поэзия беспризорной весны

Сердцевина кладбища разнообразная. Она пахнет виноградной газировкой и быстрорастворимым кофе из пакетика. Пахнет мятыми футболками. Здесь похоронены DVD-диски, портативный плеер, несколько игровых приставок, тяжёлый ящик компьютерного блока, фантики всех расцветок, набор игральных карт, фотоплёнка, билет в кино, наушники, чьи провода сгрызла кошка, пустая бутылка из-под «спрайта», несколько сборных головоломок, копилка в виде свиньи и резинки. Очень много резинок для волос. Достаточно протянуть руку, чтобы наткнуться на парочку. Хёнджин валяется на кровати, жуёт мармеладную сигарету, потому что обычную дома нельзя. Чёлка прицеплена к макушке заколкой сестры. На футболке красуется выцветший Чаризард, а локоть, некогда празднично переломанный, украшен отметинами гелиевой ручки. Работа Джисона. Ведь когда-то гипс сняли, а Хёнджин так и не отвык носить на коже цветные рисунки. — Во сколько возвращаются твои родители? — Мама после девяти, — Хёнджин хмурится, втыкая в восьмибитный «геймбой». — А отец на вахте. Так что, наверное, в следующем месяце. — А сестра? — У неё там какой-то хмырь. Раньше мамы точно можно не ждать. Они валяются среди смятых одеял, картриджей и открытых упаковок с чипсами. Руки все в сырной посыпке, рты онемели из-за специй. В комнате Хёнджина фиолетовый свет, потому что он не признаёт нормальных светильников. Только гирлянды, монитор компьютера и фитолампы для растений. — Давай музыку включим? — Покопайся под кроватью, там должна быть коробка с дисками. Магнитофон в шкафу. Эта спальня – действительно кладбище. Превосходная могила для развлечений всех мастей. Джисон выскребает из-под скулящей кровати плетёную корзинку, набитую компакт-дисками, и шагает взглядом по названиям. У Хёнджина шикарный вкус. Обычно он делает домашку под альбом «Hysteria» восемьдесят седьмого года и плачет под «Dream on» группы Aerosmith. Но Джисон вытаскивает их любимую классику – Безумный мир. — У Клауса Майне обалденный вокал, — замечает Хёнджин, стоит Джисону вставить диск в магнитофон и щёлкнуть кнопкой. — Но Ули Рот всё равно нравится мне сильнее. Джисон перебирает пластмассовые коробки: — Он у них всего на четырёх альбомах. — И это, чёрт возьми, четыре лучших альбома в истории немецкого рока! На кладбище DVD-дисков и проводов непоправимо темно. Шторы всегда задёрнуты, а дверь – закрыта. Продавленная спинами кровать хранит сотню воспоминаний. Однажды Джисон полчаса пролежал на ней с кровотечением из носа, отказываясь вставать, а Хёнджин не сказал ему ни слова. Потом они вместе сожгли грязное от пятен покрывало на старой стройке. Их мир безобразный и трепетный. Как шрам на брови. Как поцелуй в щёку. Джисон валяется на пыльном матрасе, беззвучно проговаривает слова песни, разглядывает лица аниме-девочек, прилепленные к потолку на прозрачный скотч. У него зудят дёсны. Хочется облизывать их до язв или вгрызться кому-нибудь в рот. Хёнджин откидывает «геймбой». — Давай поболтаем. Он обросший и мягкий, с глазами, похожими на маковую коробочку. Губы сухие из-за сигарет, и Хёнджин жуёт мармеладный фильтр, делая вид, что он – нормальный ребёнок. Джисон любит этот превосходный обман. В Хёнджине нет вообще ничего нормального. — Давай. О чём? — Не знаю. О девчонках? О фильмах? Только не о школе. — Только не о школе, — соглашается Джисон. — Твой отец снова кого-то привёл. Легко догадаться. Хёнджин жмурится. — Какую-то рыжую суку. Мама не знает. Я сказал сестре, она велела молчать. Считает – они сами разберутся. Хёнджину всего шестнадцать, а он уже успел сломать руку, съездить на море, несколько раз влюбиться, выиграть районную олимпиаду по географии и врезать по лицу папе. Поистине выдающийся список. — Может, они и правда сами разберутся. Они же взрослые. — Мама с ним разведётся, если узнает, — тихо выплёвывает Хёнджин. — В этот раз точно. А я не хочу. Хотя он мудак, и лучше бы она его никогда не встречала. Джисон нащупывает разноцветное запястье. Признаётся: — Не лучше. Если бы она его не встретила, не было бы тебя. Это так понятно и так жестоко. Но для Джисона Хёнджин важнее его измученной мамы. Они лежат на старой кровати Хёнджина, висок к виску, держатся за руки и безнадёжно взрослеют. В сердцевине кладбища, что пахнет виноградной газировкой, коробками от компакт-дисков и пылью. Под «Send me an Angel» очень легко плакать. Но Хёнджин только молча скребёт взглядом потолок, жуёт щёки и не ломается. До чего крепкий. — А если бы я поставил Blink-182, было бы не так душевно. — Было бы даже лучше. — Почему? — Мы бы под них разнесли комнату. ...а, может, он просто никогда не был целым. Ведь родители растащили его на субличности, когда ему было двенадцать. Магнитофон гудит, крутя диск. Состоящий из десятка хлипких сочленений Хёнджин щёлкает заколкой на лбу. По его переносице катается лиловый свет фитолампы. В дверную щель тихонько проталкивается толстая Проблема – кошка, которую сестра Хёнджина когда-то притащила с мусорки. — Она такая пушистая, — Джисон хлопает по покрывалу. — Иди сюда, девочка. — Она такая пушистая, что лучше убрать подальше чипсы. А то она как пылесос. Проблема поворачивает к ним одно ухо, шагает мимо кровати, сбивая пристроенную на полу чашку. Имя ей дали неслучайно. — Мне кажется, сестра заберёт её с собой, когда съедет. — Она съезжает? — Она пока не говорила об этом. Но ей двадцать, и у неё есть этот её хмырь. Он директор в автомастерской. Вроде как всё к этому идёт. В предплечье впиваются фантики, когда Джисон шевелится. Он утыкается локтем в матрас и глядит на Хёнджина. — Я тебя не брошу, — серьёзно предупреждает Джисон. Хёнджин падает на спину и смеётся. — Ой, только не начинай. — Пойдём со мной в дом? — Не пойду, — он принимается выдёргивает перья из подушки, неторопливо моргая. — Это твоё место, а не моё. Я правда рад, что у тебя есть друзья там. Ты сильно лучше выглядишь, и я бы даже списал твой счастливый взгляд на наркотики, но под героином не набирают вес. — По-твоему, я поправился? — По-моему, раньше тебя можно было водить в медицинские ВУЗы в качестве анатомического пособия. А сейчас ты начал напоминать человека. Это обнадёживает, между прочим. — Но ты всё равно не пойдёшь? Хёнджин ловит зубами кончик пера. Он похож на ангела, которому ощипали крылья. Вот почему его так легко принять за человека. — Я не хочу. Мне кажется, я туда не впишусь. Да и вообще... мне шестнадцать, Джисон. Художка, репетитор по биологии, портфолио нужно собирать. Ты в курсе, что моя мама хочет, чтобы я поступил на биофак? Если в академию живописи не возьмут. Когда тут всё успеть? — А Чан бы с тобой поспорил. В смысле, насчёт «не впишусь». — Твой Чан, похоже, очень классный мужик, — улыбается. — Передавай ему привет. Но в дом я всё равно не пойду. Джисону вдруг до смерти хочется его обнять. Вцепиться в рёбра, сжать зубы на мягком ухе, пробраться в грудную клетку и прижать щёку к сердцу. Чтобы было влажно, тепло и правильно. Поэтому он удивляется, когда Хёнджин наваливается на него первым. У него в пасти сигарета – настоящая, – но он не поджигает её, а только гоняет по рту. Зажигалка валяется на столе. Хёнджин лежит скуловой костью на животе Джисона и спокойно дышит. Почти как метроном. — Джисон? — М. — Обещай, что всегда будешь моим другом. — Обещаю. И ты пообещай. Что придёшь, если я по-настоящему позову. — Обещаю. Они всего лишь дети, которым важнее любить, чем бояться.

