поэзия беспризорной весны

Однажды дом с луной, лежащей на крыше, снесут, и от него останется только фундамент, несколько перекрытий и дорожный знак «проезд воспрещён», стянутый со столба. Но это произойдёт не сегодня. Джисон лежит на полу в гостиной, где в сонливости можно захлебнуться. Окна закрыты, потому что утром Минхо предупредил: щиток всё-таки вспыхнул. Так что они захлопнули все двери, заткнули щели в стенах тряпками и носками и решили дожидаться тепла. Ну, или когда Чан вернётся, чтобы починить электричество. Из-за духоты сознание плавится и того быстрее. Полупустой дом неважно защищает и от холода, и от скуки. Спасаются, как могут – Джисон, например, решает домашку Чонина по математике. Монотонное, но увлекательное занятие. Сам Чонин листает книжки со стереокартинками, пугающе кося глазом. У него на запястьях браслеты со съедобными буквами, собранные Феликсом. Где Феликс, известно одному только Богу. И Чану, вероятно, но Чан ушёл самым первым. От него на кухне осталась остывшая каша в кастрюле, кружка с кофейным налётом и пепельница, набитая окурками. — Я спускался попить воды в пять утра, а его уже не было, — припоминает Джисон, теряя «икс». Чанбин, листающий медицинский справочник, гудит: — Кого? — Чана. Из коридора ползёт запах сырых овощей и специй. Это Минхо колдует над будущим обедом. В полдень он вышвырнул немногочисленных жителей с кухни к чёртовой матери, включил радио и теперь слушает какой-то аудиоспектакль, собирая суп из подручных материалов. — Так он на работу ушёл, наверное. — На какую? Чонин роняет книжку на пол. — А хрен его знает, — Чанбин скребёт чуть лиловое веко; в драке прилетело. — У него их три, и ни на одной не платят нормально. По ночам он, вроде, ходит охранником на склад. А утром ездит в порт, помогать с разгрузкой. Так что, скорее всего, туда. Джисон видел Чана всего трижды: в тот первый раз в доме, потом на следующее утро, прежде чем убежать в школу, и ещё через пару дней вечером, когда Чан вернулся со смены, хлебнул чая, толком ни с кем не говоря, и отрубился на диване в гостиной. Из кресла раздаётся протяжный вздох Чонина, что пересмотрел все стереокартинки: — И Сынмина давно нет... С Сынмином Джисон за минувшую неделю так ни разу и не встретился. Он знал, что тот существует: постоянно натыкался на следы его присутствия. Запасные чехлы для очков, странные заколки с висюльками, детские журналы про физику, пластыри, ручки, значки, записки каллиграфическим почерком. Феликс рассказывал: Сынмин их маленькая ведьма. Ласково склабился, когда говорил. Предупреждал – не вздумай заявить такое Сынмину в лицо. Оттого образ становился загадочнее. Чанбин цокает: — Он в школе, закрывает долги. — Потом охотно растолковывает Джисону: — У него сумасшедшие предки. Хотят, чтобы он всегда учился на отлично. Он ещё и к репетитору по физике ходит, и в этот, как его... кружок авиамоделирования, короче. Типа, ракеты строит. Или двигатели? Всякие механизмы, в общем. Он недавно пропустил три недели из-за болезни, так его ебанутая мамаша подсуетилась, чтобы он написал все контрольные, которые прошли без него. Бегает теперь, отрабатывает. А у него средний балл знаешь какой? Четыре и девять. Дурдом, в общем. Таинственная ведьма, конструирующая ракеты и щёлкающая задачки по физике. Что ж, славно, славно. Очень в духе их дома. — Удивительно, что его сюда отпускают, — осторожно замечает Джисон. — Такие родители обычно водят за ручку от двери до двери. Чанбин икающе смеётся. — От входной до директорской, ага. Не думаю, что они в курсе. Они же охренеть как много работают. Видятся только по праздникам, или если Сынмин заболеет. Едва ли он им рассказывает, куда ходит, а то они бы поставили на уши весь город. Они-то думают, что у них не сын, а послушное сокровище. Для послушного сокровища дом, доверху напичканный старым хламом, сломанными игрушками, ржавыми гвоздями в стенах и осыпающейся краской, подходит меньше всего. Зато он подходит для кого-то вроде Чанбина – дикорастущего и свирепого, с твёрдыми костями и мягким сердцем. Таскающегося в затёртых мастерках с чьего-то чужого плеча и единственных джинсах на все четыре сезона. Так Джисон ему и говорит, выводя ответ под уравнением. Ну, немножко другими словами. — Эта куртка знаешь кого застала? — Чанбин смеётся. — Она ещё тебя переживёт! И всех нас переживёт, и конец света. Это мой батя с производства притащил. Он работал на заводе спортивной одежды, там говна не делали. Лет двадцать уже этой куртке. Завод закрыли, отец спился, а тут даже молния не заедает. Вещь! Джисон поправляет футболку. Он в шортах Феликса, носках Минхо, а футболка досталась от Чана, потому что других чистых у них не было. Джисон в ней тонет, но он бы не снял её, даже если бы ему приставили ножик к виску. — Это ты поэтому из дома ушёл? Из-за родителей? То, что у Чанбина непорядок с семьёй – не большой секрет. Он обжил маленькую спаленку на втором этаже, через комнату от Джисона, так что один раз они даже рубились в карты до рассвета, когда обоим не спалось. Мама Джисона была в ночной смене, а мама Чанбина, вероятно, была в хлам пьяна. Её не волновало бы, даже заявись сын домой по частям. Собственно, у них у всех непорядок с семьями. — Да я и не уходил. Я забегаю проверить их пару раз в неделю – ну там, типа, порядок навести, посчитать переломы, оттащить отца от матери. Но мне у них нельзя оставаться, иначе объявится опека со своими судебными бумажками. Я ж поэтому из колледжа и ушёл – они как-то заявились к ректору, попросили, типа, вызвать такого-то такого. Меня, в смысле. Ну я дёрнул через курилку и больше не появлялся. Ещё не хватало в детдом загреметь. У меня мать, между прочим, живая. Джисону рассказывали: перед тем, как окончательно бросить учёбу, Чанбин обчистил школьную библиотеку и вынес десятка два пособий по первой помощи и анатомии человека. Теперь он знает каждую кость на латыни и как бить, чтобы было больно, но не смертельно. Утомлённый однотипными задачками, Джисон откидывает тетрадь. Принимается разглядывать Чонина, от тоски свернувшегося в кресле в ужасающий узел. Завитки волос похожи на овечью шёрстку. В ней спрятаны цветные нитки для шитья. Красные, оранжевые, зелёные. Во дворе валяется Чонинов велосипед – старенький, потрёпанный, с одной звездой, доставшийся в наследство от старшей сестры. От какой-то из четырёх старших сестёр. Когда Чонин подрастёт, он передаст велосипед младшей, если к этому времени в их семье не появится новых кандидатов. — А я бы хотел собаку, — вдруг тянет Чонин. — Русскую борзую или грейхаунда. Знаете, такую тощую, чтобы с ней можно было играть в догонялки или ездить на велике наперегонки. Мы бы держали её в какой-нибудь из комнат, она бы носилась по ночам по лестнице, и мы бы кормили её остатками курицы. — Собакам нельзя курицу, — припоминает Джисон. — Или только кости? Наверное, только кости. Они полые внутри. Вроде бы это опасно. Чанбин гудит: — А я не понял. Тебе Феликса что ли не хватает? Чонин заливисто смеётся. До вечера они играют в нарды, шашки и дурака. Недописанная домашка валяется в углу под диваном. Джисон тасует карты, слушая, как гудят потяжелевшие от холода перекрытия; словно дом стонет от ломоты в костях. Чонин выдирает из книжки страницы и принимается рисовать прямо поверх картинок – фломастерами и цветными маркерами. В комнатах тихо, приютно и гуляет сквозняк. Самое то, чтобы всем вместе молчать. Феликс возвращается в шестом часу, и после этого никто уже не вспоминает о тишине. Он приносит с собой охапку продуктов в тонюсеньком полиэтиленовом пакете-майке, рекламную афишу предстоящего летнего фестиваля и такое количество бодрости, что хватает на пятерых. Первое время Минхо