Пан или пропал.

«Каждый охотник желает знать свою судьбу А каждый фазан не хочет быть в чужой судьбе добычей Он будет один, он не доверяет никому А я один просто по привычке» В ушах предательски зашумело, а следом послышался раздражающий сигнал, оповещающий о том, что наушники разрядились. Но Ран даже не вздрогнула, услышав очередной оглушающий писк. На самом деле, хоть и тело её было здесь, мыслями она пребывала далеко-далеко, где-то на грани между реальностью и сном. Где-то, где была скрыта правда о произошедшем. Но правда та была скрыта за сотнями замков, ключей к которым не подобрать совсем. Прошло чуть больше месяца после того ужасного происшествия в центре Токио, но Хьюга все ещё помнит то опустошение, которое встретило её вместе с капающим дождём и писком прибора. Именно тогда Ран казалось, что она упустила что-то важное. Настолько важное, что сердце неприятно защемило, но, возможно, это был просто побочный эффект от инцидента. Хьюга убрала уже отключившиеся наушники в кейс, когда напротив кто-то уселся. Смотреть на этого «кого-то» было не нужно, Ран и так знала, что Нираги пришёл попрощаться. Кроме него никто и не знал, что собирается делать Хьюга. Кроме него у неё никого и не осталось, если так посудить. Сугуру молчал, глядя на поникшую Хьюгу. На самом деле, она все время после выписки была в таком состоянии, постоянно говоря, что чувствует себя так, словно потеряла что-то важное и дороге, но все было на месте: кот у родителей, все вещи в квартире (уже в чемодане, но разве важны эти подробности?), а Нираги прямо напротив. — Подстриглась… — не спрашивает — утверждает, подмечая слишком резкие изменения во внешности Ран. Волосы обрезания по подбородок и окрашены… в красный? Хьюга никогда не любила этот цвет и не желала даже думать о такой перемене, но сейчас… — тебе идёт. Сейчас с Ран происходит слишком много всего, чтобы не замечать и закрывать на это глаза. Однажды Сугуру уже проигнорировал её проблемы, и привело это к Такаши. Больше не хочется наступать на те же грабли. Нираги тяжело вздыхает и смотрит в окно. Осень… Осень была многогранной и разноцветной, как калейдоскоп, сменяющий оранжевые вихри листвы на голые ветви тоскливых деревьев. Сугуру, как и Ран, не любил осень за её промозглость и резкое похолодание, но сейчас… сейчас они по-настоящему наслаждалась осенним солнцем, тусклым, но согревающим. Ран — потому что это её последняя осень в Токио, а Нираги… потому что это его последняя осень с Хьюгой. Они оба запомнят сегодняшний день на долгие годы, как-то единственное воспоминание, которое наполняет эмоциями и заставляет расслабиться в водах ностальгии. — Я скучала. — зачем-то говорит Ран, хотя изначально в мыслях было другое совсем. В смысле, в мыслях опять был неопределённый светлый силуэт, который приходит в каждый сон так навязчиво, что казалось, Хьюга сходила с ума. — Мы сможем увидеться только через пару лет. И опять… совсем не то, что она желала сказать. — Мне не привыкать. — улыбается и смотрят внимательно. — Ты только пиши мне, хорошо? И Хьюга не выдерживает. Поднимается резко и обнимает. И сердце Нираги падает к ее ногам. Она для него всегда была неприступной, тем недостижимым идеалом, которого он до сих пор не достоин. Сердце болезненно сжимались, но боль эта была сладостной, потому что даже минута в её обществе наполняла тем светом, которого ему не хватало все это время. Потому что Ран была его солнцем, его лучиком, его надеждой на счастливую жизнь. Он никогда не был достоин такой девушки, но ему было дозволено оставаться рядом и держать её за руку, пока она мечтала и влюблялась. Хьюга не могла его полюбить. Даже сейчас. Потому что в сердце её была любовь к другому. Такая непонятная и недоступная любовь к человеку, которого она не знала. Не видела. Не понимала. Он был сгустком светлой энергии в её снах и заставлял бабочек воскресать в животе от одного касания. Они щекотали желудок, заставляя руки дрожать и пытаться дотронуться. Раз… и он исчезал, словно и вовсе не приходил… — Держи. — Нираги улыбается, вкладывая в ладонь Ран выцветший пластырь с улыбающийся волком. Тот подмигивает бедным глазом и ластится к руке, довольно облизываясь. Улыбка сама появляется на лице, а в голове лишь одно: «сохранил». — Он будет напоминать обо мне. Он подмигивает так же, как это делала Ран перед отъездом. Тогда она обещала скоро вернуться и обязательно забрать этот пластырь, но не сдержала обещания. — Спасибо. Они просидели там ещё долго, пока стрелки часов не указали на три часа дня. Тогда-то Нираги в последний раз улыбнулся и ушёл, оставляя Хьюгу одиноко сидеть за столиком у окна. Тогда-то по её щеке скатилась такая же одинокая слезинка. Ран будет скучать по такому Токио. Ран будет скучать по такому Нираги. До вылета осталось всего два часа, а значит пора выезжать в аэропорт. Вызвав такси, Хьюга сделала последний звонок. Чишия медленно брел по улице, задумчиво глядя вперёд. Взгляд замыливался, а впереди виднелся светлый силуэт. Такой знакомый, заставляющий сердце неприятно сжаться. А в голове всплыли мысли о кувшинках. Странные ассоциации с солнцем, печеньем и кувшинками преследовали его все месяцы, после падения метеорита. Это было странно и непривычно. Это заставляло много размышлять и пытаться вспомнить хоть что-то, но выходила, мягко говоря, дерьмово. А когда чье-то тело, выходящее из кафе, врезалось в него, в голову ударило слово. Нимфея. — Божечки, прошу прощения! — восклицает знакомый голос, и Чишия наконец замечает девушку. Она выглядит… такой знакомой. Сердце начинает биться так сильно, что словно жаждет вырваться и упасть прямо в её руки, сжимающие ручку чемодана. — Всё в порядке. — кивает Шунтаро, стараясь выглядеть, как обычно: невозмутимо и совсем не удивлённо. Судя по её взгляду, выходит вполне сносно. И все же, она выглядит слишком знакомо. Даже частичка татуировки, выглядывающая из-под рукава знакома. Чишия отчего-то уверен, что там цветок сакуры. — А… мы нигде не встречались? — она хватает Чишию за рукав, когда тот пытается пойти дальше. Совпадение? Способ подкатить? — Не думаю. — пожимает плечами Шунтаро, сбрасывал руку Ран, оставляя её неловко смотреть ему в след. — Простите…