***

В доме висят часы с кукушкой – в них нет кукушки, зато есть маятник с грузиком и музыкальный механизм. Раз в двенадцать часов они бьют так звонко, что из стен лезут призраки. Вечерняя кухня набита звуками. Джисон мысленно перебирает их, прислонившись виском к обоям в цветочек и закрыв глаза. Ему немножко хочется спать, но это невозможно, потому что от Феликса больше шума, чем от грузового танкера. Он носится в свою спальню и обратно. Руки постоянно чем-то заняты: ножницы и листы цветного картона, стаканы-шестигранники, пустая сахарница, малярный клей, чья-то затасканная футболка. Он что-то там затеял у себя в комнате, но не признаётся. — Я начинаю опасаться за его психическое здоровье. — Только сейчас? Два других звука: Сынмин и Минхо. Один пьёт чай из кружки со щенком, которую выиграл по акции в магазине, а другой без конца позвякивает. На его пальцах нет места для новых колец, а шея наверняка ноет от тяжести. К отцовскому свитеру прицеплены булавки. Сынмин поправляет очки, и Джисон слышит, как дребезжит цепочка. — Раньше мне казалось, что у него просто такой характер, — признаётся Сынмин. — А теперь я думаю, что он потихоньку сходит с ума. Минхо отхлёбывает чая: — Так это и есть его характер – потихоньку сходить с ума. Что ж, справедливо. Из коридора доносится неторопливая поступь. Звук четвёртый: Бан Чан. Он заходит на кухню, приносит грязную чашку без ручки и запах курева на футболке. Голос низкий, потому что Чан спал четыре часа кряду. Непозволительная для него роскошь. Он чешет щеку со следом наволочки и уточняет: — Феликс затевает революцию? — Скорее госпереворот, — рассудительно поправляет Сынмин. — В чём разница? — Революция бывает мирная. Чан выдвигает из-под стола табуретку и подтягивает её к окну. На линялом подоконнике ютится набор для его безупречной саморегенерации: зажигалка, синий «Парламент» и стеклянная пепельница. Он щёлкает колёсиком и закуривает. — Дела... Пятый звук: измученный конденсатор, или же Чанбин. Суть одно и то же. Холодильник зловеще трясётся, и вскоре возле него материализуется тот, кому этот грохот снится в кошмарах. — У меня больше нет сил, — с порога заявляет Чанбин. — Я прочитал все инструкции, посмотрел во всех справочных листах. Перерыл пользовательское руководство. Поспрашивал знакомых из слесарки. Ничего! Ни у кого ни единой догадки, почему эта зараза течёт и никак не перестанет трястись по ночам. Из холодильника раздаётся характерный кашель. — Хуже того, — продолжает Чанбин, падая на свободную табуретку возле стола. — Никто даже не может понять, как он вообще до сих пор работает. Джексон сказал: с такими проблемами ему лет десять как место на свалке. Джисон разлепляет свинцовое веко: — Джексон? Он американец? — Он много выёбывается, — отвечает Чанбин; оглядывается на Чана. — Поделись сигареткой? Тот протягивает открытую пачку и зажигалку: — Хоть ты не порти мне детей. — Он старше нас с Джисоном всего на два года, — ворчит Сынмин. — Вот именно. На целых два года! Чанбин затягивается. Пепел летит на клеёнку, но никто не возражает. Вытрут потом. Чанбин мрачно изучает взглядом знакомые лица. — А ты чего такой сонный? — он целится мигающим концом сигареты в Джисона. Тот со вкусом зевает. — Я вчера ночевал у Хёнджина. — То есть не спал? — То есть не спал. — Счастливчики. Вечерняя кухня пахнет чаем с шиповником. Его разливают на пятерых во все возможные ёмкости. Сынмину достаётся заварочная кружка с рыбками, Чанбину – пиала. Джисон довольствуется стаканом. — Давненько он не возвращался, — тянет Минхо, слушая грохот за стеной. — Может, отправить кого-нибудь на разведку? Чан сразу открещивается: — Я не пойду. Я первый раз за неделю чувствую себя живым. От Джисона нет толку, Сынмина нельзя отпускать, потому что он может с перепугу проклясть Феликса, а Чанбина я не отдам. — Я не ведьма, — ворчит Сынмин. Чанбин скребёт бровь: — Кстати, а где Чонин? — Вы не хотите знать, — многозначительно предупреждает Джисон. Все синхронно оборачиваются к нему. Одинаковые глаза на разных лицах. — Джисон, — Чан откладывает сигарету. — Если ты что-то знаешь – говори сейчас. — Разбираться с трупом намного сложнее, — поддакивает Сынмин. Ему несильно прилетает, и он весь звенит. Джисон отхлёбывает из стакана. Делает скорбное лицо и тяжело молчит. Почти доводит Чана до сердечного приступа, а потом раскалывается: — Да в кладовке он. Феликс ему сказал, что можно залезть в стиралку и крутиться в ней, как в карусели. Он уже час не может закрыть изнутри дверцу. Чан выдыхает. Чанбин пускает задумчивое облако дыма и предполагает: — А если у него получится? — Не получится, — спокойно отвечает Минхо. — Она вообще никогда не закрывалась. В их доме нет ни одной целой вещи, но каким-то образом всё работает. Спустя десять минут в кухне материализуется шестой звук: Чонин шлёпает мягкими ступнями в хлопковых носках по полу и поправляет рукава кофты, изорванные в бахрому. На него с любопытством косятся. — Прокатился? — интересуется Чанбин. Чонин шморгает носом и улыбается. — Не вышло. Ничего! Я завтра ещё попробую. В этом не приходится сомневаться. Его усаживают на колени Чанбина за неимением свободных мест. Нужно будет что-то придумать со стульями, мысленно отмечает Джисон. Здесь и до него едва ли было просторно, а теперь так и совсем не протолкнуться. И это в кухне ещё нет Феликса, который в одиночку пожирает половину пространства. Но Феликс быстро возникает. Быстро – во всех смыслах. Он до того стремительный, что болят глаза. — Я сделал нам анкеты, — сходу возвещает. — Четыре штуки! На всех бумаги не хватило, так что решайте, кто останется без своего экземпляра. Необычайное создание. Кровожадный ангел из электричества и зубов. Чанбин задаёт вопрос, который никто, кроме него, не решается озвучить: — Какие анкеты, Феликс? Потому что следом начинается: — В каком смысле, какие? Анкеты дружбы, разумеется! Вы что все, из пещеры вылезли? Ладно Чан, он на работе всё время. Но ты, Чонин? На тебя была вся надежда! На Сынмина я не шибко рассчитывал, всё равно его никто, кроме нас, выдержать не может. Положи руки на стол, Сынмин! Я хочу видеть твои пальцы. Мало ли что ты там затеваешь, может, ты меня сглазишь за мою неисправимую честность. А ты, Минхо? Тоже нет? Боже мой, потерянное поколение... Потерянное поколение в полном составе смиренно терпит и ждёт, пока поток речи иссякнет. Джисон осторожно вставляет, уже предчувствуя, что расплата будет скорой: — Я знаю, что это. У нас девчонки в классе таким занимаются. — Вот! — Феликс торжествует. — Хоть один нормальный человек! Он торопливо рушит на стол стопку самодельных тетрадей. Блоки листов прошиты швейной нитью и вклеены в обложки из цветного картона. От оформления болят