***
Тянь зашел в квартиру в хаотике. День ни к черту. И нет, он не был этим удивлён и даже заранее готовился к подобному исходу. Ведь после любой встречи с отцом его существование превращалось в игру "сдохни или умри".
Кеды сброшены в сторону. В любое другое время они бы отскочили от покрытой плиткой стены и невнятной кучей плюхнулись на пол, но сегодня у него нет сил даже на идиотский бросок. Свет включать не стоит: резанет по белкам, заставляя жмурится, и переносица разразится свежим и ядрёным приступом боли. Спасибо, откажусь.
Да, весь пиздец, Хэ этого слова не побоится, однозначно начался с разговора с отцом. Спасибо, что он состоялся по телефону, дорогой папочка. Я же не стал наивно полагать что ты решишь увидеть младшенького воочию. Такой чести только старший,
удавшийся, сын удостоился.
А затем, словно кто-то его неудачу с поводка спустил. Нажал на грёбанный спусковой крючок. Выстрел не мог не раздаться. Подкравшаяся посреди урока истерика, побег из школы, попытки уехать в пизду во время нервного срыва, затем логическое и даже классическое непонимание своего местоположения, севший мобильник и отсутствие наличных в карманах.
Поэтому он собственно и добрался домой к двенадцати ночи. Ха-х, домой... Каким местом эта не обставленная, словно только что сданная после постройки квартира похожа на дом?
Ноги болят, как будто в них все сухожилия кто-то рвал, медленно так, осторожно. Конечно, попробуй, пройдись с одного конца города-миллионника на другой. А он еще и под дождь умудрился попасть, наверняка на нервной почве к утру простуду хватанет. И джинсы новые в говно: промочил, пока по парку шел. И ладонь болит, шрамы разошлись. Прям день-пиздень и ебучий случай, всё в одном.
Главный вопрос теперь: что дальше? Тяню
ну очень, мать вашу, сильно интересно, что же будет дальше. Как минимум, его на пороге не встречает брат с выражением лица, тонко намекающим на то, что скоро у него появится свежий красный след на щеке.
Значит, либо не звонил узнать о результатах диалога отца с сыном, либо решил забить большой и толстый и остановился штуках на трех-четырех пропущенных. Наверняка, что-нибудь успел настрочить учитель, Цзя забросал тупыми шутками и бесконечными сообщениями по одной букве в каждом, Рыжик...
Блять, Рыжик.
Тянь роняет голову в ладони, издавая при этом пронзительно глухой страдальческий стон. Конечно, можно попробовать убедить себя, что Мо не написал ему ничего за день, и его отсутствия вообще не заметил. Вот только Хэ самообманом не любит заниматься.
Рыжик ему писал. Возможно, даже звонил. Возможно, даже хмурился чуть сильнее обычного, мял кончиком языка углубление в десне возле скола на зубе и нервно проводил ладонью по отросшим рыжим волосам. Возможно, даже волновался.
Брюнет продолжает идти, сжимая руками лицо и разминая кончиками пальцев кожу на лбу. Сначала на кухню, там чайник и зарядник. А лучше кофемашина. Кошмаров ему сейчас явно нахуй не нужно.
Возможно, будь они чуть старше, Мо бы сидел сейчас на этой чертовой кухне, сминал бы пальцы и прижимал зубами нижнюю губу, ждал бы когда Хэ вернется и на автомате набирал знакомые номера с одним и тем же вопросом. Ну или стоял бы у плиты, как обычно, с какой-нибудь посудиной в руках в попытке заглушить стресс механическим процессом готовки.
Вот только Тянь в эту полную горечи фантазию с легким сладким привкусом незримого счастья вообще не верит. И, стягивая вниз веки, открывает глаза с ожиданием увидеть полоску света из окна от ближайшего фонаря на полу. Потому что лампы в комнате выключены, и никого кроме него в комнате нет.
–Хэ, твоего ж папу, Тянь...
Но полоски света на полу почему-то нет. И почему-то лампы включены, и в ноздри бьется терпкий аромат орегано и тимина, и на плитке тенью чужой силуэт, и громкий звук упавшей поварешки на эту самую тень. И почему-то в комнате он не один.
–Ну и где ты шлялся, мудак конченный?
