поэзия беспризорной весны

Сновидение первое: мальчик бредёт по лесной тропе, пробираясь между кустами шиповника и невероятно живой темнотой. У него светлая кожа, светлые волосы и светлые ресницы. А глаза такие чёрные, словно их вообще нет. Руки расцарапаны ветками, рот – это разрез, аккуратно подправленный остреньким лезвием. Мальчик невысокий, но убить его не получится. Даже если переехать на локомотиве. Лес, который клубится вокруг, полон глаз, что смотрят из травы и сосновых шапок. Это разные глаза, и они принадлежат разным существам. Лапы, головы и хвосты смешаны в причудливых пропорциях. Под одним из кустов свернулась лисица, чья пасть похожа на тёрку из-за обилия зубов, а три пары ушей безостановочно вертятся. Лисица равнодушно приподнимает потемневшую, будто обгорелую морду, когда мальчик проходит мимо. Здесь полным-полно всякой чертовщины. Детьми никого не напугать. Мальчик ничего не говорит, потому что не знает слов. Зато он знает, кого можно не бояться, а от кого стоит держаться подальше. Лес – это утроба, которая его выкормила. Она же попыталась его сожрать, но он успел стать сильнее прежде, чем зубы сомкнулись на горле. Тропинка узкая, ведь широких здесь не бывает. Нечто, отдалённо похожее на сову исключительно наличием крыльев и перьев на них, пролетает мимо. Здесь так тихо, хотя шорохи не прекращаются ни на мгновение. Здесь нельзя дрожать, иначе тебя обглодают прежде, чем успеют убить. Лес не начал переваривать их лишь потому, что спит после предыдущего ужина. Он будет спать ещё долго. Приблизительно вечность – с поправкой на отсутствие времени. Но однажды он проснётся, и тогда половина из них просто исчезнет. Мальчик бредёт вперёд, разыскивая выход из чащи. Выход есть. Существовать вне леса невозможно, но можно попробовать жить. Это страшная перспектива, ведь где жизнь, там и смерть. Мальчик не хочет умирать. Но он намерен выяснить, успеет ли он стать сильнее к моменту, когда лес пробудится и втянет их внутрь себя, где бы они ни находились. Окраины поредевшие, не такие густые, как чаща, и потому отталкивающие. Создания, что обитают здесь, больше похожи на плохо свалянные комки жутких воспоминаний. Они родились из грязи и остатков страха. Поэтому они такие бесформенные, клейкие, и никак не могут удержать в себе глаза. Мальчик больше не похож на мальчика. Он подходит к границе леса, скребёт наждачную роговицу пальцами, что причудливо гнутся в десятке суставов. Он маленький, и у него несколько сердец. Ни одно из них не бьётся. Мальчик опускается на лапы и принимается рыть мордой землю. Прохладная земля липнет к влажному носу. Голова мальчика отлетает, резво скача по подлеску. Мягкое тело ложится в сухостой. Тот, кто наблюдает за этим из высокой-высокой травы, не отводит взгляда. Запоминай: беспечность – это зуб, прижатый к горлу. Сновидение второе: кто-то плачет, забившись в угол гостиной за телевизором. Безнадёжно постаревший ящик хрипит, выблёвывая дикторский голос через динамики. Рассказывают про зарождение жизни в океане. В комнате темно, и рыбки отражаются в стеклянной дверце серванта, стоящего около противоположной стены. Фарфоровые зайцы неутомимо улыбаются с полок. На старом ковре разбросаны осколки рюмок, плюшевая собачка с оторванным ухом и провода от телевизора, которыми душили того, кто плачет, забившись в угол гостиной. Из коридора раздаётся бормотание. Часы, висящие на стене, давно не ходят, но и без них ясно, что пришло время чудовищу просыпаться. Оно шевелится, сшибает стул на кухне и шатко бредёт в прихожую. Слышно, как дребезжит замок, когда его проверяют на надёжность. Их там три. И все приделаны так высоко, чтобы достать могло только чудовище. Силуэт, застывший в двери, корявый. Плечи едва умещаются в проём. Чудовище подбирает рейку от домкрата, валяющуюся в коридоре, и взвешивает в руке. А потом оно говорит: — Вылезай. Ты будешь орать, пока твоя сука-мать не одумается и не вернётся в квартиру, мелкий ублюдок. И он действительно будет. Сновидение третье: у девочки, одетой в жёлтое платье, нет лица. Она подбирает мягкие юбки, прежде чем сесть в тень персикового дерева. Тонкие корни