глаза – очень в духе Феликса. Внутри тоже ничего не разобрать, и кроме того – ни одна тетрадь не повторяет другую. Феликс инструктирует: — Здесь каждый вписывает информацию о себе. Сюда имя и дату рождения, тут увлечения, ниже секция с дополнительными вопросами. Обратите внимание! Любимых мультфильмов нужно вписать минимум три штуки! Это важно. — Почему это важно? — Джисон прихлёбывает чай, разглядывая. — Потому что потом я на основании этих данных буду покупать всем наклейки на день рождения. Или блокноты с картинками. Короче, отнеситесь ответственно! Чонин, не пачкай обложку. В чём у тебя руки? — По-моему, это гель для цветного, — задумчиво предполагает Чонин. — Но я не уверен. Чан бегло листает страницы. Вид у него заинтересованный и даже немножко воодушевлённый. Он внимательно изучает разворот, силясь разобрать что-то в корявом Феликсовом почерке. — А квадратики вверху для чего? — Это чтобы вклеивать фотографии. Я такое в книжном видел. — Но у нас нет фотоаппарата, — напоминает Сынмин. — И плёнки, — добавляет Чанбин. — И денег на печать, — вздыхает Минхо. Немного озадаченный этим открытием Феликс чешет веснушчатую шею. — Ну, значит будем рисовать. И они действительно рисуют. Прилежно разбирают карандаши и спиртовые фломастеры, передают друг другу тетради, щурятся, прикидывая, похоже ли вышло. Чанбин молчаливо добавляет портретам рога и цитаты на латыни, перевод которых никто не решается спросить, а Сынмин отказывается участвовать в безобразии, так что его изображают с натуры. Минхо долго зависает над вопросом про любимое животное. — Кошки, — поясняет он в ответ на вопросительный взгляд Джисона. — Но ещё мне всегда нравились бурундуки. К моменту, когда они заканчивают заполнять последнюю тетрадь, за окном окончательно темнеет. Пустеет третий чайник чая. До края изведённый Сынмин нервно грызёт ореховое печенье. Чан – на удивление бодрый, – просматривает результаты трудов. Резюмирует: — Блин, а здорово получилось. Он самый старший из них, но ему больше всего не хватило детства. Феликс собирает башенку из анкет. Низенькую – она наверняка весит как целое здание. Они ведь столько всего туда понаписали. Джисон даже не знал, что о нём можно так много рассказать. — Я спрячу в западной комнате на втором этаже. Будем доставать перед праздниками. Все заполнили раздел с подарками? Славно, славно! Чанбин устало лает: — Да посиди ты пять минут спокойно. Варенье будешь? От варенья Феликс ещё никогда не отказывался. Кое-как уместившись в кухне всемером, они лакают четвёртый чайник и смотрят глаза в глаза. Вся семья в сборе. Странная семья – уличная, безродная, не помнящая родителей или ненавидящая их. Они не сироты, но никому, друг кроме друга, не нужны. Их единственный взрослый даже не прописан здесь, а дети не помнят, как произносится слово «мама». Наверное, в этом и есть смысл дома. Дом – значит вместе.

***

Весь апрель они слоняются вдоль озёр, скребут запылившиеся за зиму коридоры, выдувают пузыри из мыльного раствора, теряют вещи, находят вещи, скудно ужинают, играют в прятки и делятся сновидениями. Дом завешан липучками для мух, потому что ударившее тепло обернулось нашествием. К мышам и жукам-солдатикам все уже давно привычны, а вот из-за мух стало невозможно спокойно поесть. На втором этаже пахнет лавандой. Сынминова идея. Они с Чонином делят одну на двоих комнату в конце коридора – окно смотрит во двор. Джисон никогда не заходил к ним. Оттуда через закрытую дверь пробивается такая жутчайшая смесь запахов, что страшно приблизиться. По средам играют в шарады, вечера пятницы отведены для совместного чтения. Читает, как правило, Минхо. Из всех только ему и Сынмину хватает концентрации говорить вслух без запинок по несколько часов, но у Сынмина всегда выходит так тоскливо, будто он декламирует заключение патологоанатома. Минхо приходится отдуваться в одиночку. Дети лежат в креслах, на диване, на полу в окружении подушек, укрывшись затасканным пледом, друг на друге; слушают крайне убаюкивающие версии «Двойника» Ф.М. Достоевского, «Возвращения» Э.М. Ремарка и «Далёкой Радуги» братьев Стругацких. Минхо что угодно может рассказывать, как сказку. В углу гостиной моргает старая лампа в грязном плафоне, оконная рама тихонько поскрипывает, а узор на ковре до того причудливый, что его можно изучать целую жизнь. Джисон без конца водит по нему пальцем, слушая про «Тариэль-2» и Роберта Склярова. Ночи в доме сокровенно-тихие. Полные звуков, но всё равно безмолвные. Шорох в коридоре, немой гул стен, чьей-то трепетный полуночный шёпот, копошение под кроватью и флейта. Её особенно хорошо слышно перед рассветом: если проснуться в одиночестве, но не успеть прийти в себя. Кухня – это их собственная Святая Земля. Маленькая, электрически-жёлтая из-за лампы без абажура, что свисает из потолка, ветхая и уютная. В ней столько всего хранится. Десяток старых кружек, банки с вареньем, неприкосновенный запас сухарей, кастрюля, в которой Чан варит (и иногда сжигает) по утрам кашу, сахарница с затвердевшим песком, коробка растворимого какао, смешные перечницы в виде котят, неубиваемый (к сожалению – обычно добавляет Чанбин) холодильник, несколько шатающихся табуреток и дети. Они стекаются сюда сразу после пробуждения, сонно заваривают чай, желают доброго утра и долго втыкают в окно, скребя опухшие веки. Они рыщут здесь в поисках конфет и новых историй. Они дерут старую клеёнку, слушая чужие сны. Играют в морской бой, расчерчивая поле на обоях. Подолгу сидят на подоконнике. Держатся за руки. Вместе молчат. Где-то в сундуках свёрнуты праздничные электрогирлянды, про которые рассказывает Феликс. И набор новогодних украшений: снежинки из бумаги, жутковатого вида Санта-Клаус, шарики для ёлки, которую наряжают за домом, облезлая мишура, свечи на батарейках. Всё это упаковали и убрали незадолго до появления Джисона, но Феликс обещает: на следующий Новый Год они купят даже больше. Минхо немножко печально вздыхает. К середине апреля погода становится совсем тёплой. Они вытаскивают из сарая, пристроенного к дому, скамейки и расшвыривают их по двору. Земля пахнет сладостью. Чонин без конца валяется на траве, хотя его просят этого не делать, а потом задыхается и глотает препараты. Так безрассудно и так прекрасно. Джисон с удивлением осознаёт, что живёт в доме практически месяц. Уходит и возвращается, приносит мешки ирисок, ночует, потом ненадолго пропадает, бродит по коридорам, смотрит на луну, лежащую на крыше, «бережёт голову» и читает записки на обоях. Каждый день ждёт, чтобы перепрыгнуть через дыры в крыльце, а потом долго разглядывает знак «проезд воспрещён», прежде чем войти. Запоминает всё, что говорит Феликс. И, самое поразительное, – он действительно живёт.