И Рыжий почему-то будто бы взволнованный, и полоска на лбу будто бы глубже, и губы сжаты чуть сильнее обычного, словно для того, чтобы они не дрожали. И под глазами, на мешках, кажется, маленькие красные пятнышки, и ресницы рыжие, кажется, влажные и слипшиеся друг с другом.
И Тяню, почему-то, становится до безумного страшно. И он делает пару шагов назад, плюхаясь на диван и в полнейшем непонимании пялится на стоящего перед собой, ведь, согласитесь, призрака не каждый день увидишь.
–Ты хоть понимаешь, что мы тебя по всему городу днем с огнем искали? Цзянь даже этого татуированного с мотиком притащил. Они уже, блять, может, морги проверяют, а я тебя тут ждать остался–
Рыжий рассерженный, с красными пятнами на щеках и заплаканный. И поварешка всё так же лежит на полу, и что-то, пахнущее орегано и тимьяном всё также кипит в сковороде. И Мо быстро, широкими шагами к нему подходит, наклоняется, несмотря на попытки Тяня увильнуть от его прохладных рук. Хватает за шиворот и старательно вглядывается в глаза, прямо в зрачки. И только сейчас Хэ понимает, насколько у него не затемнено золотистая радужка.
–Просто скажи мне, где ты блять был, а главное, нахуя ушел. Я тебе слова наперекор сука не скажу, только объясни, какого лешего мы из-за тебя сегодня кипятком ссымся?–
У Хэ начинает что-то противно щипать в уголках глаз, начинает зудеть и ворочаться, как разбуженный зверь. И губы дрожат, и веки, кажется, дергаются. Он видит, как собственное искаженное отражение в чужих зрачках испуганно мотает головой из стороны в сторону, по-детски надув нижнюю губу, и как начинают течь по щекам нелепые слезы.
–Эй ты... ты чего? Тянь... зачем плачешь?
Рыжий в ответ хлопает ресницами, и непонимание из его глаз прямо рекой льется. Он проводит языком между губ, морщится, будто бы болезненно, и вдруг хватает его за лицо обеими руками, помещая большие пальцы к краешкам глаз. Вздыхает и стирает ими капельки слез по скулам.
–Ну ты... блядь... Не надо, Тянь, пожалуйста–
Голос у Шаня дает петуха, и только после этого Хэ в полной мере понимает, что он, блядь, плачет и не перед каким-то там хуём из подъезда, а перед Рыжим, перед его малышом Мо. Перед тем, которого еще в подворотне со шрамом нашел и потом выхаживал. Он перед ним реветь не то, что не может, права не имеет. Он ведь должен быть сильным, а сильные не плачут, так, по крайней мере, все детство отец говорил.
–Тупые слезы. Не плачу я! Не плачу...–
Неожиданно для самого себя брюнет вдруг отталкивает чужие руки, съеживается, отворачивается, начинает вытирать кулаками слезы и отчаянно старается не думать. Не думать, не думать, не думать. Тупо заблокировать воспоминания, остановить, нажать на кнопку, тупо стоп!
Отрицать, отрицать и точка. Нет, такого не было, нет, никто в детстве не высмеивал при попытке заплакать, ни из-за кого не душился слезами в подушку, нет. А даже если и да, сейчас всё не так, сейчас всё, блядь, просто замечательно. В конце концов, какие могут быть у мажора с идеальной внешностью проблемы? Ответ простой: никаких проблем!
–Никаких блядских проблем!..
К собственному ужасу, Тянь понимает, что слезы не хотят останавливаться. Что пересилить и убрать их не получается, и что из горла вместо голоса вырывается что-то наподобие болезненных и хриплых стонов. Ни загасить их блокировкой сознания, не попытаться конструктивно успокоить себя самого, ни тупо давить лыбу в надежде, что мозг извернется, да выбросит лишнюю долю положительных гормонов. Ничего у него не получается.
И никогда не получалось. Получается только у сильных, а сильные, как ты, дорогой Тянь, помнишь, не плачут. Сильные не бросаются на могилу матери, не устраивают истерики на похоронах. Сильные могут спасти щенка из речки-ручейка и не утонуть, сильные могут разговаривать с отцом, больше похожим на статую из гипса и запретов, сильные могут перебороть факт осознания собственной никчемности. Сильные, блядь, могут всё.