потрошат землю. Девочка гладит их, чтобы они успокоились, и они успокаиваются. Оглушительно-рыжий кот умещается на её коленях, стоит ей устроиться поудобнее. — Понимаешь, в чём дело, — говорит она. — Мы с тобой решительно не сходимся в некоторых вещах. Кот сворачивается клубочком, проваливаясь в обилие ткани, и принимается лизать лапу. Девочка кладёт тонкую ладонь на его шелковистое ухо. — Дело, конечно, не в вине, — она улыбается, почёсывая гладкий загривок. — Дело в искуплении вины. Ты, предположим, считаешь, что искупление заслуживают лишь кровью. Я не согласна. Я думаю – раскаяния достаточно. Персиковое дерево легонько покачивается; его корни незаметно скребут землю. Ветра нет, и крона шелестит сама по себе. Кот вытягивает длинную ногу, чтобы вылизать брюхо. — Но вот в чём загвоздка: никто из нас не готов отступиться от своих принципов, чтобы проверить. Вопрос не в том, будет ли достаточно вернуть око за око. В некотором смысле, это справедливо. Вопрос в том, решится ли кто-нибудь остаться слепым, чтобы остановить бесконечный парад возмездия. Ты со мной не согласен? Копошение в юбках становится активнее. Кот переворачивается на другой бок, кладёт крошечную голову на спрятанное под платьем колено. Он такой яркий, будто слопал закатное солнце. — Получается, всё зависит от одного ребёнка, — она задумчиво постукивает ногтями по рыжей спине. — Слишком много ответственности на одного... Какая же это борьба за справедливость? Твои методы мне не близки, хотя идея – да, идея достойная. Но методы... Корни норовят схватить лодыжку, обнажённую кружевным подолом. Девочка хлопает по корню рукой, и тот сконфуженно отползает. — Впрочем, времени пока достаточно. Я бы задержалась, но мне ещё очень много нужно сделать вчера. И у меня затекла нога, — она оборачивается и смотрит прямо в глаза. — Между прочим, подслушивать невежливо. В маленькой спальне на втором этаже слышна дудочка. Кровать немного пошатывается, потому что под ней без конца кто-то ёрзает. Джисон лежит на матрасе, гоняя между зубов камень, разглядывает пыльный потолок, слушает. Ему очень нужно вспомнить сон. Сновидение первое...

***

Причина, по которой Чонин почти никогда не заходит в комнату Феликса, в общем-то довольно скучна: он бы здесь просто-напросто задохнулся. Внутренности Феликсовой спальни скручены и перемешаны. Она будто зверь, чьи многочисленные органы рассованы в зеркальном порядке. Всё не на месте. Пустые бутылки из-под вишнёвого пива связаны строительной верёвкой и прицеплены к карнизу на манер гирлянды. Обои в рисунках. Одежда сваляна под кровать в корзинках, а кроссовки брошены возле тумбочки, которая заменяет Феликсу одновременно комод, письменный стол и сейф для драгоценностей. Стеклянные шарики для игры в марблс, резиновые попрыгунчики из автомата, цветные ручки с блестящей пастой, ластики в форме зверей, пустые DVD-диски, фантики, отвёртки, ножи, оторванные от курток пуговицы и браслеты с заклёпками. Тут столько вещей, что голова идёт кругом. Джисон валяется на жёстком хлопчатобумажном покрывале и разглядывает пыль, фланирующую в воздухе. Они здесь будто в спиртовой банке. Всё такое волшебное и неторопливое. — Ладно, я ожидал худшего, — Феликс, сидя на полу, перебирает прозрачные коробки кассет, притащенные с рынка. — Меня чуть удар не хватил, когда Минхо сказал, что за музлом пойдёт Чанбин. У него кошмарный вкус. Знаешь, что он слушает? Рэп. Французский. Чтобы откопать это дерьмо, нужно охренеть как сильно постараться. Феликс ценитель – он стащил концертную афишу группы «АукцЫон» и залепил ею половину стены. Прямо с рекламного щита содрал, вместе с остатками клея и листовками, что были ниже. Теперь он пишет на ней списки продуктов и напоминания. — Я говорил Минхо, что нужно было идти с ним, — Феликс не ждёт, что ему ответят –достаточно, чтобы слушали. — Во-первых, Чанбин вообще не умеет торговаться. Реально берёт за первую цену, которую ему предлагают. У него, конечно, рожа ещё та, так что стоимость редко кто задирает. Но мы что, похожи на миллионеров? Это ведь рынок. Пока кислую морду не состроишь... о, это ж Nickelback! Он радостно вертит в