***

Хёнджин закусывает резинку для волос, что зажата в алом рту, пока собирает отросшие патлы и изучает фигуру, пристроившуюся у школьных ворот. — Это и есть та восхитительная девчонка, которой ты очарован? — уточняет он. Джисон устало вздыхает: — Это Минхо. — Я так и сказал. На Минхо истерзанная временем кофта Чана и потёртые джинсы, но он всё равно умудряется выглядеть, как сказочное животное. Вне дома это ощущение только сильнее. Там он сливается с причудливой обстановкой и смотрится почти нормально, а здесь об него можно порезать роговицу, если смотреть слишком долго. — Симпатичный, — неопределённо тянет Хёнджин. — Я бы даже сказал – очень хорошенький. — Это плохо? — Пока не знаю. Но в драку я бы за него не полез. Джисон сдерживает порыв рассмеяться. Они спешно прощаются, потому что Хёнджин всё ещё старательно избегает всего, что связано с домом. Джисон бы расспросил его, но знает: Хёнджин не оценит. Он дорожит своими секретами. Про измены отца Хёнджин поведал только на третий год дружбы, и лишь потому, что налакался маминого вина из серванта. — Значит, это Хёнджин, — вместо приветствия произносит Минхо. Его задумчивый взгляд ползает по Хёнджиновой спине, растворяющейся в толпе одинаковых пиджаков. — Мой лучший друг, — подтверждает Джисон. — Ты не думай, он классный. Просто иногда бывает немного недоверчивым. — Его бьют? — С чего ты взял? — У него длинные волосы. Парням такое обычно не прощают. Джисон улыбается. Он помнит, как к Хёнджину цеплялись в средней школе. И помнит, как Хёнджин притащил в школу сначала мать, а затем – бейсбольную биту. — Он сам кому хочешь врежет. Хёнджин в детстве рукопашным боем занимался – недолго правда, закончил, когда узнал, что после получения разряда могут привлечь, если с кем-то подерёшься. А сейчас он ходит в художку. Хочет поступить в академию после выпуска. — Боже, — выдыхает Минхо. — Нарочно не придумаешь. В школьном дворе немного сыро, но больше шумно. Полупустой рюкзак болтается на спине. Май ещё не наступил, но никто уже не хочет учиться. От классных комнат тошнит. — Так и зачем ты пришёл? — интересуется Джисон, который совершенно не ждал. Минхо оживает. — А. Точно, — он чешет подбородок. — Хотел заскочить в одно местечко, тут, поблизости. Нужен твой совет. Джисон неловко замирает. — Почему мой? — Потому что ты легко распознаёшь волшебные вещи, — загадочно отвечает Минхо. Их город – это измученное, изорванное животное, которое пахнет падалью зимой, а летом неизбежно восстаёт из мёртвых. Необычайный зверь без глаз. Джисон и Минхо бредут к трамвайной остановке, болтая вполголоса. Джисон едва ухватывает нить разговора. У него снова зудят дёсны, и он чешет их, без конца выдавая секреты. О школе, о великолепном переломе Хёнджина, о коллекции компакт-дисков с немецким роком, о красном мамином шарфе. Минхо улыбается. Он похож на рассвет, пойманный в банку. Джисон выкрал бы его себе и никогда не отдавал. — Я не думаю, что ты болен, — признаётся Минхо, когда Джисон заканчивает рассказывать про сандаловый дурман, что обитает в кабинете его психиатра. — Просто ты устал без конца делать вид, будто хочешь, чтобы всё в мире было объяснимо. О, это наш трамвай! Давай шустрее. Они припускают к раскрывшимся дверям. Джисон понимает, что его рука зажата в ладони Минхо, только когда они заскакивают внутрь. — Выходим через три остановки, — сообщает тот, передавая оплату кондуктору. — Пошли в конец вагона? Там пусто. Рельсы грохочут. В старом и потихоньку ржавеющем трамвае душно. Они стоят в хвосте, прислонившись поручням возле окна, разглядывают мягкий от солнца город и держатся за руки. Где-то далеко, в доме, Феликс наверняка ездит по ушам Чанбину, а Чонин вырезает из картона с блёстками бумажные звёздочки, чтобы наклеить их на окно. Здесь, в предсердии безглазого зверя, звёздами набиты трахеи. Аж не вдохнуть. — Наша, — подсказывает Минхо, кое-как сглатывая солнечное ядро. То, что похоже на волнение. Вываливаются из вагона. Даже не смеются; щёки горячие, и смех в них попросту плавится. Минхо отпускает пальцы Джисона, только когда они подходят к подвальному магазинчику – дверь приходится толкать обеими руками. Подсказывает: — Осторожно, тут ступенька. Глазам нужно будет привыкнуть. Он не предупреждает, что дело не в темноте. Магазинчик... изумительный. Набитый серебряными ножами, стеклянными фигурками лошадей, котятами из фарфора, кожаными флягами, картинами размером с ладонь, бокалами, в которых можно разводить рыбок. Здесь столько часов, что он тиканья и щелчков трещит в ушах. Плюшевые игрушки, состоящие больше из пыли, чем из плюша, выглядят уставшими. Некоторым не хватает лап. Джисон чуть не падает, потому что от обилия вещей у него в глазах троится. — Комиссионка, — поясняет Минхо. — Мы сюда сдаём вещи. Феликс называет её лавкой волшебника. Волшебник – белоснежно-седой, тощий и завёрнутый в шаль, – сидит на скрипучем стуле в дальнем углу. Мнёт в челюсти самокрутку и листает газету за 1991-ый. — Это дед Давид. Дед Давид! — тот даже не оборачивается. — Он глуховат. Ему что-то типа лет восемьдесят. Или сто восемьдесят, мы точно не уверены. Комиссионка набита предметами, как старое чучело – ватой. Джисон пробирается по её нутру и боится, что нечаянно унесёт что-нибудь с собой, просто не заметив, как оно прицепилось к одежде. С потолка свисают бумажные гирлянды и мишура. Полки забиты складными мобильниками, проводами и дешёвыми бусами из пластика. — Что мы ищем? — уточняет Джисон. — Что-то для Сынмина. Он плохо спит в последнее время. Я видел его вчера на кухне в четвёртом часу – выглядел он немножко лучше покойника. По-моему, ему снится что-то плохое. В доме никому нет покоя от сновидений. Пытаться найти что-то в этом скопище – это как выкапывать монетку в ворохе октябрьских листьев. Весело, но попахивает бесконечностью. Джисон ползает по шкафам и рассматривает витрины, пока Минхо представляется деду Давиду. Судя по смиренному выражению, Минхо делает это уже раз в сотый. — Он тебя вспомнил? — любопытствует Джисон, когда Минхо возникает возле его плеча. — Он через десять минут снова меня забудет. Так что давай не затягивать. Нарыл что-нибудь? — Вообще-то, да. Он демонстрирует Минхо свою находку: немного пыльную, выцветшую от времени и от солнца, порванную в паре мест; но совершенно очаровательную. Идеально подходящую Сынмину, потому что она состоит из кучи подвесок и ниток. — Ловец снов, — поясняет. — Он должен отпугивать