ещё пытается выставить его из кухни, но тщетно, конечно. Феликс, жонглируя хлебом в нарезке, палкой колбасы и пачкой сырных крекеров, прорывает блокаду и оккупирует подоконник. С ним в узенькое пространство набиваются и остальные, так что Минхо просто делает радио потише и просит, ради всего святого, не лезть под руку. На плите что-то зловеще бурлит. Из приоткрытой форточки тянет запахом талого снега. Пепельница, усыпанная окурками Чана, ютится с краешка подоконника, подальше от Феликса. Чтобы не сшиб ненароком. Чонин грызёт сухари, примостившись на полу у батареи. Возле холодильника пыхтит Чанбин, соображая, как бы отвоевать йогурт, у которого скоро выходит срок годности. Холодильник гудит, трясётся и стреляет искрами каждый раз, стоит до него дотронуться. Чанбин подходит так и эдак, то убеждает холодильник, что тот, в конце концов, приличный человек и так нельзя, то зовёт его старой консервной банкой, то грозится сдать на металлолом. Чем дольше Чанбин упирается, тем сильнее гудит компрессор. Джисон наблюдает за этим, скребя столовой ложкой по дну пустой банки из-под варенья и слушая щебет Феликса, чьей язык состоит из пластилина и не нуждается в отдыхе. Они дожидаются сумерек. Отвоёвывают их у солнечного, но холодного дня. Кое-как, наспех обедают (или ужинают?), набивают раковину грязной посудой и вываливаются на крыльцо. Завёрнутые во что попало. Чанбин – в неизменную мастерку, Минхо в ужасающе тонкую ветровку, Чонин в чей-то свитер, Феликс – в жгучий, нескончаемый энтузиазм. Джисон окружён странными детьми странного места, поэтому ему не холодно. — Они тебе не надоели? — уточняет Минхо мимоходом. Джисон улыбается ему – коротко, смущённо. Его рот ещё не привык к такому количеству улыбок, поэтому губы болят. — Совсем нет. Они хорошие. — Это Чанбин-то? — Минхо изламывает бровь. — А впрочем, правильно. Если ты так думаешь, значит у тебя точно что-то не в порядке с головой. Очень полезное качество, если собираешься здесь остаться. Рассаживаются на ступеньках, дырявых от времени. Сухих и прохладных. Феликс тянет Чонина играть в камушки. Джисон разворачивается вполоборота, чтобы поймать причудливый малахитовый взгляд. Минхо и правда похож на принца. Вроде крысиного короля – только кошачий принц. — А если у меня и правда что-то не то с головой? Улыбка Минхо – это порез от солнца на глазу. Что-то яркое и тёплое, от чего не хочется плакать. — Что, всё-таки слышал кого-то ночью в коридорах? — Я серьёзно. — А я тоже. Ещё одно правило, которое Джисон выучил за последнее время: объяснения – это попытка сломать ноги реальности. Здесь никто ни о чём не спрашивает, никто ничего не объясняет, но всё работает. Включая то, что работать не должно по определению. К примеру, стиралка, у которой перерезан сливной шланг. Или здравомыслие. Оно насмерть перекалечено, и так ему даже лучше. Когда Чан появляется на горизонте, поправляя знак «проезд воспрещён», небо уже покрывается фиолетовой коркой. У Чана усталый вид, но он всё равно щедр на заботу: — Вы чего тут расселись? Обалдели совсем? Март на улице. Простудитесь – я с вами нянчиться не буду. У меня работа. Вы бы хоть Чонина во что-то одели, у него же лёгкие. Суета – это сердечный ритм дома.

***

У мышей зубы из мела. Хрупкие, белоснежные. Похожи на лезвия или на швейные иголки. Ими можно и проколоть сердце, и пришить его. Если в пасть засунуть что-то твёрдое – палочку, или столовую ложку, или спицу для вязания, – оно переломится надвое. Хрустнет, рассыплется. Потому что зубы из мела – это ножи, режущие по мясу. У мышей дикий взгляд. Не сумасшедший или жестокий – именно дикий. Бессловесный, но мудрый. Взгляд проклятия, живущего в чаще леса. В нём можно найти ответы, если не испугаться задать вопросы. Вопросы страшные. Всегда – страшные. У мышей лапы в крови. Это не их и не чья-то чужая. Это кровь дома, похожая на смолу. Что-то густое, вязкое. Янтарное. Мыши вытирают её ночами, бродя по коридорам дома с тряпками в руках. Их фартучки в золотистых пятнах, их башмачки затвердели от времени. Они живут здесь так долго, что могли бы делать драгоценные бусы; но они только ходят и трут кровь по углам. В полночь мыши водят хоровод. Хвосты – как верёвки, ими можно ловить товарища, чтобы не потерять и не потеряться. Мыши держатся за лапы, что все в крови, бегут по кругу, пока часы с кукушкой отсчитывают двенадцать ударов. Зловещее число, потому что смертельное. Его принесли в дом из чащи, откуда дом родом, и мыши танцуют, чтобы отогнать смерть. Петь они не умеют, зато умеют считать. Поэтому они отбивают ритм каблучками, кружась под дудочку, которая звучит с чердака. Мыши разбегаются кто куда. Нет ни фартучков, ни башмачков, ни меловых зубов. Только писк; такой громкий, что не слышно, как когти скребут по дощатому полу. У петляющего коридора десяток развилок, и все ведут сами к себе. Кроме одной. Одна ведёт в чащу, найти её – значит положить шею в пасть, полную швейных иголок. Мыши хранят секрет. Джисон ещё не знает, какой, потому что дом – это кладовая тайн и загадок. В нём нельзя верить глазам или на слово, но можно верить в чудеса. Чудеса жуткие – на то они и чудеса. Джисон просыпается на кровати, под которой кто-то скребётся и вертится. Возможно, это бог, возможно, это мыши. Возможно, никто из них и не существует на самом деле, а все они – это сновидение дома, который ждёт, пока часы отсчитают двенадцать. У дома зубы из мела.

***

— И что это значит? — Это значит, что капрон и нейлон относятся к искусственным полимерам. — Погоди, так это разве не волокна? — Волокна. Лавсан и нитрон тоже волокна – вот, видишь табличку? Это всё синтетические волокна. А синтетические волокна входят в полимеры – полимеры делятся на три группы... — Боже, нет, остановись! — воет Хёнджин. — Умоляю, ещё хоть слово, и я за себя не ручаюсь. Будут жертвы! Всё, молчи, пауза, мне нужно передохнуть. Он тянется к бутылке с водой, стоящей на парте. Горячий, словно у него в горле раскалённый полупроводник; он бы и антифриз согласился выпить, если бы предложили. Взгляд до того бешеный, что страшно поднести спичку – взрывной волной может снести город. Класс, маленький и душный, набит трупами. Они живые, шевелятся и немножко похожи на школьников. Тоскливые взгляды бродят по таблицам, развешенным на стенах кабинета, а в коридоре тихо, как в могильнике, потому что по субботам никто, кроме старших классов, в школе не появляется. Хэин устало вздыхает. Её изорванный библиотечный учебник выглядит особенно грустно на фоне всеобщего уныния. — Ты завалишь контрольную, — устало выдыхает она. Хёнджин растекается по спинке стула и выворачивает карманы, нафаршированные заколками старшей сестры. Они одна за другой защёлкиваются на отросших волосах. Хёнджин похож на куклу-вуду с фотореалистичными глазами. И эта кукла говорит: — Не завалю. Я крещёный, ты знала? Со мной Бог, — он прикалывает чёлку к макушке металлической звёздочкой. — Ну или завалю. Подумаешь, проблема. Первый раз, что ли? Хэин качает головой: — Это-то и страшно. Если бы ей поручили измерить по линейке весь мир, она бы завела специальную комнату, в которой хранила бы тетради с результатами замеров в алфавитном порядке. Возможно, она бы даже не стала интересоваться, зачем конкретно нужно измерять мир. Хёнджин с Джисоном не протянули бы и до девятого класса, если бы не Хэин. Хёнджин не протянет до совершеннолетия, если продолжит так на неё глядеть. Джисону иногда неловко, когда он замечает такой вот Хёнджинов взгляд. Как будто он подглядывает за кем-то, обжигающим руки над костром. Хэин царапает стержнем гелиевой ручки разворот тетради. Волосы, убранные за уши, тяжело стекают до самой юбки. Она то и дело поправляет их, но