руках кассету, к которой прилеплен стикер с подписью от руки. Хороший улов. Ещё немножко, и Феликс простит Чанбину французский рэп. — Мы опоздаем, — предупреждает Джисон. — Чан будет ругаться. Феликс радостно кивает: — Обязательно! Дешёвый старенький аудиомагнитофон на батарейках ютится у входа в комнату, что пахнет хвоей и западным ветром. Здесь так много вещей и так мало мыслей. Даже укачивать начинает. Джисон проводит ладонью по грубым складкам покрывала, чувствуя себя распоротым одиннадцатилеткой. У его бабушки в детстве было такое же. — Вы там умерли что ли? — в окне появляются глаза. Чанбин на самом деле не такой уж высокий, так что в комнату ему нормально не заглянуть. — Сынмин уже устал развлекать Чонина. Вы собрались? Где ваш Франкенштейн? Феликс отрывается от кассет и роняет воздушного змея Чанбину на голову. Тот не успевает увернуться. — На, неси. Только чур без нас не вручать! Мы сами клеили, между прочим... Дай две минуты, щас выйдем. Джисон торопливо помогает Феликсу упаковать кассеты в рюкзак. Все не влезают, и они сваливают половину на кровать. Хлам самовоспроизводится, потому что спальня Феликса – это чёрная дыра, набитая всем, что когда-то было утеряно в коробках с игрушками, забыто на спинке стула, не найдено в барабане стиральной машины и не обнаружено на самом видном месте. — Тебе не страшно наступить на что-нибудь в темноте? — интересуется Джисон. Не может оторвать взгляда от магнитной подставки в углу комнаты, над которой кружится пивная крышка. Наверняка Феликс её где-то украл. — Не страшно. Тут нужно чувствовать, а не думать. Давай, погнали, пока Чан реально не поднял тревогу. Дом гудит так, будто в нём захватил власть спятивший электродвигатель. Слышно холодильник за стенкой, отчаянно трясущийся от перепадов напряжения. И звон ложек, которые Минхо собирает в корзинки для пикника. Из чулана доносится рёв стиральной машины, на улице кто-то вопит, потолок над ними звонко похрустывает. Осталось только врубить магнитофон, и можно смело пускать в лоб пулю. Они вываливаются в коридор, заставленный общим барахлом. Пару дней назад Чан решил устроить генеральную уборку – они набросали план, вытащили всё старьё из кладовки и устали. Теперь на проходе валяется чей-то двухколёсный велосипед без рамы, собрание сочинений Геббельса, двадцать банок для закатки и коробка с гаечными ключами. — Спасибо большое, — вздыхает Джисон, перешагивая через мышеловку. Дом неуловимо хохочет. Коридор, встряхнувшись, выталкивает их к нужной двери. На кухне царит первозданный хаос. Чанбин бодается с холодильником, который отказывается отдавать охлаждённую газировку, а Минхо утрамбовывает в плетёную корзинку свёртки с бутербродами и полотенца. За столом сидит Сынмин и держит дракона. — А ты чего здесь делаешь? — удивляется Феликс. Сынмин мрачно целится в него сквозь стёкла очков. — Живу. — Батюшки, — Феликс хватается за сердце. — А давно? Он такой невозможный шут, не удивительно, что он несколько лет выступал на улицах, обчищая карманы прохожих. — Джисон, помоги пожалуйста, — Минхо кое-как придерживает крышку корзины, кивает подбородком в сторону ящиков. — Там где-то должна быть верёвка, нужно завязать, а то всё рассыплется. Пока Джисон обматывает корзину верёвкой, Минхо коротко клюёт его в щёку и делает вид, что ничего не произошло. — У меня из-за тебя узел не получился, — тихонько ворчит Джисон. Тот улыбается. — Приятно знать. Приклеившийся к дверному косяку Феликс восторженно оглядывает их бестолковую компанию. — Бросили Чана, значит! — радостно констатирует он. — Оставили на растерзание саблезубой мыши... Ну да, ну да, понятненько всё с вами. Джисон, это что, устричный узел? Не знал, что ты умеешь. — Я тоже не знал, — спокойно отвечает Джисон. Спустя пятнадцать минут несчастная пятёрка в полинявших футболках, наконец, высыпается во двор. Чанбин потирает ушибленный дверцей холодильника лоб, Сынмин распутывает сцепившиеся брелоки на джинсах, а Минхо и Джисон гремят термосами в корзинах. Фели кс сбрасывает на землю рюкзак, в котором трясутся кассеты. И вопит: — Чонин! Чони-и-ин! Чонин, копошащийся с Чаном в высокой-высокой