дурные сновидения и притягивать хорошие. У меня такой был в детстве, но Хёнджин его случайно сжёг. — Хёнджин основательно приложил руку к твоему детству, — догадывается Минхо. — Он поднёс к нему зажигалку. Берём? Подарок выкупают за стоимость вишнёвой газировки и упаковывают в школьный рюкзак. По пути назад к дому не замолкает уже Минхо – его историй хватит на целую жизнь. Когда ему было семь, он спас птенца, что выпал из гнезда и сломал крыло. А в двенадцать его одноклассник выпал в окно и сломал шею. Год спустя Минхо и Чан вместе подрабатывали в забегаловке: принимали заказы, разносили тарелки и мыли посуду. Забегаловку разнесли, когда Минхо исполнилось пятнадцать. В шестнадцать Минхо решил перевестись в лицей, чтобы потом проще было поступать. Чан три месяца ходил на родительские собрания, пока комитет не просёк, что он слабо похож на чьего-то отца. — Не знал, что ты учишься. — Я там почти не появляюсь, — признаётся Минхо. — Только сессию прихожу сдавать. Честно говоря, понятия не имеют, как меня ещё не отчислили. Дом, перекошенный и нежный, похож сразу на всё на свете. На пробитую глазницу и шкатулку с драгоценностями. На картинку из детской книжки, вырезанную канцелярским ножом. На дерево, измученное возрастом. На августовский рассвет в пять утра. И на зверя со стеклянными зубами, чья пасть вся в крови и блёстках. — Сколько же он всего пережил, — тихонько выдыхает Джисон. Смотрит на дорожный знак, стянутый со столба, на луну, пристроенную на дымовой трубе. От любви хочется плакать. Минхо соглашается: — Больше, чем ты можешь вообразить. Идём, там Феликс. И Феликс действительно там. Он лежит на скамейке, закинув лодыжку на бедро, месит во рту жвачку и безостановочно трещит. Пересчитывает облака, зажмурив один глаз. Рядом, на свежей траве, валяется распятый потеплением Чанбин. Если он и устал слушать Феликсов щебет, то не подаёт вида. За это ему нужно бы выдать медаль. — О, вы пришли! — Феликс замечает их, когда они скрипят калиткой. — Вы долго. Сынмин посчитал, что вы уже минут двадцать как должны были появиться. — Мы сделали крюк, — отвечает Минхо; они переглядываются. — А Сынмин уже здесь? Феликс загадочно улыбается: — Может быть. А, может, и нет. Что ты ему купил? — С чего ты взял, что я ему что-то купил? — От тебя пахнет лавкой, — легчайше раскусывает. — И от Джисона тоже. Вы заходили вместе? Нам нечего продавать, значит вы что-то покупали. Точно не Джисону – у него всё на лице написано, было бы ясно. И про Сынмина ты наверняка уточнил не просто так. У него разум, похожий на мышеловку. Вот-вот защёлкнется. Чанбин привстаёт на локтях: — Слушай, а если ты такой умный – почему постоянно изображаешь кретина? ...они восторженно сцепляются. Джисон дожидается, пока им надоест грызть загривки друг друга и бодаться лбами. Холодное оружие Феликса – это его кости, а Чанбин может брыкаться хоть до утра, потому что он весь целиком – как титановый доспех. Но они расцепляются через пару минут, взлохмаченные и удовлетворённые. — Закончили? — уточняет Минхо. — Давайте уже, у нас куча дел до вечера. Феликс выплёвывает жвачку вместе с осколком зуба. Его можно опечалить только ядерным ударом или отсутствием варенья на кухне, так что он радостно демонстрирует скол на клыке. — Ворчишь. Только пришёл, а уже ворчишь. Ну же! Или ты теперь улыбаешься, только когда Джисон приходит? Минхо закатывает глаза: — Прекрати нести чепуху. Вместе они помогают Чанбину отряхнуться от травы, а Феликсу – выскрести из снежной макушки песок, ветки и обломки улиточных домиков. Его запястья все в рисунках, добытых из жвачки. Скоро сотрутся. Но до тех пор он – самое цветастное воплощение апреля. Джисон снимает с его спины хлебного жука и вспоминает: — Что мы должны сделать до вечера? — Подготовиться, — отвечает Чанбин. Нисколько не помогает. — К чему? Ответ – ещё более загадочный – следует от Феликса: — К полнолунию. Окончательно сбитый с толку Джисон следует за всеми к входу в дом и предпринимает последнюю попытку: — Что происходит в полнолуние? Глаза, что смотрят на него, полны ответов; этих ответов так много, что ни черта не разобрать. Дверные петли хрустят, когда Минхо отворяет и пропускает всех внутрь. Коридор пахнет чем-то тяжёлым. Не то газом, не то звериными шкурами. Странное сочетание. — Всякая дурь, — неохотно поясняет он. Коротко и бесполезно. Тогда на помощь приходит Чанбин, что отваживает рукой ветку от склеры и внимательно следит за половицами, чтобы те не разбежались. — Давай представим, что иногда в доме происходят странные вещи. Джисон приподнимает бровь. — Иногда? Да тут постоянно что-то творится. — Нет, — говорит Чанбин. — Реально странные. Вот это уже впечатляет. Дом под завязку набит загадками, ответы на которые искать не хочется. Бытовая техника, работающая не благодаря, а вопреки, сновидения, способные искорёжить рассудок, гуляющие из комнаты в комнату мыши с тряпками в лапах, дудочка, которая почему-то до сих пор не увела их. Но уведёт, думает Джисон. Рано или поздно – обязательно. — Не надо, — советует Феликс. — Бессмысленно рассказывать. Нужно прожить. Он говорит то без умолку, то до мурашек. Дом действительно кажется каким-то нервным. Издёрганным. Джисон останавливается возле входа в кухню и кладёт ладонь на косяк – гладит, успокаивает. Древесина на ощупь чуть тёплая и дрожит. Дом щетинится, норовя зажать между трещин пальцы и стукнуть доской по затылку. — Ну чего ты? — шепчет Джисон. — Всё же хорошо. Все здесь. Мягкое ребро, которое почему-то выглядит как створка, слегка шевелится. — Джисон! — раздаётся откуда-то из глубины коридоров. — Можешь подойти на секундочку? Вся их бесславная компания в сборе. Включая заранее утомлённого метанием Сынмина, Чонина, что жуёт клубничные леденцы, и Чана, отпросившегося на день с работы. Те самые забытые дети, которых когда-то не позвали окриком из окна домой, и они сколотили свой собственный. Подготовка к полнолунию превращается в настоящий балаган. Из гостиной намереваются соорудить крепость: такую, чтобы можно быть держать оборону до конца жизни. Феликс натаскивает внутрь подушки и одеяла – вообще из всех спален. Минхо шастает по дому туда и обратно, без конца что-то проверяя. У него руки в пыли и саже, а взгляд такой, словно они как минимум запускают подводную лодку. Чан спокойнее: он неторопливо выключает из сети все электроприборы, слоняясь с сигаретой, заправленной за ухо. Чанбин предупреждает, пробираясь мимо