волос так много, что одолеть их можно разве что с ножом. Хёнджин бы не позволил. Бросился бы на лезвие горлом. Джисон, растянувшийся грудью на парте, тихонечко наблюдает, как Хёнджин щурится, словно от солнца, жуёт кончик заколки и бесстрашно погибает. Никто, кроме Джисона, и не разгадал бы, потому что у Хёнджина ни одна эмоция не выглядит, как положено. Он ведь ненавидит порядок. Поэтому на Хэин он смотрит так, будто из-за неё у него воспаляется горло. Хёнджин ловит Джисонов взгляд и подмигивает: — А ты чего такой вялый? Хэин ласково их оглядывает из-за шторы волос: — А ты часто видишь Джисона пышущим энергией? — Обычно он просто без энтузиазма. А сегодня прямо как будто не с нами. Эй, спутник два, — он мягко метит Джисону в подмышку. — Ты ещё на связи? Джисон посмеивается. Хёнджин становится страшно плотным, когда принимается кого-то обожать. Нужны крепкие кости, чтобы его выдерживать. — Мне снился странный сон, — честно признаётся Джисон; а следом сразу врёт: — Про дом, у которого на крыше луна. И про детей, которые там живут. Я был внутри, мне показали коридор, похожий на тропинку, а потом угостили каменными пряниками. Странный сон Джисона – это пятна крови на половицах и бой часов, напоминающий пульс. О таком не говорят мимоходом. О таком шепчут, прижавшись ртом к уху в тёмной гостиной дома. Хёнджин добродушно склабится: — Так себе у этих детей гостеприимство. Кто вообще предлагает гостям каменные пряники? Может, тебя хотели отравить. — Может, у них получилось, — Джисон прячет осколок улыбки в локте. Хэин устраивается щекой на ладони. Её волосы спускаются по плечам, путаются, достают почти до пола. Будто озёрная трава. — А вдруг это вещий сон? — она ловит прядь пальцем, распутывает узелок. — Ну не в прямом смысле, а метафорически. Тропинка это, наверное, что-то про путь. А луна – какой-нибудь символ. Как в мифах, наверное. Я недавно читала историю про Селену. — Гомез? — уточняет Хёнджин. Хэин утомлённо потрошит его взглядом. — Спасибо, что никогда не даёшь повода усомниться в твоих интеллектуальных способностях. Хёнджин щёлкает улыбку, пожимая плечами. Его голова разноцветная из-за обилия заколок. — Такой уж я надёжный парень, проверенный и стабильный. Уйма достоинств, — он отваливается на спинку стула, — Так что там с Селеной Гомез? Хэин даже не пытается его поправлять. — Это античная богиня, персонификация луны. У греков была легенда про неё. Она влюбилась в какого-то пастуха – я забыла имя, – и попросила Зевса исполнить любое его желание. Наверное, надеялась, что они будут вместе. А может, и не надеялась, может, ей просто хотелось что-то для него сделать. Но парень загадал впасть в вечный сон, чтобы никогда не умереть и навсегда остаться юным. Или Селена сама его усыпила? — она задумчиво чешет кончик носа. — В общем, его потом вознесли на небо. В Элиде даже был культ в его честь. Как же его звали..? По-моему, тоже как-то на «Э». У меня было об этом в книжке по истории искусств. Хёнджин бесстрашно уточняет: — А про каменные пряники там никакого мифа не было? Хэин охотно бьёт его по темечку учебником химии, и он восторженно хохочет. В трупохранилище, набитом едва живыми подростками, царствует сонливость. Кто-то играет в приставку, вдавливая кнопки до хруста. Откуда-то пахнет бутербродами с колбасой. Большинству неохота даже ворочать языками, меньшинство не смогли бы, даже если бы захотели. Их страшно поднимать, потому что едва ли они удержатся на ногах дольше пары секунд. Джисон упускает момент, когда Хёнджин вешается на его плечо. Он морщится, пытаясь спрятать улыбку. — Мы после уроков хотим в кино сходить, — Хёнджин почти вгрызается в загривок от избытка чувств, никотиновое дыхание ложится на шею. — На «Затуру». Пойдёшь с нами? Джисон удивляется: — Его ещё крутят? Они с Хёнджином ходили на этот фильм в прошлом году и ещё два года до этого. — Его будут крутить, пока у них там всё оборудование не переломается, — хмыкает. — У них там, по-моему, три бобины: документалка про черепах, что-то чёрно-белое с Мерлин Монро и «Затура». Хочешь, можем сходить на черепах. — А Мерлин Монро? — С нами дама! — многозначительно восклицает Хёнджин. Хэин прицеливается в него пистолетом, сложенным из пальцев. — По-твоему, я не люблю Мерлин Монро? — По-моему, две прекрасные женщины в одном тёмном помещении с закрытыми дверями – это перебор. — Всё-то тебе шуточки, — она закатывает глаза. Хёнджин коварно щурится: — Кто сказал, что я шучу? Джисон! — У тебя всегда были проблемы с выражением своих мыслей словами, — подсказывает Джисон. — Я не смогу, извини. У меня планы. Зубы Хёнджина почти смыкаются на его загривке, но он вовремя успевает остановиться. — Планы? — поражённо переспрашивает. Джисон пожимает плечами, случайно заезжая Хёнджину в нос. — Обещал встретиться кое с кем. Он ничего не обещал, никто не звал его, но он знает: в доме его ждут. Это странное, волнующее чувство. Как проснуться от чьего-то смеха над ухом. Когда Джисон заглядывал в дом последний раз – пару дней назад, – Феликс предупредил: пора доставать резиновую обувь. Это означало – снег тает. Это означало – возвращайся скорее. Хёнджин любопытно прищуривается: — Это кто-то симпатичный? — Ага. Явно симпатичнее черепах, если приходится выбирать, — Джисон сбрасывает его с себя и улыбается. — Хватит нести чепуху. В доме с луной на крыше красота кроется в изъянах.

***

Чонин встречает Джисона у выхода из школы. Всё такой же молчаливый, он придерживает двухколёсный велосипед с грязной рамой и спокойно ждёт, пока старшеклассники обойдут его стороной. Клюквенные щёки, глаза, которые почти никогда не моргают, маленькие ладони на прорезиненных ручках руля. Чонин выглядит непоправимо среди хоровода одинаковых пиджаков, но его это ни капельки не волнует. Джисон чуть не спотыкается, завидев его с крыльца. Хёнджин ловит под локоть, чтобы не навернулся. Врезается взглядом в незнакомое лицо, молниеносно сканирует Джисоново удивление и сам удивляется следом. Вслух уточняет только: — Это и есть твоя черепаха? — Это... мой друг. — Младшеклассник? — Ему тринадцать, — поправляет Джисон. Ему тринадцать, а смотрит он так, будто старше их всех минимум втрое. Хэин даже ёжится. Но голос у Чонина всё равно детский, поэтому, когда он начинает говорить, наваждение рассеивается. — Привет. Феликс сказал, ты забыл у нас шарф. Висок зудит – это Хёнджин влетает туда своим острейшим, молниеносным изумлением. У него миллион вопросов на макросекунду. Он едва удерживает их все за зубами, так что ему скоро разнесёт пасть. — Блин, я... и правда, — Джисон находит собственное обнажённое горло пальцами. — Я думал, я его потерял где-то. Или украли. В смысле, спасибо. — Я его не принёс, — спокойно добавляет Чонин. — Феликс сказал, ты можешь сам забрать, когда заглянешь. Я просто заехал предупредить. Джисон чувствует, как с каждой Чониновой фразой список Хёнджина под скромным рабочим названием «допрос» пополняется на пару пунктов. Его грабля оказывается у Джисона на плече, и Джисон чувствует сигаретное дыхание возле своей щеки. — Так что, Джисон, ты нас познакомишь? Привет, малышня. У него жуткий взгляд. Как у монстра из-под кровати. К счастью, Чонина таким не испугать – он прожил год в компании пятерых необычайных эксцентриков, и у него иммунитет на кровожадные улыбки. Поэтому он говорит: — Я не малышня. Меня зовут Чонин. — И откуда ты взялся, Чонин? — Из дома. — Того, что с луной на крыше? — подначивает Хёнджин. Совсем не ожидает, что ему ответят всерьёз. — Да. Оттуда, — а потом Чонин поворачивается к Джисону, чиркает ладонью по текущему от холода носу и признаётся. — Он мне не нравится. Давай уйдём. Его прямолинейностью можно забивать гвозди. Хёнджин едва