траве, оборачивается. Улыбается. Он маленький, завёрнутый в кофту с «Крутыми бобрами», краснючий, с аккуратно постриженными волосами и чистейшим лицом. Будто само детство, пойманное в банку. Ему четырнадцать – уже четырнадцать, – но он непоправимо юн. Так и должно быть. Пускай бы он никогда не взрослеет. Феликса сбивает пушечным ядром. Чонин худой, но может любовью задавить насмерть. Они валяются в высокой-высокой траве, смеются как припадочные и ерошат друг другу макушки. До чего прекрасные дети. — Иногда мне кажется, что они ровесники, — тихонько вздыхает Сынмин, держащий дракона. — И это не комплимент. Когда Чонину вручают подарок, он едва не разрывается на атомы. На конфеты-шипучки. На матовые цветные стёклышки от бутылок. Из чего там ещё состоят дети в четырнадцать лет? — Офигеть, — он держит воздушного змея на вытянутых руках, потому что они почти одного роста. — Это самая здоровая бабочка, что я видел! Феликс хохочет над очередным усталым вздохом Сынмина. Пока они пытаются решить, как удобнее разобрать корзины, Чан аккуратно похлопывает Джисона по плечу. Улыбается – немного устало, но искренне: — Вы молодцы. Классная бабочка получилась. — Это дракон, — невозмутимо признаётся Джисон. Чан зависает. — О... Ого! Ну всё равно – здорово постарались. Чонину не говорите. Они преодолевают путь к лесу за бесконечным гомоном и историями. Локти похрустывают, потому что корзинки тяжёлые и хлипкие. Солнце клеится к горячим спинам. Безлюдная тропинка похожа на петляющую нитку вены, и Джисон бредёт в самом конце процессии, пожёвывая травинку. Вся его семья как на ладони. — Ты там не отстаёшь? — Минхо оборачивается. Джисон сплёвывает травинку под ноги. Минхо будто весь в драгоценных камнях – из-за света, что пробивается между крон. — Тут одна дорога, не заблудишься. — Да не в этом дело. Я хотел посмотреть на реакцию. Джисон понимает, что тот имеет в виду, только когда они выходят из леса. Громадное. Бесконечное. Оглушительно-золотое. Тут будто приземлилась планета. Семеро беспризорников в мокрых от жары футболках (плюс бабочка-переросток) высыпается в сердцевину поля. Прямиком на зеркало, в котором отражается солнце. Здесь стрекочут кузнечики, пахнет нагретой водой, и от обилия жёлтого слепнут глаза. Словно море, в которое вылили пищевой краситель. Минхо останавливается возле плеча и довольно косится. — Охренеть, — признаётся Джисон. — Ага. Поле, усыпанное одуванчиками, покуда хватает взгляда, похоже на оглушительно-жёлтый матрас. Мягкое, пушистое. Такое живое. Они роняют корзинки в траву и принимаются разворачивать полотенца. — Еду только на траву не кладите, тут муравьи, — предупреждает Чан. Сынмин срывает одуванчик и кладёт стебель в рот. — Тут всё равно везде будут муравьи, — отвечает он. — И на покрывалах тоже. — На покрывалах мы сможем отбиться, — Феликс щурится. — Тебе не противно? Он же горький. Сынмин вытаскивает одуванчик и смотрит, как из раны вытекает вязкий млечный сок. Пожимает плечами. — Ага. Хочешь попробовать? — Фу! Из корзин выгружают запасы: бутерброды, охлаждённая газировка, термосы, в которых плещется какао. Феликс возится возле магнитофона и гремит кассетами в рюкзаке. Сынмин снимает муравьёв с логотипа центрального телеканала, что торчит у него посередине груди. Пока Чанбин с Чонином пытаются запустить воздушного змея, Джисон падает в траву и тонет в ней. С головой. — Ты пропал, — сообщает Минхо. До чего догадливый. Джисон разглядывает его силуэт, подточенный солнечным светом. — Это иллюзия. — Что именно? Ты или твоя пропажа? — На твой вкус, — разрешает Джисон. Их мир такой гибкий. Полное звуков поле легко убаюкивает. Птичий треск, вопли Чонина, характерное тсс стареньких термосов, в которых заточено растворимое какао. Феликс нажимает какую-то кнопку, и Сынмин чуть не лишается чувств. — Ща, ща! — успокаивает Феликс, перекрикивая грохот динамиков. — Один момент! Никто не умер? Сынмин, ты можешь продолжать умирать. Сынмин запускает в него бутербродом в фольге, но Феликс не прекращает смеяться. Через несколько минут отчаянных попыток и после того, как Чан заботливо предупреждает, что у него начинает звенеть