кухни: — Холодильник не трожь. Он нам этого не простит. С ним не спорят, потому что за последний месяц он стал главным специалистом по холодильникам. За провизию отвечает Чонин, потому что Сынмину такое не доверят – он слопает половину, не донеся до комнаты. Он до того любит космос, что взрастил чёрную дыру у себя в животе. Когда Джисон заходит в гостиную, Сынмин сидит на диване среди укреплений из подушек. Во рту зажата ароматическая палочка с тлеющим концом. Сынмин поправляет очки, ползущие вниз по переносице, и уточняет: — Что? Благовония помогают снизить уровень стресса и защищают от негативного воздействия. — И ты ещё утверждаешь, что не ведьма, — вздыхает Джисон. По лицу Сынмина бродят тени. Он будто раздваивается, и дым от аромапалочки вьётся возле ресниц. На него сложно смотреть. Как на срез зеркала. — Сынмин – наш талисман! — радостно возвещает Феликс, занося очередную стопку пледов. — Сынмин, скажи что-нибудь умное. — Если ты будешь так носиться, рано или поздно останешься без глаза, — зловеще предрекает Сынмин. Феликс уворачивается от веточек вербы, сваленных на полке рядом с книгами и сборными головоломками. Задорно смеётся и подмигивает. Его не испугать – можно только разозлить до первой крови. Из-за сладкого дыма кружится голова. По углам рассованы миски с печеньем и крекерами, баночки с вареньем и каштановым мёдом. Чонин делится леденцами. На плите свистит чайник, за которым приглядывает Чанбин. Минхо беззвучно возникает в дверях, на ходу отряхивая руки. — Я закрыл все окна и проверил замки в комнатах. Всё в порядке. Феликс? — Команда почти в сборе, капитан, — салютует тот. — Чанбин щас притащит чай, а Чан закончит с розетками и вернётся. — А где Чонин? — Где-то здесь был, — Феликс шарит по вороху одеял. — Да где же... а, вот! Чонин, вылезай. Из ватной горы появляется вихрастая мышиная голова. И она чихает. — Ингалятор не забыл? — уточняет Феликс. — Славно, славно! Джисон, ты из тех, кому дует или кому душно? Джисон, которого мельтешение и разговоры только сильнее убаюкивают, поднимает растрёпанную макушку. — Чего? — Ты мёрзнешь по ночам? — переводит Минхо. — Ну... бывает. — Тогда пристроим тебя поближе к центру, — Феликс зловеще потирает руки. Через полчаса гостиная окончательно обращается в колдовское логово, в котором царствует жасминовый чай, восковые свечи, неясное бормотание, и пахнет сандалом. Они все смешные и маленькие – в футболках для сна, заваленные пледами и подушками, облизывающие пальцы от крекерных крошек. Все до единой чашки полны. Кресло отодвинуто в сторону, а диван в одиночку оккупирован Чанбином. Они до того разные, что даже Сынмин, так и не снявший ни подвесок, ни серёг, не кажется нелепым. Прелестная компания. Такая странная, что её нельзя фотографировать – только запоминать. — Все всё проверили? — Чан заходит последним и надёжно прикрывает за собой дверь. — Надеюсь, никто посреди ночи не вспомнит, что забыл в спальне счастливую пару носков. Правила помним? Закопанный в одеяла Феликс, что обнимается с Чонином до взаимной асфиксии, вытягивает вверх руку, как флаг. — Джисон не знает правил! Чан кидает прихваченную подушку на одеяло около окна и сам приземляется сверху: — Тогда сообщаю для новеньких и напоминаю стареньким: до рассвета из дома не выходим, в коридор можно высовываться, но не по одному. На звуки не реагируем, двери не открываем, кто бы ни стучался и ни просился. Электричество не включаем. Будет страшно – будите соседа и бойтесь вместе. В гостиной зеркал нет, но если решите выйти в ванную – лучше избегать отражений. И ни во что не вслушивайтесь и не вглядывайтесь. На чердак подниматься запрещено. Джисона пугает примерно весь список без исключения, но цепляется он почему-то за: — А почему на чердак нельзя? — А ты там ещё не был? — Сынмин щёлкает колёсиком Чановой зажигалки и поджигает новую аромапалочку — Там две комнаты. В одну можно заходить, но лучше не ночью, во вторую нельзя никогда. Джисон понимает, что обычно, когда говорят «нельзя» – подразумевается, что причина не имеет значения. Нельзя и всё. И это нисколько не помогает, разумеется. — До полуночи ещё несколько часов, — Чан смотрит на циферблат на запястье. — Давайте дождёмся темноты и начнём. Чья очередь на этот раз? Минхо? Феликс? — Я в прошлый раз рассказывал, — отзывается Феликс. Сынмин кусает конец палочки: — Да как будто тебя в этот получится заткнуть. Феликс восторженно ахает: — Боже мой, Сынмин, какая же ты сука! За это я тебя и люблю. Судя по выражению лица Сынмина, его эта новость не очень-то и воодушевляет. Над ухом Джисона неожиданно возникает Минхо. Он ещё более воздушный, чем обычно. Эхо в эхе. В глазах кто-то прячется. — Не страшно? — осторожно уточняет он. Джисон мотает головой. — Ничуть. И не врёт. Почему-то в закрытой комнате с шестью другими бездомными детьми, нашедшими своё пристанище в старой мшистой коробке на окраине города, чувствуешь себя до ужаса нужным. От запахов клонит в сон. Голова, мягкая и невесомая, будто держится на верёвочке. Вот-вот улетит. В комнате сумрачно, душно из-за свечей и обилия ртов, и слышится скрип дощатого пола. Одеяла мешают отличить собственную конечность от чужой. Джисон нелепо пялится на руку, которая похожа и не похожа на его одновременно. — Порядок? — уточняет Феликс, всплывающий возле другого плеча. По его радужке бродят искры. То ли отражение свечи, то ли веснушки, осыпавшиеся со лба. — Кажется, мне немного нехорошо, — признаётся Джисон; его горло мягкое и слоится. — Мы можем открыть форточку? — Нельзя, — Феликс заботливо гладит по волосам и клюёт в висок. — В полночь всё должно быть закрыто. Не бойся, это скоро пройдёт. В первый раз всех немного мутит. Сынмин, помнится, разревелся и неделю отказывался с нами разговаривать. — Я прокляну тебя, — предупреждает откуда-то голос, смутно напоминающий Сынмина. Феликс смеётся. — Ты же не веришь, что ты ведьма. — Зато ты веришь. Джисона отпаивают тёплым чаем с жасмином, из-за которого щёки становятся только горячее. Он сидит плечом к плечу с Феликсом, перебирает пальцы на чьей-то ладони и слушает колокол, гуляющий по черепу. Это сердце, догадывается он. Надо же, как далеко закатилось. Возле окна курит Чан. Пачка валяется на подоконнике, а пепел он сбивает в жестяную банку из-под содовой. Сигарета во рту ритмично мигает. Чановы руки слишком сильные, чтобы держать сигарету, не ломая её. Джисон глядит на него, а видит человека с медвежьей головой и