пришлось под дождем бежать до ближайшего магазина.
В составе ничего особо сложного. Полминуты жарить в воке лук и чеснок, затем добавить к ним шинкованные шампиньоны и огурец, минут пять подержать на огне. Затем влить воду, добавить лапшу и соевый соус. В итоге мы получаем шикарный и легкий, как перышко, овощной суп.
–Подавать с мелко порубленным зеленым луком–
Завершает свои раскорячки на кухне Рыжий эффектным движением кисти, рассыпая порубленную зелень на две глубокие черные тарелки. Умение готовить, как оказалось, вещь полезная. До знакомства с Тянем, Мо и не думал, что кто-то вообще может не уметь готовить. Это ведь как два пальца об асфальт. Ну взял там лапшу, взял мяса, специй, лука, потом их туда-сюда, того-этого, посолить, поперчить и чё-т съедобное уже вроде получилось. Никакой магии и ловкости рук, всего лишь желание жрать.
Суповые тарелки и пара ложек покоятся на вытянутом деревянном подносе с небольшими стенками. На кухне они никогда не едят, и вроде даже стулья есть, просто не привыкли. На мансарде или вообще на полу у кровати проще и приятнее что ли. Когда сидишь к нему так близко, что коленями касаешься чужих и видишь, сколько удовольствия в облачных глазах плещется с каждой новой ложкой.
Рыжий скорее хватает поднос, чуть не разлив суп, слишком уж аппетитно он выглядит, и идет в соседнюю комнату. Сегодня они в импровизированном зале, огромной комнате с такими же гигантскими окнами во всю стену и полом с подогревом. Сквозь них отлично видно верхушки небоскребов и скрывающийся за ними город. Во время ливня особо завораживающий вид.
Тянь сидит у диванчика, словно голодный пес перед миской. Стоит только Мо наступить на первую скрипящую плитку в зале, как он тут же поднимает голову, тряхнув намокшей шевелюрой, и выжидающе смотрит в глаза. Втягивает носом воздух, и выражение лица с скучающе-ожидающего меняется на томительно-предвкушающее.
–Грибами то жаренными как несет–
–Несет от тебя после баскетбола. А грибами пахнет–
Подначивает его Рыжий, опуская поднос на пол. Хэ сразу же тянется к одной из тарелок, высовываясь из клетчатого пледа. И Мо правда не хочет думать о том, что привычка кутаться в плед, а потом еще ходить в нем, как король в мантии, это мило. Не хочет, но все равно думает.
–Кто бы говорил, у самого рот как помойка–
Тянь погружает первую ложку супа в рот, и почти сразу вытаскивает, громко ойкая. Глотает с болезненным выражением лица и высовывает язык.
–Черт, горячо!–
–Ну ты тупой. Он же только с плиты, придурок–
Рыжий, игнорируя собственную тарелку, льнет к брюнету. Проводит рукой по скуле, ласковым, успокаивающим движением. И тут же властно хватает за подбородок двумя пальцами.
–Не дергайся, дай подую–
Мо почти вплотную наклоняется к его рту и выдыхает на вытянутый язык. Тянь покорно застывает. Находит его ладонь своей и сжимает. Иногда он чертовски сильно напоминает ребенка, много чего пугающегося, жадного до ласки и не знающего, как ее получить. Недолюбили его что ли в детстве? Хотя, после рассказов о прошлом в это не так уж тяжело поверить.
–Ешь осторожно, а. Не охота ожоги ротовой полости тебе лечить–
Рыжий отстраняется, по взгляду убедившись, что боль стала терпимой. Тарелка даже ладони обжигает, а он сразу есть. Ни ума, ни фантазии. Мо начинает поглощать пищу осторожно, дуя на ложку.
–Хорошо, малыш Мо–
Тянь сидит ровно перед ним, одной рукой держа тарелку, а второй помешивая ее содержимое. Плед упал с одного плеча. Шань продолжает осторожно есть, периодически с громким звуком втягивая в себя лапшу и в открытую пялясь на его оголенное тело.
Казалось бы, какая малость, всего лишь верхняя часть руки, ключица и вытянутая, элегантная шея. А Рыжего с этого так сильно уносит, что даже на другом конце света не найдешь. Внутри у него что-то взрывается, хлюпает и умиленно смотрит на этого сонного мраморного паренька перед собой. И хочется верещать от того, какой Тянь расслабленный, спокойный и довольный, а это с ним, обычно твердым и мрачным, делает обычный Мо и обычный суп.
А еще невыносимо хочется его потрогать. Осторожно коснуться кончиками пальцев до светлой кожи, погладить по шелковым чуть влажным волосам, так трогать, чтобы через касания током бежала к нему вся нежность, что в "уличном" Гуане вообще есть. И пусть только попробует кто-то такого, фарфорового и хрупкого, только Шаню открывающегося, Тяня, хоть пальцем тронуть. Рыжий ему тогда такую встряску устроит. Потому что его спокойствие, таким трудом добытое, нарушать не позволено.
–Малыш Мо на меня так долго смотрит–
Хэ щурится и улыбается краешком губ. Как довольный объевшийся пес. Теперь суп он поглощает медленно, смакуя каждую ложку.