***

Ран сидела на застекленной террасе с видом на заснеженный лес, кутаясь в пушистый плед, и наконец-то наслаждалась жизнью. Чёрный кофе горчил, приятно обжигая горло, разносят по всему телу тепло. Белоснежный котенок мирно посапывал, уткнувшись носом в татуировку подмигивающего чеширского кота, выглядывающего из-под одинокого цвета сакуры. В холодном свете малыш Ниевэ казался снежным комочком. Волшебно светился. Что-то необъяснимое в душе заставило Ран взять котёнка из приюта, кажется, в Бильбао — туристическом городке Испании. А что-то более объяснимое заставило назвать малыша Ниевэ. Зимний лесной котенок довольно урчал и смело отзывался на свою кличку, бегая маленьким снежным вихрем. Все же… все же сердце Хьюги тосковало по Токио, казалось, что там она оставила что-то важное. Частичку себя, будто. Казалось, что тогда возле кафе, Ран совершила главную ошибку — не настояла на знакомстве с тем парнем. Возможно… возможно, познакомься они тогда, Ран бы обрела что-то, что заполнило бы пустоту в грудной клетке. Но сейчас пустоту в ней Ран пыталась заполнить снежным Ниевэ, горьким кофе и городами Франции. Несмотря на полюбившейся Париж, Хьюга тешила себя воспоминаниями о Лионе. Девушка все ещё считает, что посещение галло-римского амфитеатра было лучшей идеей. Нет, конечно, осознания, что там проходили публичные казни христиан, крайне удручали. Стоило только подумать, что в таком месте заживо сжигали последователей Христа, скармливали их львам или подвергали жестоким пыткам, как бросало в холод, потому что казалось, что она уже видела подобное. Но такого ведь быть не могло, да? Ран в амфитеатре привлекали главный зал с мозаикой Древнего Рима… невероятных размеров. Некоторые экспонаты занимают целую стену… Из размышлений ее вывел телефон, оповестивший о новом сообщении. Отставив чашку с кофе на столик и потянувшись, Хьюга включила телефон, замирая в удивлении. [03.01, 20:34] неизвестный: кажется, мы все же встречались.