успевает начать возмущаться – Хэин хватает за край куртки. У неё хватка гремучей змеи и сверхъестественное чутьё. Девчачья интуиция, наверное. Она мягко настаивает: — Кажется, нам пора. Мы так на сеанс опоздаем. — Так сорок минут же ещ... ой! — Хёнджин дёргается от меткого удара под ребро. Обиженно на неё глядит и тушуется под суровым взглядом. — Э! Блин... Точно. Ну пора так пора... Джисон – если что, звони. Ну, знаешь, если понадобится спасать. В смысле, помощь с поисками шарфа. Ну ты понял. Увидимся в понедельник? Они спешно стукаются кулаками, пока Хэин не успевает утащить Хёнджина слишком далеко (на тот свет, к примеру). Хёнджин не выглядит как кто-то, кого следует жалеть. Если он будет не слишком много курить, вероятно, Хэин его даже пощадит. Проводив их двоих взглядом, Джисон оборачивается к Чонину. Тот какой-то особенно маленький и даже чуточку мрачный. Пружины в волосах такие твёрдые, что почти не дрожат от ветра. И смотрит он до гематом. Интересно, нужно ли ему вообще моргать. — Тебя давно не было, — сообщает он. Джисон поправляет: — Пару дней всего. — Ага. Давно. Ему тринадцать, а в этом возрасте за день можно прожить целую жизнь. Но дело, конечно, не в этом. Поэтому Джисон послушно интересуется: — Рассказывай. Они бредут по старым и грязным улицам их голодного, постаревшего города. Мимо ларьков с выпечкой и салонов сотовой связи. Под низким небом, покрытым сыпью облаков. Велосипед дрожит на разбитом асфальте. В его спицах путаются сухие ветки, жёлтая прошлогодняя трава и солнечные лучи. Чонин толкает его, придерживая за раму, пока вещает с расстановкой радиоприёмника: — Кто-то случайно порвал любимый журнал Феликса. Большая трагедия. Феликс решил покончить с собой, но у него не получилось, потому что оказалось, что на шнурках для обуви повеситься не выйдет, а лучше у него ничего не нашлось. Голодная смерть показалась ему слишком долгой. Он ещё попробовал утопиться, только у нас горячей воды не было, а в холодной он замёрз тонуть. В общем, он планирует умереть от сахарной комы. Он уже вытащил откуда-то нычку с Сынминовыми конфетами, кстати. Чанбин сказал, что это беспроигрышный вариант, потому что, если Феликса не одолеет диабет – его добьёт сам Сынмин, когда узнает, что от его карамелек ничего не осталось. Никто не признаётся, но мне кажется, это Чанбин порвал журнал. Кудри делают Чонина похожим на ягнёнка с мышиным лицом. У его велосипеда заедает звезда, так что каждые три оборота раздаётся характерный «дзынь», под который Чонин непроизвольно моргает. И он продолжает, не обращая внимания на поломку: — Чанбин пообещал притащить в дом тостер. Он хочет наведаться к родителям на днях. Минхо против, потому что в прошлый раз Чанбин собирался забрать оттуда электрический чайник, а в результате его папа чуть не разнёс ему череп микроволновкой. Я его, кстати, видел как-то раз, папу Чанбина. Смешной. Он немножко похож на скутозавра. Ты знаешь, как выглядит скутозавр? Я тебе покажу, у меня есть книжка с картинками, мне сестра отдала на новый год. — Которая из четырёх? — любопытствует Джисон, не знающий ни одну из них. — Джинни, самая старшая. Она недавно закончила этот, как его... Бакла... Балаква... Балаклавриат, короче. Теперь она археолог. — Ого. — Джисон восхищается. — Ей, наверное, нравится работать с ископаемыми. — Наверное, — спокойно соглашается Чонин. — Но мама говорит, что лучше бы она откопала себе нормального мужа, а не занималась всей этой фигнёй. По-моему, Джинни с ней не согласна. В последний раз она сказала, чтобы мама шла к чёрту, и вылетела из квартиры с целой сумкой вещей. Лили считает, в этот раз она уже точно не вернётся. Джисон спотыкается. Дорога неровная, поэтому приходится смотреть под ноги, но получается почему-то только на Чонина, который походя выплетает из завитков какие-то цветные нитки свободной рукой. — Она... ушла из дома? — осторожно переспрашивает Джисон. Чонин потирает мягкое веко костяшкой: — Уже в восьмой раз, кажется. Или девятый? Велик мне, кстати, тоже достался от неё. Мама отдала, когда Джинни убежала в шестом классе. Видишь, тут на подножке ромашки? Джинни купила эти наклейки в канцелярском, который закрылся в прошлом году. Тормози, я устал идти. Он останавливается первым, ныряет рукой в карман ветровки и вытягивает ингалятор. Он тоже в наклейках – звёзды и маленькие лягушки. Похоже на работу Феликса. — Я обычно заранее чувствую, когда мне становится плохо, — объясняет Чонин, встретив удивлённый взгляд Джисона. — Это как будто у тебя... лёгкие маленькие и набиты песком. Просто я не всегда успеваю сообразить. Он глотает лекарство, убирает баллончик обратно в карман, а потом спокойно требует: — Прокати меня. — Я? — чуть не падает Джисон. — Больше некому, — Чонин пожимает плечами. — Мне надоело идти, а задыхаться второй раз не хочется. Я сяду на багажник, а ты будешь крутить педали. И поворачивать, куда я скажу. Джисон на пробу хватается за ручку руля. Такие хлипкие. Чонин глядит на него, привычно не моргая. — Ты маленький деспот, — замечает Джисон. Чонин невозмутимо предупреждает: — Я вас всех перерасту, и вы у меня ещё попляшете. Ты поедешь? Джисон чувствует что-то крохотное и тёплое в горле; такое цепкое, что оно застревает в рёбрах, когда Джисон сглатывает. — Так точно, капитан. Они кое-как взбираются на скулящий велосипед. Тот явно не предназначен для подобных нагрузок. Крепление шатается, как молочный зуб. Джисон пристраивается на потрескавшемся сидении, явно низковатом для его роста, а Чонин обхватывает его за пояс так, словно намеревается выдавить органы. — Только поезжай ровно так, как я скажу, — требовательно напоминает он. — Понял? Джисон серьёзно подтверждает: — Понял, товарищ штурман. Хрустящая рама всхлипывает, когда Джисон отталкивается от асфальта ногой. Цепь пощёлкивает при каждом обороте. Дикое животное, состоящее из двух голов, четырёх ног, педалей, руля и одного невероятно огромного сердца тяжело набирает скорость. Свирепый визг колёс распугивает прохожих. — По-моему, нужно попросить Чанбина смазать цепь, — предлагает Джисон. Он начинает задумываться, такая ли уж хорошая это была идея, только у самого спуска. Но думать там уже поздно. Когда они летят вниз на скорости небольшого автомобиля, оказывается, что вопить до хрипоты не так-то и сложно. Пальцы остервенело вцепляются в руль. В лицо хлещет ветер, разбивающийся о лоб и скулы, куртка норовит соскочить через голову, а уши закладывает из-за визгов. Им необычайно повезёт, если они не убьют сегодня ни одного пешехода. Руки Чонина обхватывает за шею. Не душат, а будто удерживают. Чем сильнее они разгоняются, тем больше трясётся велосипед. Он старше их обоих, наверное. Может даже – вместе взятых. Чонин вытягивается, чтобы лучше видеть, и то и дело вопит Джисону в правое ухо. — Влево! Теперь вправо! Осторожно, там узко! Давай быстрее! Давай быстрее! «Быстрее» – это с полузакрытыми веками нестись по хребту их неожиданно живучего города, лавируя между помрачневших взрослых и уличных кошек со сломанными хвостами. «Быстрее» – это зацепить подножкой чью-то перчатку и с ней умчаться. «Быстрее» – это гром в груди, мелконатёртое горло и искры из глаз, подозрительно мокрые и холодные. Мама была бы недовольна, узнай она, чем Джисон занимается. Как же это замечательно. Они добираются до дома меньше, чем за пятнадцать минут. Взмыленные – оба, хотя педали крутил только Джисон. Наэлектризованный Чонин первым сваливается с багажника – буквально сваливается, вмазывается ладонями в сырую землю, а потом этими же руками хватается за ветровку, чтобы ей утереть нос. Его пошатывает от восторга. Скелет трясётся, как будто Чонина подключили напрямую к источнику питания и дали