поэзия беспризорной весны

Конец мая вязкий. В городе забывшихся взрослых и позабытых детей цветёт сирень. Её запах ползёт по улицам, отравляет дворы и ютится в проулках. Бродячие кошки, дурные от весеннего тепла, десятками копятся под кустами. Такие мягкие и сонные. Будто призраки. — Слушайте, давно хотел спросить. А знак-то вы откуда притащили? Во дворе дома от сирени ведёт рассудок. Ковёр из лепестков до того густой, что земли не видно. Им укрыто крыльцо, а сверху наброшены Джисон, Феликс и Чанбин. У каждого – по бутылке грушевого сидра, и они лениво лакают, разглядывая намечающиеся звёзды. — А, блин. Так это давно было, — Феликс чешет превосходно-белый висок горлышком. — Я стащил со столба около станции. Железнодорожной, в смысле. Тут, поблизости. Возле неё асфальт перекладывали, перекрыли часть дороги, знаки сложили рядом. Чтобы не мешали, наверное, я не помню уже, чего там было. Ну я ночью перелез через ограждение и утащил один. Круглый просто проще всего было забрать – они ж тяжёлые, а этот я на ребро поставил и покатил. Он разглядывает кривоватый блин луны, тоже немножко похожий на знак. Слизывает каплю с бутылки. Довольно морщится. Он ещё не пьян, но уже нежный, будто птичье брюшко, нагретое на солнце. Джисон так любит его. Всех их. В нём почти пол-литра сидра, и сейчас он любит даже нудного математика, который так и не поставил ему четвёрку в году. — И что, никто даже искать не стал? — Я тебя умоляю, — Чанбин лающе смеётся, шагая пальцами по этикетке. — В этом городе и человека-то хрен найдёшь. Это я тебе авторитетно заявляю – у меня так дядя вышел за сигаретами семь лет назад. А из-за знака никто даже чесаться не стал бы, привезли через неделю новый – и весь вопрос. Удивительно, до чего яркий мир их окружает. Спятивший и больной, ненадёжный, но всё равно такой живучий. Потому что всем в нём что-то нужно. Каша на завтрак, держать кого-то за руку. Новая курточка, вместе орать в пустой квартире. Набор CD-дисков, спать не на улице. Пачка сигарет «Парламент», сохранить секрет, трёхцветная кошка, взятая с улицы, убежать, убежать, убежать. Укаченный на ребре дорожный знак. — Я думал, в этом есть сакральный смысл, — признаётся Джисон. Его рассудок мягкий от алкоголя и легко мнётся. Затылок аккуратно покоится на ступеньке. — Типа, посторонним вход воспрещён. Или что-нибудь в этом роде. Феликс пластается по крыльцу. По голым плечам мигрируют стада веснушек, а донышко бутылки сминает майку в районе живота. — Так он есть, — задумчиво тянет Феликс. — Сакральный смысл, в плане. Просто мы сначала принесли знак, а потом уже смысл. Разве это проблема? — Это... странно. — Да. Смысл именно в этом. Точно, догадывается Джисон. С самого входа и до последней комнаты – странностям дома с луной на крыше нет конца. Они лежат под бесконечно-бархатным, чернеющим небом, на котором с каждой минутой всё больше звёзд. Они так похожи на дырки в ткани. И все будто плывут. Джисон тщетно выискивает созвездия, но находит только перевёрнутую улыбку Феликса, зависнувшую над его лицом. — У тебя такое смешное выражение, — сообщает тот. — Наверняка ты думаешь о чём-нибудь впечатляющем. — Ты похож на подсолнух, — кивает Джисон. Всё именно так – его мысли впечатляющие, и он сам от них в восторге. Феликса тоже поражает: — Чего? — Подсолнух, — Джисон чешет нос, в котором копится нежность. — Он, типа, жёлтый. А ты белый. Но это не важно. Короче, вы оба такие... Как солнце? Как будто светитесь. Или