волчьим сердцем. И почему-то его это совершенно не удивляет. — Тоже заметил? — Феликс жмётся щекой к щеке, его улыбка – как ожог от бенгальского огня. — Он будто хозяин леса. — Хозяин дома, — поправляет Джисон. — Он не хозяин дома, — откровенничает Феликс. — Всего лишь его хранитель. Гляди вон туда. Джисон оборачивается, куда указывает Феликс, и спотыкается растерянным взглядом о Чонина с Чанбином. Они играют в резиночку, натянув ту на пальцы. Молчаливые и сосредоточенные. У Чонина лицо полёвки, а Чанбин выдыхает странный пар изо рта, когда у него не выходит узел. Джисон вцепляется Феликсу в руку. Кажется, идёт кровь. — Это всё по-настоящему? — Зависит от того, что ты называешь реальностью. Только то, что неизменно? В таком случае, детство тоже иллюзия, ведь оно заканчивается. То, что можно увидеть? Или то, что получится доказать? Какой вариант ни назови, всё время выходит, что где-то кроется обман. Джисон сглатывает хвою, набившуюся в гортань. — А что считаешь реальностью ты? — То, чего не получается не бояться. И то, во что неизбежно хочется верить. Стены, некогда ветхие и глухие, превращаются в то, чем всегда и были: ограду еловых лап, окружающих чащу. Подлесок всё ещё пахнет жасмином. Джисон может различить очертания книжного шкафа и кресло, задвинутое в угол. Свечи неспешно горят, но не плавятся. Пол весь завален одеялами, под которыми роятся еловые иглы и скорлупки от шишек. Так странно. Нет, страшно. А значит: по-настоящему. — Поэтому Сынмин плакал? — Джисон не отпускает запястье Феликса. — Он испугался... этого? — Он этого не видит, — вздыхает тот; отхлёбывает ещё чая из кружки со щенком и косится куда-то в сторону. Осторожно. — Почему? — Не знаю, — пожимает плечами. — Он... другой. Как будто слепец, но всё чувствует. Оттого ему только хуже. Ходить в потёмках – это, знаешь ли, ещё то удовольствие. Я бы на его месте умер от страха. Но он справляется, хотя вообще не признаётся, что что-то помнит. Не смотри на него, тебе разнесёт рассудок. Джисон, едва начавший выискивать фигуру, увешанную амулетами, спешно отводит взгляд. Поворачивается в Феликсу, чья кожа будто позолочена. — Неужели ему не хотелось... с кем-то это обсудить? — Он почти никогда не говорит в полнолуние. А обсуждать то, что видел, в другую ночь запрещено. Слышишь? Я не шучу. С таким не играют. Джисон верит. Он позволяет влить себе в рот ещё жасминового чая и робко интересуется: — Чан сказал, сегодня очередь Минхо. Что за очередь? Феликс перебирает в руках шишки и шапки от желудей. Его предплечье липкое от крови, но она не красная, а золотистая. Как ихор. Священная жертва. — Отдавать воспоминание, — разъясняет он. — Мы все это делаем. Твой черёд тоже придёт, но не сегодня. Оглянувшись, Джисон, наконец, находит его. Минхо сидит совсем рядом, умостив подбородок на коленях. Его глаза из малахита, а в волосы вплетён май. Дивное создание. Лес не остерегается его, потому что не чувствует чужеродности. — Всё ещё не страшно? — улыбка у него мягкая, когда он поворачивает голову к Джисону. Щека ложится на коленную чашечку. Джисон хочет расплакаться, но вместо этого только любуется. — Почему ты почти такой же, как и всегда? Это обман? — Это обман, — соглашается Минхо. — Тогда какой ты на самом деле? — Такой, каким ты меня видишь. И в этом ужасающем ответе заключается вся суть. В ушах всё ещё шумит. Голова уже крепко держится на шее, но шею Джисон находит с трудом. Он щупает её, испытывая лёгкое онемение в пальцах, и только окончательно теряется. Вместо этого сам тянется за чашкой и делает новый глоток. Неба не видно. Вместо него – странная чернота, покрытая сверкающей пылью и завешенная сосновыми ветками. Верба врастает в пол. С дивана, на котором лежит Сынмин, раздаётся причудливый перелив звуков, напоминающий не то звон стекла, не то треск костей. Туда Джисон не смотрит. Он весь горячий, но всё равно плотнее укутывается в одеяло. — Пора, — лает Чан. — Почти полночь. Сползайтесь все ближе. Слушаются беспрекословно. Они кучкуются в сердцевине чащи, что обманчиво напоминает гостиную. Сталкиваются локтями и путаются лодыжками. Чонин без конца вертится. Чанбин греет воздух раскалённым дыханием. У него кровь горячее кипятка. Можно устроить пожар, пролив хоть каплю. — Минхо? — от Феликса столько света, что Джисон невольно жмурится. Ему выжигает роговицу. Но Минхо глядит как ни в чём не бывало и кивает. — Все готовы? — интересуется он. — Ну тогда слушайте... Всё началось с девочки. С девочки, которая не боялась леса, и её ручного льва. Льва звали Йехоханан. Он был маленький, потому что в лесу большим львам было тяжело, и огненно-рыжим. Разумеется, из-за окраса его легко было заметить, но лев хорошо умел охотиться и говорил на пяти языках. Ещё он великолепно считал до семидесяти. Как звали девочку, никто не помнит. Они познакомились, когда девочка уснула на поляне. Собственно говоря, они только тогда и виделись – когда она спала. Почему-то, пока девочка бодрствовала, ей никак не удавалось встретить в лесу ни одного льва. Взрослые утверждали, что в этих лесах львы не водятся, но уж девочка-то знала, что это не так. Между ними быстро завязалась дружба. Девочка сразу понравилась льву, потому что у неё была самая добрая на свете улыбка и замечательное жёлтое платье. Так что выходило, что они очень подходили друг другу по цветам. Лев объяснил ей, что он, собственно, не совсем лев, потому что его прабабка была Ехидной, а отца никто не видел. Возможно, его и не было никогда. Льва это не расстраивало, ведь его вырастила лесная чаща, и отец ему был не нужен. Когда лев был маленький, он лакал молоко, что стекало с деревьев. Поэтому у него были зубы из мела. Время шло, а дружба девочки и льва только крепчала. Они встречались каждый день, а раз в месяц девочка садилась льву на загривок, и он уводил её в лес, куда людям обычно не было дороги. Это был необычный лес. По нему бегали зайцы с рогами и летали птицы с человеческими головами. Именно у них лев научился языкам. Он просил девочку не слушать их песен, потому что из-за них она могла умереть от тоски или забыться от счастья. Однажды девочка пришла на поляну и сказала льву, что больше не сможет приходить. Ей было почти семнадцать, и родители нашли ей жениха. Девочка объяснила, что ей придётся выйти за него замуж и уехать с ним далеко-далеко от леса. Она не хотела уезжать. Но её родители были немолоды и, наверное, скончались бы от горя, если бы она убежала.