напряжение четыреста вольт. Он превосходный ребёнок со слабыми лёгкими и сильнейшей любовью к жизни. На удивление бодрый Чан глядит на них, словно они свалились откуда-то с созвездия Цефея. — Вы быстро. Осторожно, не врежьтесь в знак, — предупреждает Чан. — Что с ним? — Он опробовал быструю езду, — отвечает Джисон, вталкивая велосипед во двор руками. — Вы что, никогда не катали ребёнка с ветерком? У Чана в волосах ворочается весенняя прохлада. Они короткие и сухие – под стать погоде. Чан опирается на черенок лопаты, его ноги закованы в резиновые сапоги, а лицо в улыбку. Тёмно-бордовый шарф перекинут через плечо. Он сообщает: — Чонин не любит, когда кто-то садится на его велосипед. Страшный собственник. И ему противопоказаны тяжёлые физические нагрузки – может начаться приступ. Джисон щёлкает подножкой, пристраивая велосипед возле шатающейся калитки. Всё ещё чувствует себя пьяным, поэтому трёт онемевшие щёки и скребёт мокрые от ветра ресницы. Сердце мягко катается по горлу. — Ну, — сглатывает, — мы с ним договорились. Чан посмеивается. — Жди беды. Возможно, он решил, что теперь ты его собственность. Экзальтированный Чонин, шатаясь, несётся к дому. Кажется, от улыбки ему может распороть рот. Ямы под его ногами спешно стягиваются, а не то он бы уже свалился десяток раз. — Он не слишком часто смеётся, — довольно отмечает Чан. — Бережёт вдохи. Ты ему нравишься. — Он мне тоже, — Джисон смущённо кивает, отряхивает штаны от земли и снега. — Феликс сказал, я у вас шарф оставил. — В коридоре висит. Там Минхо готовит жаркое. Не хочешь остаться на обед? Джисон оглядывается на дом. Распахнутая рама кухонного окна елозит туда-обратно. С пыльной шторой играется ветер, и даже отсюда слышен запах лаврового листа. — Он прямо на все руки мастер. — Он жил один с девяти лет. Тут хочешь не хочешь – научишься всё делать сам. Когда мы познакомились, Минхо разве что автомобильный движок собирать не умел. Перекопанная земля двора – мягкая и по-апрельски сырая. Лицо Минхо легко рисуется в памяти – острое, подточенное старым кухонным ножом лицо весеннего принца. Наверное, он рано стал ребёнком холодного марта. — Он не рассказывал, как вы встретились. — А там нечего рассказывать, — Чан выуживает из кармана смятую пачку, вставляет сигарету в рот, прикуривает. — Скучная история. И немного тоскливая. Ты знал, что Минхо же работал мальчиком на побегушках в средней школе? Типа, разносил заказы из каталогов по квартирам и офисам. Косметика, рисоварки, отпариватели для одежды по спецпредложению. Школьники часто таким занимаются, чтобы накопить на какую-нибудь игру, но Минхо нужно было на что-то есть. Официально бы его никто не взял, так что он нашёл местечко с серой зарплатой и согласился оставлять конверты в разных местах, ну, за дополнительную плату. Соображаешь, о чём я? В общем, мы столкнулись, когда Минхо засовывал очередную посылку в щель на заброшке. Было лето, я там, в общем, ночевал тогда. У меня были... трудности с крышей над головой. Я, когда понял, чем он занимается, прихватил за шкирку и взял с него обещание больше на рабочий склад не возвращаться. Он и не вернулся. Зато предложил мне перебраться сюда. Джисон катает мыском грязный камушек. По липкому снегу, смешанному с землёй. Как по чьему-то лицу. — Минхо разносил наркоту? Чан задумчиво грызёт фильтр. У него взгляд не родителя, но старшего брата; и ужасающе огромное сердце. — Да он и сам не знал. Ему ж одиннадцать было, вчерашний младшеклассник. Мельче нашего Чонина. Он просто носил пакеты и оставлял, где скажут. Внутрь велели не смотреть – он и не смотрел. Я ему потом объяснял, что за такие бабки никто обычных курьеров не нанимает, но, по-моему, он не понял. Только сильно позже сообразил, года через три. Дым от сигареты похож на шерстяную нитку. Чан сбивает пепел, встряхивая рукой, а лицо у него такое же серое, как сигаретная бумага. Это от недосыпа. Джисон долго молчит. Пытается представить одиннадцатилетнего Минхо: маленького, наверняка страшно костлявого, в одиночку живущего в пустом доме на два этажа, где зимой можно замёрзнуть насмерть без отопления, а летом нет покоя от насекомых. Где ночная тишина полна звуков. Где можно заблудиться, зайдя в неудачную дверь. Не удивительно, что он готов приютить у себя любую дворнягу. — Да ты не делай такое лицо, — Чан добродушно посмеивается. — Минхо на самом деле страшно везучий. Я его ещё потом и на нормальную подработку устроил, листовки раздавать. Не бог весь какие деньги, но вдвоём можно прокормиться. Я вообще как считаю: если есть, где спать и чем перекусить, то полдела сделано. Остальное решаемо. Проснулся живым – значит, есть шанс всё поправить. Он совершенно поразительный, этот их Чан. Как майский подснежник. Как многолетнее растение, отказывающееся умирать, даже если срубить под корень. Им можно восхищаться, за ним можно следовать, ему можно верить. Но лучше всего, конечно, просто его любить. — Знаешь, я бы остался на обед.

***

Дневной дом не такой таинственный, как обычно, весь страшно ветхий, облезлый, немного покосившийся, но живой. Его суставы – это хрустящие дубовые перекрытия. В нём хранятся звуки, множество разных звуков: голоса, скрипы, чей-то смех, звон керамических кружек, холодильник, ревущий от напряжения, стук кухонной рамы, раковина, захлёбывающаяся мыльной водой. С дневным домом нужно разговаривать. Если проявить немного терпения, он поделится секретом – выцветшей наклейкой с предсказанием или осколком бутылочного стекла, сточенным до мягкости. Джисон думает, что места более пугающего и волшебного в мире не существует. Ещё в дневном доме пахнет подливой и лавровым листом, но это, конечно, скорее исключение. Джисон вваливается в дверь, уворачивается от ветки, ловко выхватывает откуда-то шарф. Сам не знает, откуда тот взялся. Этому приёму его научил Феликс: фишка в том, чтобы ни в коем случае не смотреть, куда тянешь руку. Пространство субъективно. Фантазии – вот, что реально. Да и находить комнаты, оказывается, проще простого. Кухня, гостиная, ванная или кладовка – это всё одна дверь, просто умноженная в несколько раз. Коридор сам приведёт, куда требуется. Его не нужно бояться. По нему нужно гулять, как по вене. И поэтому дневной дом похож на сказку. На жуткую сказку, но с хорошим концом. Минхо стоит у плиты с резиновой лопаткой в руке и мешает что-то в кастрюле. Та старенькая, белая, с исцарапанным дном и стёршимся рисунком на боку. В ней кипит бульонный кубик. Минхо помешивает бурлящие овощи со свиной костью, гоняет по рту конец шейного шнурка, что-то мычит под нос. Он нежный, потому что выспавшийся. На стуле возле стола, подобрав под себя ноги, сидит Феликс. Наэлектризованное создание с аллергией на тишину. Его веснушки бродят по щекам, белоснежная макушка чуть вьётся, а голые плечи похожи на чехлы для ножей. В чьей-то чужой борцовке, явно большой ему на пару размеров, он выглядит и нелепо, и очаровательно. — ...