–Ниче подобного–
Рыжий по привычке хмурится и отводит взгляд с Тяня на пол, сжимая тарелку двумя руками и поджимая колени к груди. Пол хоть и теплый, а от окна сзади в спину всё таки веет прохладой. Еще и скулы горят до кучи. Дурацкая особенность организма.
–А это приятно–
Голос у Тяня тихий и какой-то неестественно для него мягкий. Он осторожно убирает поднос между ними и вытягивает руки к нему в приглашающем жесте. Мо хмурится еще глубже, непонимающе глядя на открывшуюся картину. Отрицательно мотает головой, еще не до конца понимая, что ему предлагают.
–Да ладно тебе–
Хэ откидывает с лица челку, оголяя бездонные глаза. И взгляд у него такой томный, выжидающий и будто бы говорящий: "я знаю, тебе хочется". Тянет гласные, особенно "а", как будто бы заебавшись и ожидающе.
–Давай обнимемся, Рыж. Согреешься заодно–
И Рыжему приходится согласится. Он закатывает глаза, хмурится, всем своим видом показывая, что "нет, я не хочу, но мне придется", хотя в действительности всё совсем наоборот. Но при этом достаточно быстро перебирается к Тяню, оставляя собственную плошку на подносе. Прижимается спиной к его груди, подгибая ноги, и кутается в плед.
–Вон какая лапа то холодная, почему без носков ходишь, а?–
Стоит ему поудобнее устроиться на чужой груди, как Тянь запускает руки ниже, хватая его за пятку и начиная растирать ту. Рыжий от неожиданности вскрикивает, верещит и начинает отпинываться – щекотно. Хэ заливается смехом, грудным, пронзительным и громким. Рыжий на мгновение замирает, удивленно глядя на него огромными глазами, Тянь редко смеется настолько красиво, зачастую его смех наигранный и высокомерный.
Они начинают кататься по полу: в отместку за потревоженный покой Шань решил залезть руками ему под футболку. Плед остается где-то позади, у окна. Тянь все продолжает смеяться, периодически роняя обрывки фраз и непонятные реплики. И Рыжий, глядя на него, сам начинает хохотать, до того тот милый и какой-то домашний, уютный. А в голове у Рыжего невольно проскакивает мысль о том, что такой Хэ, открытый и теплый, искренне смеющийся и абсолютно этой своей открытости не боящийся, ему нравится гораздо больше.
Наконец они останавливаются в одном положении где-то у диванчика. Тянь оказывается сидящим на его бедрах и сжимающим чужие руки. Запыхавшийся от их небольшой потасовки для разогрева, откинувший свои патлы назад, с хитро-нагловатым взглядом и улыбающийся. Рыжий невольно зависает, пожирая глазами его лицо.
–У тебя руки холодные–
Хэ сжимает его запястья совсем слабо. Мо мог бы без лишних усилий вывернуться, вот только проблема: ему с какого-то перепугу нравится вот так лежать, вглядываясь в чужое лицо и высматривать на том узоры вен.
–Ты такой...
–Какой?
–Невъебически красивый
Рыжий на миг застывает, съёживаясь – понимает, что только что ляпнул. Тянь сначала непонимающе хмурится, потом следует удивительная игра бровями, они то ползут выше в удивлении, то слегка разглаживаются в подобии счастья. Хэ недоверчиво щурится.
–Правда что ли?
–Правда...
И Мо сам в ахуе, честное слово. В дичайшем шоке с того, что, во-первых, сказал подобное, во-вторых, думает так на полном серьезе. Хэ удивительный. Кожа у него слишком нежная, с виду словно девственно белый лист ромашки, брови черные и густые, но при этом аккуратные. Губы вроде тонкие, но при этом влажные и нежно-розовые, как два кусочка слегка недозревшего, но от этого не менее красивого, персика. Но самое удивительное в нем это, без сомнения, глаза. Томно прикрытые пушистыми ресницами, темные, при этом будто воздушные, с такой задорной чертовщинкой. Рыжего эти глаза, кажется, навсегда заманили.
–Блять, Рыжий... Нельзя так людей смущать–
Тянь роняет лицо в ладони, отпуская руки Рыжего. Смутился что ли. Вау. Даже скулы немного зарозовели. Стоит только Рыжему попытаться подняться, как он уже убирает руки от лица, чтобы тут же бросится на Мо с объятьями. Из того от неожиданности вышибает воздух.
–Да ты будто бы не знаешь–
Мо краснеет. Не опять, а снова. Хэ сжимает его еще сильнее и трется носом о стык плеча и шеи. Рыжий сквозь свои и чужие ребра чувствует, как у него сердце колошматит.
–Одно дело знать, а другое – слышать. Ты даже не представляешь, как это приятно–
И Мо опять штормит. Штормит от непонятного прилива чувств. Ведь Тянь, прижимающийся лицом к шее, роняющий на ту поцелуи, теплый, мягкий и только для него одного, кажется, существующий, просто не может не вызывать подобных цунами-ураганов. Тянь, искренний и фарфоровый.
И быть чувствительным и ранимым рядом с ним совсем не страшно.