Вот только ты, Хэ Тянь,
не сильный.
И никого никогда не защитишь
В груди что-то болезненно сжимается, будто бы до размеров атома, а потом резко раздувается, ломая ребра и показывая себя свету целиком, такого, какой есть, омерзительного и отвратительного. Что-то внутри клокочет и ревет, и тихие стоны Тяня этому чему-то вторят. И он вовсе не забывал, о том, что где-то там, за прутьями из страха и мерзости, стоит испуганный Гуань Шань. Вот только простое "убирайся", простое "не лезь ко мне" или "пожалуйста, уходи" он сейчас не в состоянии произнести. Он сейчас в целом не в состоянии как-либо функционировать.
И сердце, кажется, пропускает пару ударов, когда из глаз начинают литься слезы с новой силой. Опустите ему веки, а то зальет соседей снизу.
–Тянь... Эй, Тянь
Голос у Рыжего беспокойный, нервный, боящийся. Услышав его Тянь поджимает плечи чуть сильнее и подтягивает к себе колени. Уходи, уходи скорее, свали, тупица, ну неужели так сложно это понять.
И Тянь хочет сказать: "Уходи"
И Тянь пытается сказать: "Пожалуйста, уходи".
И Тянь почти что говорит: "Свали"
Но получается, почему-то, только "Спаси"
Спаси-спаси-спаси-спасименя
–Ох, Тянь...
Мо, кажется, сам начинает хлюпать носом. И Хэ на долю секунды понимает, что, кажется, он слегка приоткрыл руки, чтобы просто краем глаза зацепиться за чужой силуэт, всего лишь понять реакцию. Но почему-то почти сразу оказывается в объятьях. Неумелых, слегка испуганных, с сильным давлением на спину шершавой ладонью и опасающимися взглядами на дрожащую спину. Таких нужных сейчас объятьях.
–Посмотри на меня–
Вторая рука проходится по затылку. Первый раз неприятно, болезненно. Второй раз более ласково, почти что нежно. Третий и четвертый уже совсем тепло и трепетно. Уже любовно, уже приятно. А вторая водит по спине, и от нее мурашками к сердцу идет что-то согревающее и прекрасное.
И Тянь, слегка осмелившись, поднимает голову. Ровно так, чтобы сквозь вихры челки цепануть его лицо глазами. Ровно так, чтобы сделать, как он попросил.
–Да, я...я спасу тебя. Давай спасать друг друга вместе–
Хэ замирает. Непонимающе пялится на него, даже слегка вытягивается из своего капкана костей и мышц, поднимая шею и расправляя плечи.
А Рыжий улыбается. Плачет, шмыгая носом, вон как слезы по щекам бегут, кажется, блестят даже. Плачет, но улыбается. Первый раз после их знакомства. И глаза без того узкие вообще в две красные припухшие щелочки превращаются, и нос опухает. И видно сколотый зуб, а вместе с ним микроскопические трещинки на губах.
–Только не уходи больше так, блядь, ну пожалуйста. Лучше ко мне приходи, я тебя от всего спасу, правда–
Шань вновь прижимает его к себе, теперь обхватывая обеими руками за спину и старательно вдавливая носом и лицом в правое плечо. Сам головешкой опускается к его, оставляет след из влажных от слез щек на затылке, мажет поцелуем по виску.
–Доверяй мне, ладно..? Я же уже говорил, что буду защищать тебя...
И Тянь вдруг понимает, что ему становится легче. Так осторожно, потихоньку, не задевая и без него поломанные углы и стены, Рыжий словно тоненькой ниткой вытягивает из него печаль. И в груди больше не клокочет и не ревет, и ребра не ломаются, и сердце не болит.
Тянь кивает ему в ответ. Легким движением головы, чуть заметным, но все же чувствительным. Шань одобрительно гладит ладонью по затылку, вжимаясь пальцами в кожу головы. Хэ находит в себе силы приподнять руки и опустить на чужие плечи в попытке обнять: я здесь, я никуда не делся, пожалуйста, давай еще мы немного так посидим, умоляю. Мо поправляется, позволяя чужим рукам лечь плотнее, жмется к нему, ластится. Брюнет постепенно перестает толком отличать, где кончается его тело и начинается чужое: настолько естественно и хорошо сидеть настолько близко и тесно друг с другом.