в ушах, Феликс, наконец, вставляет кассету. И все оборачиваются на него, потому что: — Это что, Земфира? — недоумевает Минхо. Феликс пожимает плечами. — Я выбирал из того, что принёс Чанбин. — И выбрал Земфиру? Ты? Звук немного глухой, будто из-под воды. Это потому что магнитофону лет десять, и пять из них он пылился на балконе. Джисон тоже пылился последние пять лет, но теперь у него грудь, полная цветущей душницы. Минхо приземляется рядом. Его сосредоточенное лицо разлагается на отражения из-за тени от волос. Солнце лижет ему затылок. Джисон вспоминает: малахитовый принц с волосами, в которые вплетён май. Такой он и есть. — Чонину не станет плохо? — уточняет Джисон. Минхо рассеянно кивает. — Обязательно станет. Чан напичкал его таблетками под завязку, прежде чем идти сюда, но он рано или поздно всё равно схлопнется с приступом. Ничего страшного, второй ингалятор у Чанбина. Джисон вытягивает шею и смотрит на два пёстрых пятна, что носятся, удерживая за верёвку невероятно огромную уродливую бабочку. — Он уже был здесь? — Мы ходим сюда каждый год, — Минхо что-то перебирает, отрезав обзор изгибом спины. — Обычно в начале мая, но в этот раз немного... задержались. Из-за газировки воздух пахнет сахаром. Руки – мягкие, шёлковые, совсем бескостные, – гладят ковёр из травы и цветов. Небо такого чистого оттенка, будто его скребли железной мочалкой. А солнце похоже на голову Феликса – белоснежное и пушистое. Вот бы лежать так всегда и смотреть только наверх. Вот бы остаться здесь. Вот бы больше никогда не бояться. — Не усни, — предупреждает Минхо, когда Джисон закрывает глаза. — Ты не выспался, что ли? — Под дверью бог знает кто ошивается, — Джисон зевает. — Бог знает кто – это Чанбин? — Ага. И он в том числе. Минхо? Тот что-то мычит, крайне увлечённый. — Минхо-о-о! — Джисон бодает его коленом в ребро. Мягко и прямо в цель. Минхо оборачивается. — Ну чего? Вот бы любить до остановки сердца. — Ты мне нравишься. Джисон улыбается. Оказывается, это так легко. Ничего себе. Минхо долго молчит, разглядывая лицо, всё покрытое золотистой пыльцой. Прячет весенне-тёплый взгляд. И протягивает браслет, сплетённый из одуванчиков. — Вот. Я, правда, не уверен, что налезет. Джисон ёрзает в высокой-высокой траве, усаживаясь, протягивает тонкое запястье, которое венчают цепочкой из стеблей. По коже течёт млечный сок. Почти как Млечный Путь. — Можно я тебя поцелую? — тихонько спрашивает Минхо. — Я тебя стукну за такие вопросы, — бормочет Джисон. И сам целует первым. Они такие маленькие, а их мир такой неуправляемый. Химозно-сахарный, оглушительный, под завязку набитый страшилками. В нём так легко потеряться. Поэтому нужно крепче держаться за руки, липкие от высохшей газировки. Джисон почти трещит от желания остаться так хотя бы на пару лет. Никуда не возвращаться. Лежать в обнимку, держа тёплую ладонь в пальцах. — Заговорил, получается, — признаётся он. Минхо неслышно посмеивается. — Давай договоримся: никаких смертей в одиночку. — Никакого в одиночку. Вообще. Они все – превосходные образцы искалеченной юности. Калейдоскоп разноцветных голов никогда не перестанет вертеться, ведь они уже пережили сов, голубей и попугаев-неразлучников. Разлучаться не в их принципах. Уж лучше в упор выстрелить в висок будущему. — Так а какао кто-то будет? — Феликс трясёт обросшей шевелюрой, что так похожа на золотистый бутон. — Или мне самостоятельно справляться? На поле, неторопливо волнующемся от ветра, страхам нет места. Феликс вертится под скрипучий вопль магнитофона, безупречно нервируя Сынмина. Тот кое-как успокаивается, звенит бесчисленными подвесками, серьгами, браслетами и заколками с висюльками. Причудливое существо с ведьмовским сердцем. Чан наблюдает за ними, пережёвывая колбасу с бутерброда, и его рот весь в крошках. — О. Первый пошёл, — он щурит глаз и приглядывается. Вдалеке воздушный змей зависает над хрипящим Чонином. Тот глотает ингалятор на ходу и даже не думает останавливаться. Семь – счастливое, магическое число. Удача, приманенная над свечой. Судьба, пойманная в бутылку. Стать бессмертным, в сущности, очень просто. И они обязательно станут.