ну и он мне тогда говорит: шёл бы ты типа, по добру, пока все кости целы. Он! Мне! Ты вообще помнишь Китайца? У него же лицо как у воблы. Не очень, собственно, китайское. Я когда его первый раз увидел, подумал, что он дует без продыху. Я, может, и не самый сильный в нашем районе, но хотя бы количество пальцев могу назвать без ошибок. А тут такие заявления! — Так он не китаец, — спокойно отвечает Минхо, выплёвывая камушек, привязанный к шнурку. — Как не китаец? — Так, — пожимает плечами. — Не китаец. У него мама кореянка, из тех, кого депортировали в тридцать седьмом. А отец вообще откуда-то с севера. — А почему его тогда зовут Китайцем? — Потому что Лысый – дебил. Это он его первым начал называть Китайцем, а потом прицепилось. — Н-да... — Феликс скребёт ногтями шею. — Дела. Не зря я ему кирпичом по черепу прицелился. Вытяжка не работает; воздух в кухне густой и влажный. Джисон не удивился бы, узнай он, что она не работает в принципе и вообще никогда не работала. Окно открыто нараспашку, ветер гонит запах с плиты в коридор, а оттуда – по всему дому. Кружевные шторы раздувает, как парус. Они то и дело цепляются за Феликса, и тот из раза в раз от них отмахивается. Маленький и пёстрый. Его хочется обнять, но страшно обжечься. — О, Джисон! Привет, — Феликс, наконец, замечает застывшего в проёме Джисона; тот торопливо стирает нелепую улыбку ладонью. — Ты вернулся? — За шарфом, — кивает Джисон. — Чан предложил остаться на обед. — Через полчаса будет готово, — Минхо накрывает кастрюлю крышкой; прячет под ворот футболки шнурок, улыбается так, что горло становится мягким. — Привет, Джисон. Джисон растерянно замирает. — Привет, — повторяет, и получается в два раза тише. Наверное, нет ничего странного в том, чтобы смутиться перед мартовским принцем. — А где Чанбин? — Джисон тихонько пробирается вглубь. В душной кухне на удивление безлюдно. Феликс потягивается и распахивает руки так, словно пытается обнять весь мир разом, хотя его едва хватит на четверых. — Он пошёл встретить Сынмина на станцию. Это тут рядом, километра полтора. Сынмин далековато живёт, он иногда приезжает на велике, а иногда садится на электричку. Чуть дороже, чем на автобусе, но зато быстрее и без пробок. Чан всё ещё во дворе? Джисон приземляется на место напротив. Стул под ним тяжело вздыхает. Старый, он явно служит дольше, чем производитель мог себе вообразить. Кроме того – весь в царапинах. И царапины даже можно прочесть. — Ага. Он там с лопатой. Что он делает? — Раскапывает клад! — воодушевляется Феликс. В отсутствие Чонина пояснять приходится Минхо: — Роет землю, — он сгружает ложки в раковину, что пугающе булькает. — Мы иногда находим там что-нибудь ценное и потом сдаём в ломбард. Столовое серебро, всякие кольца, иконы. Моя бабушка под конец жизни сошла с ума и взялась прятать всё имущество. Решила, что нет ничего надёжнее, чем закопать. Получилось реально надёжно. Феликс пренебрежительно фыркает: — Не слушай его. На самом деле, это всё проделки дома. Знаешь, кто больше всего вещей нашёл? Чонин. И это всего за год! А знаешь, почему? Потому что всё лучшее – детям. Феликс, который сам едва тянет на пятнадцать, выдаёт фразу с выражением глубочайшей таинственности. Выходит впечатляюще. — И вы прямо всё продаёте? — Да не всё, конечно. Кое-что оставляем себе, в хозяйстве может пригодиться, или так, на чёрный день. Мы в последние четыре года чего только тут не нарыли! За всю жизнь нельзя было столько закопать. — За всю жизнь было нельзя, а мы вырыли за три года, — подначивает Минхо. — Очень правдоподобно. Феликс отмахивается и разворачивается к Джисону лицом, спуская ноги на пол. — Ты не обращай внимания, Джисон, это Минхо только делает вид, что не верит. На самом деле он лучше нас всех знает, что ничего рационального в этом нет. Просто вредничает. Ты думаешь, мы на какие деньги тут живём? — Мы живём на Чанову зарплату, — кидает Минхо. — И на мою подработку. — И на нарытое! — Феликс супится. — Это же половина нашей выручки за год! Скажешь, нет? Минхо молча пожимает плечами. Не оборачивается, но и не спорит. В нём столько секретов, что и половины не разгадать. Больше только у самого дома. — А что, каждый год что-то находите? — искренне интересуется Джисон. Феликс с готовностью кивает. — Каждый год! Особенно много весной. Это, наверное, потому что зимой невозможно копать – снега полно и земля промёрзшая. Компенсация, вроде как. И ещё в начале осени хороший урожай. Прямо само в руки прёт, только успевай подбирать. Джисон подпирает щёку и пытается нарисовать в голове сказочный образ. Пузырящаяся земля, драгоценности, вываливающиеся из оврагов и луж, усыпанный монетами двор. Что-то вроде «Золотой антилопы». И Феликс, плавающий в серебряных безделушках. Но реальность оказывается прозаичнее. В кухне появляется Чан. — Слушайте, вы только не смейтесь, — предупреждает. — Я выкопал самовар. Он здоровый и чем-то покрыт – позолота какая-то или хрен его знает. Выглядит дорого. Заложим или себе оставим? ...их кухня маленькая, но до того набита хохотом, воплями и детьми, что в неё словно влезает несколько планетарных систем. Дети тоже неземные. У Феликса щёки в космической пыли, Минхо похож на циркониевую звезду, Джисон видел млечный путь под препаратами, а Чан мог бы удержать небо, если бы захотел. Они не маленькие, а сверхплотные. Их голоса будут слышны и через сто лет, потому что их предел – это Вселенная, у которой нет конца. Феликс трёт мокрые от смеха веки, хвастается крохотной щербинкой между зубов. И торжествует: — Вот! Я же говорил. — Да что ты там говорил, — улыбается Минхо; он даже не пытается держать лицо. — Это бабушка закопала. — Ага. Бабушка. Пока ждут Чанбина с Сынмином – хлещут чай из пакетиков, грызут магазинные сухари, украшают клеёнку крошками и пытаются решить, что делать с самоваром. Идей множество. Феликс, например, предлагает перетащить самовар в гостиную и использовать и как чайник, и как подсвечник. Здоровый, латунно-никелевый подсвечник. На случай, если (то есть когда) в доме снова пропадёт электричество. Феликса спешно просят помолчать. Но Феликс, конечно, не замолкает, потому что в его активном словаре есть множество слов, и ни одним из них нельзя описать тишину. Пристроившийся к подоконнику Чан неторопливо курит. Его нервная система из вольфрама, поэтому ему нужно что-то пострашнее Феликсова треска, чтобы испугаться. Он только иногда влезает, чтобы отклонить совсем уж впечатляющие идеи – например, завести в самоваре рыбок или приспособить его в качестве кормушки для птиц. Джисон больше слушает, чем говорит. Он очарован. Здесь это получается как-то само собой – достаточно понаблюдать минут десять. Дом напичкан чудесами. Они жуткие и сверкающие, добрые и кровожадные, их не поймать и от них не скрыться, у них есть имена, есть излюбленные фразы и милые привычки (чесать шею в веснушках, жевать фильтр, не прикуривая, кусать камень на шнурке, никогда не моргать, листать медицинские инструкции перед сном...). Дети – это коллекция желтеющих синяков, болезненных воспоминаний, любимых сказок, что можно рассказывать по кругу, личных монстров, загнанных под кровать, мятых футболок, неправильных шуток и огромной любви. Джисон едва к ней прикоснулся, а его вот-вот разнесёт в щепки. В какой-то момент Чонин, рухнувший, судя по звуку, в коридор прямо из потолка, звонко возвещает: — Пришли! И они тут же оставляют разговоры, споры, волнения и вещи. Чан заталкивает сигарету в пепельницу, Феликс оставляет в покое сухари, Минхо сгребает опустевшие чашки, чтобы сполоснуть их в забитой раковине. Минуту спустя в кухне, что едва успевает растягиваться, возникает отряхивающийся Чанбин. За его плечом маячит лицо, отсечённое очками на сверкающей цепочке. — Вы что, — говорит лицо. — Самовар со двора притащили? Сынмин не очень высокий, но какой-то очень возвышенный. Причудливое сочетание. Он звенит, когда двигается, потому что весь чем-то обвешан: брелоки, серьги, фенечки и браслеты, заколки с висюльками, подвески, кулоны и какие-то металлические заклёпки на шнурках. Даже зубы закованы в металл, чтобы можно было щёлкать резиночками для брекетов или цокать дугой. За толстыми стёклами не разглядеть глаз. В нём есть что-то от рыцаря или от чародея – зависит, каким боком повернуться. Феликс правильно сказал: маленькая и странная ведьма. — Джисон, это Сынмин. Сынмин... Суета на кухне приобретает хаотичный оттенок. Сынмина пристраивают за столом, на место Феликса, кружащегося по