Тогда лев, опечаленный этой новостью, обнял её хвостом и попросил сходить с ним в лес в последний раз. Девочка согласилась. Она села на его спину, и они побежали.

Они бродили вместе по лесу несколько дней или, может, даже недель. Времени в лесу не было, поэтому девочка не могла сказать точно. Она собирала ягоды, а лев приносил перепёлок. Поскольку он был маленький, ему легко было ловить мелкую дичь.

Когда в лесу взошла луна, лев сказал, что им пора возвращаться. Девочка снова села на его спину, и они вернулись на поляну. Оказалось, прошло всего полдня: на поляне смеркалось. Девочка обняла льва и заплакала, ведь ей совсем не хотелось с ним расставаться.

Сердце льва тоже страдало. Он не хотел расстраивать девочку ещё сильнее, а потому выплакал лишь одну слезинку. Она скатилась по его морде, упала на землю, застыла и превратилась в камень. Это был волшебный камень – он мог вернуть своего владельца к тому, кто подарил ему его, где бы тот ни находился. Лев объяснил, что когда девочка захочет вернуться, камень приведёт её обратно. А до тех пор Лев будет ждать.

Годы шли. Лев гулял по лесу в одиночестве, но никогда не забывал девочку. Девочка тоже всегда помнила про льва. Она выросла, родила детей, а затем состарилась. Ей очень хотелось вернуться, но она боялась бросить сначала мужа, а потом и детей и их детей. Когда она поняла, что скоро умрёт, то сняла камень и решила отдать его сыну своей дочери, чтобы однажды кто-то из её потомков смог бы найти льва вместо неё.

А затем она умерла. Одетая в жёлтое платье, которое так любил её друг. Она прожила долгую жизнь, полную удивительных событий, и жалела лишь о том, что перед смертью не успела обнять своего льва.

Комната мигает. По ней летают светлячки, выбравшиеся из свечей. Запах сандала и жасминового чая вьётся под потолком. Мягкие рассудки катаются по черепным костям, будто те – мисочки, полные лимонных конфет. Феликс тихонько вздыхает. — Это какая-то грустная история. Минхо ловит светлячка в ладонь: — Почему? — Получается, девочка так больше и не встретилась со львом? А что насчёт её внуков? Она хотя бы объяснила им, как пользоваться камнем? В кружке плещется отражение луны, утопленное в чае. Электрический свет немного рябит. Джисон держит чашку прямо возле носа и внимательно слушает, потихоньку обретая ощущение времени. — Мне кажется, они всё-таки нашли друг друга, — признаётся Минхо. — Просто немного не тем способом, каким предполагали. Лес ведь был необычный? И девочка встречалась со львом, только когда спала. Я думаю, после смерти она снова оказалась на поляне, а лев забрал её оттуда. И с тех пор они больше не расставались. Феликс принимается задумчиво барабанить по половицам. Они чистые и немного скрипят. Джисон клюёт носом, разглядывая кончик сигареты, тлеющий в зубах Чана. Чан чешет щёку и признаётся: — А, по-моему, отличная история. Только я не уверен, что хоть что-то понял. — Это нормально, — ласково вздыхает Минхо. — Это ведь воспоминание, а не притча. Передайте печенье. Скопище одеял и подушек начинает копошиться. В сердцевине гостиной, что обманчиво напоминает чащу, тепло и тихо. Сынмин тушит аромапалочку о чайное блюдце. Джисон глядит на него, и у него болят глаза, но сознание не расходится. Облизывающий сверкающее запястье Феликс улыбается. — Тебе лучше? — Минхо подсовывает Джисону свою чашку, потому что кружка Джисона, оказывается, почти пуста. — На, глотни. Станет легче. Джисон отпивает, и легче действительно становится. Он сидит, прислонившись плечом к боку Минхо. Мягкий и вымотанный. Шея, наконец, обретает плотность, а руки снова становятся руками, и их легко отличить от чужих. Пульс зашкаливает, но, по крайней мере, сердце на месте. Джисон нащупывает его сквозь рёбра. — Это же было не твоё воспоминание. Дыхание Минхо неожиданно вплетается в макушку. Джисон чувствует его губы на своём виске. И не отворачивается. — Это было не только моё воспоминание, — поправляет Минхо. — Но никто и не говорил, что отдавать нужно собственные. Это воспоминание досталось мне в наследство. Джисон прикрывает глаза. Он может уснуть за мгновение, если не будет говорить. — И кто эта девочка? — А ты как думаешь? — Мне кажется, я знаю, — признаётся Джисон. — Просто было интересно узнать, прав ли я. Минхо осторожно целует его туда, где катается пульс. — Ты прав. — Здорово. Ничего, если я усну на тебе? Мне кажется, я сейчас выключусь. Он не слышит, что отвечает Минхо, потому что сон погребает его одним щелчком. Оглушающая и лёгкая лавина. Джисону снится Млечный Путь и одинокая планета, зависшая посередине космоса. Она растерянно вертится то сюда, то туда. Не знает, в какую сторону ей многотонно нестись. Она то расширяется до размеров галактики, то сужается, пока не становится стеклянной бусиной; но в основном, конечно, боится. И хочет заплакать, но у неё нет глаз. Потом приходит девочка – жёлтое воздушное платье и сердце такое огромное, что не помещается в грудь. Что хватит на двоих. Девочка сжимает в маленькой руке дудочку и гладит планету по полюсу. Девочка на вид меньше Чонина и больше вселенной. Она целует планету в экватор и принимается играть. И планета несётся за ней, будто крыса за дудочником из Гамельна. Привязанная за ниточку. Сверкающая, словно звезда. Когда Джисон просыпается, он всё ещё слышит свирель. Чернильно-чёрное небо виднеется в крохотном квадратике окна. Во сне начинал задыхаться Чонин – заглотил ингалятор, не приходя в себя, – но Джисон проснулся не из-за этого. Кто-то стучится в дверь из коридора. Полусонный Джисон пересчитывает головы: семь штук, включая него. Все здесь, и все спят. Кто-то очень отчётливо стучит в дверь, и почему-то Джисону не страшно. Время ещё не пришло. Он закрывает глаза и снова ложится щекой на живот Минхо. Девочка перед сном целует его в экватор.