вроде того. Феликс моргает. Выжидает секунду, обрабатывая услышанное. И громко, искренне хохочет. — Ты пьян, Джисон, — восторгается он. — Чанбин, ты слышал? Джисон готов. Нужно позвать Минхо, пусть затаскивает его внутрь. Чанбин хмыкает, отхлёбывая из своей бутылки: — А сам не можешь? — Я тоже пьян. Почти. Ещё нет, но скоро буду. Так что меня тоже придётся кому-то тащить. Меня же не бросят ночевать на улице? — Будешь приманивать комаров. Мы поставим тебе памятник. С какой-нибудь классной табличкой. Типа – пал смертью храбрых за крепкий сон своих братьев. Подпись: от губернатора. — Почему от губернатора? — Бля, а почему нет? — Чанбин приподнимается на локтях. — Ты что, не хочешь себе табличку от губернатора? — Справедливо, — смеётся Феликс. Их сердца такие огромные. Невозможно просто. Наверное, у них внутри нет вообще никаких других органов, кроме сердца. Только необъятный кусок мышцы, что без конца сокращается и гоняет горячую из-за грушевого сидра кровь. Джисон гладит шершавую ступень ладонью. Трава такая высокая-высокая, а ветер сладкий-сладкий, и звёзд так много, много, много... И дом мягко сопит, потому что во всех комнатах, кроме кухни и общей гостиной, потушен свет. — А ты правда поджёг свою квартиру? Феликс замирает с бутылкой, поднесённой ко рту. Не злится. Лукаво улыбается и всё-таки лакает с горлышка. Джисон понимает, что задал вопрос вслух, только когда Феликс ложится с ним рядом. — Я же предупреждал, что всё, что происходит в полнолуние, обсуждать запрещено. О да, их таинственные правила, Джисон знает. Чердак, полнолуние, шелест в коридоре. Вещи, которым нельзя искать объяснение, если не хочешь сойти с ума. Он тоже их часть, наверное. — Я помню. Но я никак не мог выкинуть из головы, — он аккуратно кладёт пустую бутылку на крыльцо, и та катится, пока не утыкается в ногу Чанбина. — И ещё я подумал – это ведь произошло задолго до полной луны. Получается, я спрашиваю не о том, что ты рассказал, а о том, что случилось когда-то давно. — Когда-то очень давно... — задумчиво соглашается Феликс. Странно, но Джисону кажется, словно Феликс и сейчас чуть-чуть светится. Кожа, волосы, чистейшая майка – он весь как живое воплощение января. Раньше Джисон думал, что Феликс похож на солнце в зените. А теперь он понимает: Феликс – это вьюга, которая выцарапает тебе глаза. — Мой отец был тем, кто научил меня кататься на велосипеде и играть в нарды, — Феликс щурится редким облакам и скребёт щёку, так похожую на небо над ними. — Он был ещё тем ублюдком, но иногда... когда он высыпался и не был под дозой... в общем, с ним даже бывало весело. Иногда он приносил домой мороженое. Ванильный пломбир. Мы ели его, включив телек на кухне. Джисон поворачивает голову, ложится щекой на сухую доску. Профиль Феликса острый до царапин в зрачке. — Ты скучаешь по нему? — Нет, — он катает по животу тёмное стекло бутылочного бока. — Я рад, что он умер. Он хочет добавить что-то ещё; но так и не добавляет. Только лежит и смотрит на ковёр из созвездий, раскинувшийся над домом, на подточенную с края луну, на облака, похожие на пыль в дощатых половицах. Их мир не только яркий. Он ещё и перевёрнут вверх дном. Феликс делает глоток и бесстрашно признаётся: — Я бы хотел, чтобы мы семеро всегда были вместе. И всегда юными. — И всегда в доме, — вполголоса добавляет Джисон. — И всегда в доме. Они лежат на крыльце, дырявом от времени и усыпанном цветами сирени. Изорванные, но жизнелюбивые. Проще прикончить