кухне в поисках чистой посуды. Он наблюдает за мельтешением в сердцевине дома, крутит на пальцах цинковые кольца и молчит. Немножко пугает, хотя лицо у него совсем юное. — Привет, — первым говорит Джисон. Сынмин оборачивается. Острый и необщительный. У него нечитаемое выражение, и от этого становится не по себе. — Привет. А голос будто шорох за стенкой. — Мне про тебя рассказывали. Давно хотел увидеть, какой ты. Сынмин косится, скребёт осторожным взглядом Джисоново лицо, так что веки зудят. Кольца продолжают вертеться, а подвески на шее – солнечно переливаться. На Сынмине наверняка можно гадать. Он долго ничего не произносит, а потом уточняет: — Увидел? — Ага. — Тогда отвернись. Не люблю, когда на меня пялятся. Он как колода карт с предсказаниями – все до единого ответы в руках, только понять ничего не удаётся. Джисон грызёт сухарик с изюмом, наблюдает за мельтешением в доме. Ему неловко – непривычное ощущение. Только не здесь. Чан и Минхо решают, что обедать следует во дворе, потому что места на кухне всем не хватит, и теперь они трое, на пару с Феликсом, снуют туда и обратно, перетаскивая на улицу тарелки, ложки, кружки с целыми ручками, полотенца и пледы, чтобы накрыть ими землю, миски с нарезанными овощами, солонки и перечницы, салфетки в упаковках по сто штук, подсохшие хлебные корки. Чанбин воюет с холодильником. Тот рычит, трясётся, отказывается отдавать пачку сметаны и старую зелень. Чанбин ругается и грозится учинить драку. — Ты похож на солнечное затмение, — вполголоса признаётся Джисон Сынмину. Тот неуловимо хмурится. — В каком смысле? — Не знаю. Мне кажется, ты яркий, но этого почему-то не видно. И ещё на тебя больно смотреть. Глаз не сосчитаешь. Осторожно – Феликс! Феликс проносится мимо, волшебно удерживая над головой блюдо с нарезанной редькой. Вопит: «Побереги-и-сь!», ни капли не сбавляя скорость. Сынмин едва успевает пригнуться. — Феликс! — вздыхает где-то Минхо. — Убьёшь же. Ну а вы чего расселись? Давайте на улицу, там уже почти всё готово. Сынмин, захвати половник. После узости старенькой кухни двор кажется безграничным и ослепительно-ярким. До неба не дотянуться. На сухом клочке земли (прямо над теплотрассой) разложена немногочисленная утварь, громоздится башенка из чистых тарелок и пошатывается кастрюля с едой. Рядом Чан чистит от кожуры огурцы, собирая очистки в целлофановый пакет. Феликс гоняется за салфетками, что норовят разлететься, Чанбин пересчитывает ложки, а Минхо разливает по чашкам тёплый чай. Чонин выступает всем моральной поддержкой и помогает тем, что не решает внезапно начать умирать. — Все здесь? — Минхо шагает взглядом по головам. — Тарелки давайте, буду накладывать. Феликс, да прижми ты их камнем! Блин, надо было радио вытащить. А что, никто не догадался? Ну и ладно, так тоже неплохо. Да сядь ты на место, Феликс, бога ради, у меня сейчас в глазах начнёт двоиться! Они кое-как рассаживаются. Вплотную, так близко, что почти тесно. Плечом к плечу и локтем к мягкому боку. Можно было бы есть из одной тарелки, если бы захотелось. Март ползает по голым лодыжкам, ерошит затылки, кусает щёки. Он пахнет речкой. Влажной почвой, специями на развес. Ветер холодный, но куртки разбросаны по траве и снегу, а вены горячие и болят. Это потому что у сердца температура солнечного ядра. Джисон кладёт руку поверх своего и неожиданно... ощущает его. Как странно. И как волшебно. — Ты в порядке? — Минхо всегда возникает внезапно. — У тебя бледный вид. Он сидит рядом, жуёт соломку из огурца и ослепляет. Такой красивый, что глаза чешутся. Феликс, прозвавший Минхо малахитовым принцем, ёрзает с другой стороны от Джисона и пытается пощупать заколки в Сынминовых волосах. Настырно тянется пальцами. Оттуда раздаются вопли и вот-вот прольётся кровь. — Просто волнуюсь, — признаётся Джисон. — Из-за чего? — По-моему, я не понравился Сынмину, — он подцепляет пучок травы и выдёргивает вместе со страхом. — Я что-то сделал не так? Минхо улыбается. Как будто целует в щёку; аж кожа горит. — Вовсе нет. Дело не в тебе, просто Сынмин не любит новых людей. Знаешь, как он у нас оказался? У детей луноликого дома все истории необычайные. Джисон слушал бы до самой смерти. — Это что-то жуткое? — Да не особо. Скорее печальное. Он случайно сюда забрёл – слонялся после школы в одиночку по улицам. У его одноклассника был день рождения, и весь класс позвали, кроме Сынмина. Они не очень-то его любят. Он слишком много знает, и у него слишком настырные родители. — Он не похож на зубрилу. — А на кого похож? — Не знаю. На колдуна. — Это тебя Феликс надоумил? — Нет. Не совсем. Феликс сказал, что Сынмин – маленькая ведьма. И посоветовал не называть его так в глаза. Минхо ласково щурится: — Ты всё запоминаешь, что говорит Феликс? — Наверное. Так само получается. Не стоит? — Ну почему же. Как раз очень правильно. И ничего не объясняет, конечно же. Потому что объяснения – это попытка сломать ноги реальности. Двор дома – это скопище грязной посуды, криков, глаз и откровений. Разноцветные головы похожи на калейдоскоп. В белоснежной макушке Феликса приютился январь, чёрные волосы Минхо берегут ночь, тёмно-русый Сынмин напоминает яблоко в карамели, а пушистый, но мягкий Чонин – это воспоминание о детстве, которое никогда не умрёт. Сами по себе они маленькие, и только вместе – сверхплотные. Сынмин вещает про школу, умостившись возле Чанбина. Дёргает бусины на запястьях, без конца поправляет очки. Его слушают очень внимательно, потому что иначе не получается. Он рассказывает о физике и о планетарной системе: как возникают галактики, образовываются спутники, умирают звёзды. Чонин приваливается к Чану, и тот сгребает его огромной рукой. Мимо проносятся пригородные электрички. Грохот не пугает, а убаюкивает. — Эй, Джисон, — локоть Феликса возникает под ребром; Феликс говорит тихо, почти шёпотом, чтобы не перебить Сынмина. — О чём думаешь? — О тебе, — признаётся Джисон. — Правда что ли? — Ага. Не веришь? — Верю, — Феликс кладёт щёку ему на плечо. — Я тоже о тебе думал. — И что думал? — Что очень здорово, что ты появился, — он пересчитывает ниткообразные вены на собственном тощем запястье. — И что очень странно, как это тебя раньше не было. У тебя нет ощущения, что ты как будто всегда тут жил? Джисон задумчиво предполагает: — Вроде того. Может быть, мы просто забыли. Может, мы на самом деле уже где-то встречались. В последнее время мне снятся странные сны, и я даже не уверен, не выдумал ли я их. — Про девочку в жёлтом платье? — И про мышей. — Мне тоже такие снятся. И Чану. Не спрашивай, он не расскажет. По-моему, его это пугает. — А тебя? — А я в них верю, — пожимает плечами. — Поэтому мне не страшно. — Эй, пацаны, — рядом возникает Чанбин с по-мартовски алыми щеками и чайным дыханием. — Не сильно мешаем вам? А то там Сынмин рассказывает. Феликс бесстрашно улыбается: — Немножко мешаете. Можно чуть-чуть потише. — Блин, спасибо, что разрешил, братан! И Чанбин набрасывается, бодая криво остриженной макушкой мягкое брюхо. Феликс вопит. Они превращаются в ком торчащих ног и неестественно изогнутых локтей. Сносят чужие чашки, переворачивают опустевшую кастрюлю. Вызывают Чаново моментальное недовольство, но разнять их – это как разжать пасть экскаватора вручную. Ни единого шанса. Они молодые и дикие. У них пластилиновые кости, так что им не страшно сломать ключицу или свернуть чью-нибудь шею. Всё равно затянется, как на собаке. Вымотанный Феликс лежит ухом на животе Чанбина и слушает тяжёлое дыхание. Пересчитывает вдохи. Его недавно затянувшаяся бровь снова наливается алым, он чешет её, диковато улыбаясь. Майка вся в земле и пятнах от помидора. Чанбин гладит его пушистую макушку, весело переглядывается с