–Знаешь, я такой слабак
–Это еще почему?
Когда голос вновь становится подвластным Хэ, он начинает с столь тупого признания. Они сидят так, обнявшись, вжавшись друг в друга, минут десять до этого момента, в практически полной тишине. Слышно только, как перестает постепенно кипеть что бы там ни было в сковороде, и словно из другой вселенной гул улицы. Тянь задумывается о том, что, пожалуй, эта квартира из страшных пустых комнат способна стать домом, если разделить ее с кем-то.
–Сильные не плачут из-за таких пустяков
–Тянь, это чушь несусветная
Рыжий осторожно и мягко выбирается из объятий. Приподнимает Хэ за подбородок и долго вглядывается в лицо, наверняка красное и опухшее. А во взгляде у него что-то нежное, такое, какого раньше не было. Ласковое, мягкое. Одним видом внушающее уют и спокойствие.
–Сильные не боятся признать своих эмоций. Мы на три четверти состоим из воды, должна же она куда-то деваться–
Мо вновь проводит большими пальцами возле его глаз, собирая последние капли слез. Подушечки пальцев слегка царапают иссушенную кожу. Немного больно, но приятно. Тянь хмурится и отводит взгляд: слова Рыжего кажутся логичными, а главное, безопасными.
–Так и быть, позволяю тебе утром объяснить, что произошло. Ты пока явно не в состоянии–
Рыжий склоняет голову набок, продолжая оглаживать пальцами каждый миллиметр чужой кожи. Затем ползет ладонями ко лбу, легонько щелкает по тому с подобием самодовольной улыбки: ровно настолько хорошим, какое только может выдать только что плакавший человек. Зарывается пальцами в волосами и скидывает те на глаза, на время дезориентируя расслабившегося Тяня.
–Щас сваргнаю тебе молоко с медом, мне мама готовила в детстве, когда плакал долго–
Он мягко освобождается из его объятий. Слезает с диванчика, разминая затекшие конечности. Подтягивает к себе плед, синий, потрепанный, и накидывает на Хэ. Затем еще раз проводит рукой по волосам, словно оторваться не может, и уходит на кухню.
–Только джинсы сними. Они у тебя все в говне каком-то. Да и кофту тоже. Жрать, кстати, случаем не желаете?
Тянь покорно стягивает одежду, скидывает куда-то в сторону. Закутывается в плед, прячась почти по голову в том. Мотает головой, укладывая ту на диван и смотрит за Рыжим: ждет, когда тот освободится и вернется в объятья.
Шань убирает сковороду в холодильник, достает оттуда молоко, льет в кастрюлю. Сыпет что-то туда из зеленых пакетиков в специями, роется в ящике в поисках меда. Параллельно что-то спрашивает у Хэ: так, по мелочи. Тот отвечает либо запоздалым кивком, либо короткой репликой. Зевает. И без того вымотался, так и еще этот вечерний раунд истерики. Всего семнадцать, а нервы уже ни к черту.
Через пару минут раздается громкая мелодия звонка. Мо отвечает, быстрыми фразами объясняя: "Пришел", "Измотанный, отрубился", "Да вообще дерьма кусок" и "Ложитесь спать, харе нервяк разводить". Затем возвращается к Тяню, понуро опустившему голову после состоявшегося разговора. Молча впихивает кружку и садится рядом, на край.
–Пей аккуратнее, не обожгись
–Угу
Брюнет делает первый глоток. И правда горячо. По носоглотке сразу начинают бежать спазмы. Похоже, с утра польются сопли.
–И чего это ты носом шмыгаешь. Простыть умудрился?
–Угу
Шань смотрит на него исподлобья. Хэ осторожно ставит кружку на край дивана, выпутывается из своеобразного кокона из пледа и накидывает одну его сторону на плечи Мо. Тот пододвигается ближе, прижимаясь теплым боком.
–Опять мне с тобой возится придется
–Угу
–Эх. Чего ради тебя-поганца не сделаешь...