завтрашний день, чем кого-то из их святой семёрки. Чуть позже, когда ночь начинает становиться прохладной, Чанбин принимается с кряхтением ёрзать. Неохотно встаёт, собирает пустые бутылки. Чешет шею, разглядывая разбросанные по крыльцу тела. — Эй, вы, парочка сопливых романтиков. Вы вставать собираетесь? Первый час. Джисон прикладывает палец к губам. Кивает на Феликса, что сопит, растянувшись на ступенях. — Он заснул. Чанбин скребёт тёплый после лежания затылок. Интересуется: — И что будем делать? — Не знаю, — Джисон беспечно пожимает плечами. — Ты иди, а я останусь с ним. — Не замёрзнете? Вам, может, плед вынести? — Я расскажу Феликсу, какой ты заботливый. — Я смотрю, ты твёрдо решил умереть молодым. Дверь за Чанбином мягко захлопывается. Джисон прикрывает глаза, чтобы лучше слышать дом. Это так просто. Даже проще, чем разглядеть ангела в мальчике-январе. Проще, чем дотянуться до неба. Хотя, конечно, чуть сложнее, чем стать бессмертным. Какой же мир вокруг удивительный. Лучше бы он держался подальше, а не то они разорвут его.

***

Маленькая книжная лавка, упрятанная между продуктовым и табачкой в доме через дорогу от школы, похожа на укрытие. Безупречное убежище для детских фантазий. Каждая засунута в старенькую обложку, немного истрёпана и бережно втиснула на полку. Жёлтые страницы, что пахнут старой бумагой, забавно пушащиеся переплёты, корешки со стёршимися названиями. Здесь ничего не выйдет найти самостоятельно, и именно в этом вся суть. Хэин сидит на полу, бережно укачивая в руках «Питера Пена и Венди». На пожелтевшем форзаце старая надпись гелиевой ручкой: «для Р. от М., с любовью». Речки из волос вьются по линолеуму, пальцы ласкают срез. Покосившаяся стопка из отдела «для младшей и средней школы» увенчана резиновой лягушкой, которую можно получить в подарок при покупке от пяти книг. — Я обожала эту историю в детстве, — признаётся Хэин, перелистывая хрустящие страницы. — Могла по кругу перечитывать с утра до вечера. Одну и ту же книжку, снова и снова, снова и снова. Она заправляет прядь за ухо и тихонько вздыхает: — Почему больше не получается? Гадает, поглаживая разворот: — Это потому, что я выросла? Джисону книжная лавка всегда очень нравилась. Она поздно открывалась, рано закрывалась и всегда пахла старой древесиной. Здесь было тихо. Безлюдно. Но почему-то не одиноко. Никогда – не одиноко. — Это не плохо, наверное, — он присаживается рядом, прислонившись спиной к книжному шкафу. — То, что мы взрослеем. — А Хёнджин так не думает. Кажется, его очень пугает то, что через год мы закончим школу. — А тебя? — Не знаю... — она закрывает книгу и легонько улыбается тканевой обложке, с которой слезла позолота на буквах. — Но я немножко скучаю по детству. У меня раньше был попугайчик, я не рассказывала? Волнистый, мальчик, мама купила на птичьем рынке. Мы держали его в клетке и на ночь закрывали полотенцем, чтобы он не вопил. Клетку обычно чистила я, и один раз так получилось, что я неудачно открыла дверцу. Он выпорхнул. Я минут десять гонялась за ним по комнате, а потом он вылетел в окно и больше не вернулся. И всё так быстро произошло, что я даже не успела сообразить. Поняла, только когда мама вернулась с работы. Я стояла в комнате, смотрела на пустую клетку и думала, что больше она мне никогда не пригодится. Из-за одного неловкого движения. Представляешь? И мне тогда стало так грустно. Штора из волос делает её профиль расплывчатым, но Джисон всё равно