Чонином, игнорирует мрачный взор Сынмина. Всё в порядке. И все в порядке. — А пошли на озеро? У Феликса никогда не закончатся ни идеи, ни силы. Где-то рядом тотчас вырастает лохматая голова Чонина: — Там лёд сошёл. Я видел, когда из дома ехал. Они все – как один огромный многоглазый зверь, и он синхронно шевелится. Сонливость спадает. Замёрзшие пальцы щупают землю, шеи хрустят, в зрачках вспыхивает. Они дышат через рот, хотя никто ещё даже не встал. — А посуда? — нелепо уточняет Чанбин. Ёжатся, представляя, какую гору работы придётся проделать, чтобы сперва перетащить всю груду обратно в дом. — Да кому она нужна, посуда эта, — неожиданно тянет Чан. — Тем более грязная... У них будто ракетное топливо в венах. Они вскакивают, сытые и дикие, слегка ошалевшие от солнца и специй высококонцентрированные подростки. Громкие, стремительные, со жгучими костями и электрическими суставами. До того живые, что больно. Подлетают и несутся мимо дома, под автомобильным мостом, через парк, через частный сектор, перепрыгивая над ручьями и оврагами. Они пьяные от счастья, потому что бегут быстрее рассвета. Будущее их не догонит. Дорога к озеру – это неровная вена. Узкая, воспалённая и мягкая. Если не следить за ногами, может открыться кровотечение. Джисон запинается, мнёт подошвой траву, грязь, остатки снега. Его кто-то ловит за локоть. Его кто-то любит. И это странно. И это страшно. Но не всерьёз. Едва не поскользнувшись на мокрой земле, тормозят вплотную к озеру. К сверкающему оранжевому блюду, по которому катается солнце. У самого берега волны лижут гальку. Холодные руки с мокрыми пальцами. Молчат и пытаются отдышаться. Счастливые. Кое-как улыбаются, хотя щёки до того красные, что вот-вот лопнут. Феликс падает на землю пластом, спиной на траву, раскинув руки. Ему не холодно, потому что он весь целиком как теплоэлектростанция. Может в одиночку обеспечивать отоплением их пропащий город. У обвешенного побрякушками Сынмина звенит... всё. Он проверяет, не отвалилось ли что-нибудь по пути, но, вообще-то, без толку. К нему столько всего прицеплено, что не пересчитать. Чанбин тяжело пыхтит, а Чан утирает влагу с носа. Минхо придерживается за сосновый ствол. Джисон любуется персиковой рябью на воде, когда Чонин начинает задыхаться. Он маленький, поэтому шума от него, как от мышки. Он кладёт руку на горло, охлаждённое мартовским ветром, поднимает растерянный взгляд. Такой трогательный, что его хочется усадить на цветок. Почти игрушечный. С клюквенными щеками. Он делает вдох, и грудь не раскрывается. — Чонин? — первым соображает Феликс; он торопливо перекатывается на живот, чтобы подняться в один рывок. — Ингалятор. С собой? Это не первый раз, когда тело Чонина пытается убить его, и точно уж не последний. Его лёгкие мягкие изнутри, потому что отекли и набиты слизью. Он захлёбывается. Тихонько, хрупко. Точно бредёт по лесу, спотыкаясь. Хрипит, кашляет, а вдохнуть не может. — В кармане должен быть, — спохватывается Чанбин. — Посмотри в кофте в кармане. Феликс шарит по кофте Чонина, что дрожит и жмурится. Стойко терпит. Ему не впервой, но выглядит всё равно жутко. Феликс ловит его голову ладонями, всовывает в рот ингалятор и нажимает. Проходит секунд пятнадцать, прежде чем Чонин начинает дышать. Так Джисон узнаёт, что пятнадцать секунд – это, на самом деле, очень много. За пятнадцать секунд можно умереть. Или спасти жизнь. — С почином, — Минхо мягко бодает его кулаком в плечо; только тогда Джисон понимает, что тоже не дышал всё это время. — Поздравляю с первым пережитым приступом. Теперь ты действительно часть семьи. Не волнуйся, скоро привыкнешь – такое иногда случается. Никогда не бывает к месту. — Не уверен, что хочу привыкать, — сознаётся Джисон. Минхо посмеивается. — Придётся. Это не так уж страшно, как выглядит на первый взгляд. Иногда заканчивается само по себе. Бери пример с Чонина – ему тринадцать, а он ничего не боится. — Я боюсь мухоловок, — сипло отзывается Чонин, прячущий баллончик обратно в карман. — У них слишком много ног и они противные. Если однажды будущее наступит им на пятки, они свалят его толпой, переломают ему ноги и ускользнут. Джисон и Минхо сидят у воды, слушая щебет Феликса, вздохи Чана и смех Чонина. Джисон щупает свои колени – заживающие и пенопластовые. Синяки уже сошли, а они всё хрустят, будто там заела пружинка. Озеро целует мыски кроссовок. Минхо разглядывает закат, мягко проваливающийся в волны, неохотно моргает, лижет брусничные губы. Он и правда малахитовый принц. — Почему-то мне кажется, что тебе страшно, — говорит он. — Но дело не в Чонине. — Дело не совсем в Чонине, — поправляет Джисон. — Объясни. Джисон вздыхает. У него ни одной подходящей фразы на языке. А тот сухой и чуть-чуть ватный. Как мочалка. Джисон подбирает обломок веточки и принимается елозить им по земле. — Знаешь, я ведь первый раз видел, как кто-то задыхается. Прямо по-настоящему. Мне было лет одиннадцать, когда я впервые подумал, что было бы здорово покончить с собой. Я там... в общем, было непростое время. Я очень хотел с кем-то поговорить, но было стыдно. Как будто я просто на жалость набиваюсь. Типа – ты уж либо делай, либо нечего чесать языком. А сегодня я смотрел на Чонина, и он был таким храбрым, а Феликс держал его за руку, и я просто... Знаешь, что я подумал? — Что? — Что я не хочу умирать, — он жмурится, прячет нос в хрустящих коленях. — Совсем не хочу. И это так... странно. Что со мной? Минхо глядит на маленького котёнка, нацарапанного на влажной земле. Мягким и добрым взглядом. Немного печальным, но влюблённым. В весну, в дом, в перманентно задыхающегося Чонина. В запах старого конденсатора, поселившийся на кухне. В детей, которым снятся странные сны. И в электрическую луну на крыше. Возможно – если очень повезёт, – немного в Джисона. — С тобой всё в порядке, — говорит он; не подбадривает – заклинает. — Мне кажется, у тебя просто очень большое сердце. Оно не помещается. — Минхо? Тот вопросительно мычит. — Иногда мне кажется: я тебя выдумал. Минхо смеётся. Очаровательное создание: с острым лицом и нежным рассудком. — Тогда у тебя очень хороший вкус. Он вдруг цепляет пальцы Джисона своими. Ничего не говорит. Даже не поворачивает головы, только бродит взглядом по персиковому озеру. Джисон боится, что, если посмотрит на него – шею заклинит, и больше отвернуться не получится. А, может, надеется. Под подошвами сырая и липкая земля, а Джисон влип не в неё, а в Минхо. Надо же, как легко это вышло. Они глядят на озеро, позади них Феликс принимается о чём-то спорить с Сынмином, и это, очевидно, надолго. Джисон укладывается подбородком на колени. Обнимает их свободной рукой, прилежно молчит. Наблюдает за остатками льда, что кучкуются у противоположного берега. Так далеко, что будто и не взаправду. Минхо опирается на ладонь за своей спиной. Его мысли нелегко угадать, потому что не ясно, кому они, в сущности, принадлежат. Он слишком давно живёт в доме. От него пахнет лесом. Не от кожи, а как будто бы изнутри. Может, он родился в чаще. Калейдоскоп разноцветных голов не перестаёт вертеться. Сынмин терпит Феликса, Феликс мечется между ним и Чанбином, Чанбин греет озябшего Чонина, Чонин глядит на Чана, которым можно восхищаться, но лучше, конечно, просто его любить. Все они оказались здесь из-за Минхо. А Минхо держит Джисона за руку. Если однажды будущее наступит им на пятки, они прострелят ему висок и оставят гнить на щербатом асфальте. Не побоятся крови. Среди книг и плакатов, среди рисунков цветными карандашами, среди записок ручкой на тканевых обоях, среди покоцанных кружек и старых тарелок, среди странных воспоминаний хранится их прошлое. Они юные, и они вместе. А лучше и быть не может.