смотрит. Это так просто и так важно – видеть кого-то, кто тебе дорог. Она вытягивает ноги и укладывает «Питера Пена» поверх школьной юбки. — Вот и сейчас я себя чувствую так же. Только в прошлый раз я долго не понимала, а в этот раз всё заранее ясно. Тоненькая и будто бумажная. Хэин только недавно перестала быть выше их обоих. Когда они подружились, она смотрела на них сверху-вниз не только потому, что никогда не любила разгильдяев, но и потому, что в ней было на десять сантиметров больше роста. Так странно думать, что теперь Джисон может обнять её со спины и уткнётся носом в темечко. — Можно я расскажу тебе секрет? У её туфель сбиты носки. Крохотная, но милая деталь. Когда Хэин нервничает, то стучит мыском о землю, и получаются зацепки. Джисон когда-то не знал её имени, а теперь легко угадает, сколько часов она спала, просто по наклону её почерка. Это так удивительно. — Конечно, — он утыкается локтем в её локоть, и она укладывает ухо ему на плечо. Скребёт аккуратными ногтями по обложке. Жуёт изнутри щёку. Как маленькая рыбка. Долго молчит. А потом раскрывает: — Мне нравится Хёнджин. Ох. Вот оно что. Джисон не успевает даже ответить, а Хэин уже продолжает: — Поначалу он меня раздражал. Правда. Он шумный и от него много проблем. Помнишь, как он изрисовал стены в спортзале краской из баллончика? Отмывали потом всем классом. И ведь даже не красиво получилось, ну правда. Было бы ради чего возиться... — она дёргает нитку на рукаве пиджака, щекочет волосами Джисонову щёку. — А потом он показал мне свои картины из художки. Ты вообще видел, как он рисует? Но это ладно – а вот те, другие, которые он рисует для себя... И я тогда подумала: боже, а у него ведь правда какой-то свой мир внутри. Целый огромный мир. Это было так внезапно. Как будто я до этого вообще не совсем понимала, что он живой. Я, наверное, глупости говорю, да? Джисон ловит её ладонь – тёплую и тонюсенькую. Этими руками она когда-то сжимала пищащую коробку котят, удирая из подворотни. — Нет. По-моему, это совсем не глупости. Мне ведь Хёнджин тоже долго не нравился. Знаешь, как мы подружились? Он сломал руку. Навернулся, кстати, в том же спортзале. В общем, с ним ничего не бывает, как с нормальными людьми. Мне кажется, в это легко влюбиться. — А ты когда-нибудь влюблялся? — она смешно сжимает его ладонь в ответ несколько раз. — Я иногда боюсь, что мальчишки вообще не влюбляются. Или влюбляются как-то совсем по-другому. — Все люди влюбляются немного по-своему, наверное. Я точно влюбляюсь не так, как ты, а Хёнджин не так, как я. Ну и дальше по кругу. Но это ведь и здорово? Если бы все влюблялись одинаково – это было бы ужасно скучно. — Как сад из одинаковых цветов, — задумчиво тянет Хэин. — Ага. Как сад из одинаковых цветов. Они сидят на хрустящем полу, слушают копошение продавца, тихонько ёрзающего в подсобном помещении, держатся за руки. Их ускользающее детство навсегда останется закладкой в потерянном развороте. И это так правильно. Действительно немного грустно, но больше всё-таки волшебно. Хэин отпускает ладонь Джисона, садится ровно и протягивает ему мизинец. Глядит серьёзно, без намёка на шутку. — Только не говори Хёнджину. Я хочу сама. Как бы он тебя не опередил, – думает Джисон, цепляя мизинец своим. — Без проблем. Обещаю никогда не признаваться Хёнджину, что ты любишь его рисунки. Она бодает его коленом в бедро и смеётся: — Ну ты дурак. Затаившись между книжных шкафов, покоцанных фамилий и резиновых лягушек (подарок при покупке от пяти книг), они дожидаются Хёнджина. Тот вваливается в помещение, едва не снеся дверь, сходу зарабатывает недовольный взгляд дедушки-продавца, театрально извиняется и падает в проход рядом с табличкой «исторический роман». — Курево мне продавать не хотели, представляете? — жалуется он без разминки; вытряхивает из новенькой пачки сигарету и заправляет за ухо. — Полчаса бодались, блин, пока какой-то мужик не устал нас слушать и не купил за меня. Дай бог здоровья. — Так тебе шестнадцать, — напоминает Джисон. Хёнджин искренне недоумевает. — И что? У меня это разве на лице написано? Я ж без паспорта. И вообще – в этой табачке полшколы закупается. Устроили цирк... Он прислоняется затылком к «историческому роману», скрещивает лодыжки и улыбается. Сигарета путается в волосах. Джисон глядит на него и думает: да, так выглядит молодость. Худая, с острыми локтями и хлёстким взглядом. Будто вспышка на лезвии ножа. Когда-нибудь они вырастут, окончат школу и разъедутся. Перестанут сидеть у телефона по вечерам, зажав трубку между плечом и ухом. Забудут дорогу в книжную лавку, что упрятана между продуктовым и табачкой в доме напротив школы и похожа на укрытие. Но это будет не по-настоящему. И не с ними.

***

Сначала успевает зайти солнце. Город погребён под сумерками: нежными и бледно-оранжевыми, почти акварельными. Будто кубик краски уронили в стакан с водой. Одинаковые серые многоэтажки похожи на конструктор. Дети бредут дворами – усталые, трезвые и счастливые, – разглядывают порозовевший мир и неохотно болтают. Языки тяжёлые, рассудки – воздушные. Феликс гоняет по рту ком клубничной жвачки. Чонин носится за попрыгунчиком, который без конца отскакивает в сторону. Улица пахнет сахарным сиропом и июнем. Рановато. — Так что, может всё-таки в кино? — предлагает Чанбин. Он в своей излюбленной мастерке, в которой намерен пережить апокалипсис и стряпню Феликса, если тот доберётся до кухни с рецептом маминого печенья, как обещает. — Да было бы на что, — Феликс лопает клубничный пузырь. — Там одни блокбастеры и сопливые мелодрамы. Чанбин оборачивается: — Так и клёво же. Я бы вообще на всю ночь пошёл. Сначала сожрём тазик попкорна, потом хорошенько поревём. Полный спектр эмоций. Тема же, ну? — Боже, я должен был сделать выводы, когда ты рассказал, что слушаешь французский рэп. Что дальше? Твой день рождения мы будем праздновать в стиле мультфильма «Золушка»? — Во-первых, ты бы поберёг зубы, — с любовью предупреждает Чанбин. — А, во-вторых, я не понял. Что ты имеешь против «Золушки»? Они прекрасные. Ободранные, бродячие и живые. У каждого по секрету в груди и откровению в кармане. Ими так легко очаровываться – как подвеской из хрусталя, что крутится на солнце. — Мы, может, для начала дождёмся, когда у Чана будет нормальный выходной? — предлагает Сынмин. Поправляет очки и звенит браслетами на запястьях. На шее болтаются наушники, чей провод ползёт к круглой коробке плеера, прицепленной на пояс штанов. Интересно, слышит ли он что-нибудь за дребезжанием украшений? — Хоть кто-то, — Чан вздыхает. — Спасибо, Сынмин. Сынмин кивает и тотчас закатывает глаза. Феликс показывает ему язык, пряча жвачку за щекой. Джисон и Минхо плетутся сзади плечом к плечу, тихонько молчат. Город вокруг разбит на детали: уличные кошки, смятые лежачие полицейские, распахнутые окна, из которых гремит музыка, набитые автомобильными шинами клумбы, двери в подъезды с бумажными табличками «Осторожно – окрашено». Это их кривой, мертворождённый родитель. Больное, но ласковое животное. Место, в котором они умудрились найти дом. — Давайте завтра клубники купим, — просит Чонин. В его кудрях запутаны цветные нитки. Мячик снова отскакивает в сторону, и Чонин припускает бегом. — Дорого, — Чанбин щурится рыжеющему небу. Крапчатому, в мелких облаках. Джисон пинает камушек, выбившийся из асфальтовой трещины. — Да ладно, купите вы ребёнку клубники. Или давайте я куплю? — Мы уже поняли, что ты не бедствуешь, Джисон, не выёбывайся, — смеётся Чанбин. Чонин важно напоминает: — Мне четырнадцать. — Не волнуйся, это пройдёт, — улыбается ему Джисон. В облезлых майках, полинявших джинсах, кроссовках со стёршейся подошвой и в самом конце весны – они все накрепко связанные друг с другом беспризорники, что так ловко бегут от будущего. Им всем не больше восемнадцати, и это, наверное, навсегда. — А мне сегодня приснился сон... — задумчиво начинает Феликс, и дальше его уже не остановить. Святая семёрка плетётся по окраинам города, как по хребту. Тот немного кривой и весь в трещинах. Это такой знакомый облик: подворотни, ржавые козырьки подъездов и крыши, напичканные антеннами, словно игольницы. До луны рукой подать. Кривое зеркало, приставленное к горизонту, не увидеть, но оно чувствуется. Минхо тихонько уточняет, стараясь не перебивать Феликса: — Ты не выспался, что ли? — Выспался, — Джисон ёжится. — Прохладно как-то. Тебе не кажется? — Да вроде бы... нет. А может и показалось. А может и... Подростки разбросаны по детской площадке. Худощавые, завёрнутые тонкие в спортивные куртки, с весёлыми и голодными взглядами. Головы будто на шеях из проволоки. Улыбки смахивают на оскалы. Вроде и похожи на людей, а вроде бы – лица собачьи. — Сейчас прикопаются, — вздыхает Чан, идущий впереди. — Феликс. У тебя ножик с собой? Феликс моментально ныряет ладонью в карман джинсов, забывая про сон. Чан предостерегающе покачивает головой: — Не доставай пока. Просто имей в виду. Покрасуешься для вида, если будут шибко наглеть. И прошу тебя – держи себя в руках. Понял? — Я тебя услышал, — цокает Феликс. Но руки из кармана не достаёт. Свора напоминает уродливого зверя с дюжиной лап и десятком голов, потому что стоит подняться одному – и остальные тотчас приходят в движение. Сгорбленные спины и шустрые зрачки. Руки спрятаны по курткам. Среди них есть даже девчонки: одна со стрижкой под ноль-пять, другая с нежными кудрями кислотно-красного цвета. У одной пробита губа, у другой нет кончика брови. Ботинками первой можно запинать насмерть, вторая небрежно почёсывает шрам на щеке. Господи, по ней будто вилкой проехались. — Так и есть, — Сынмин моментально разгадывает замешательство на лице Джисона. — Это Кристина. И это след от садовых граблей для прополки. Старший брат ей нарисовал. Джисон оборачивается на него с ещё большим недоумением. — Мы учимся в одной школе, — тушуется Сынмин. То, что столкновение неизбежно, становится ясно, когда самый низкий из них – парень с пёсьим лицом, – показательно улыбается Чану. — Какая встреча! — он поднимает вверх руку, и копошение за его спиной прекращается. — Чан! Сколько лет, сколько зим. Мы не виделись... как давно? Месяцев пять? — Я бы предпочёл ещё столько же не видеться, Бобби, — спокойно признаётся Чан. Бобби. Выходит, это и есть тот парень, чья компания напала на Джисона за гаражами. Это было в конце марта, а кажется – в другой жизни. Джисон шагает взглядом по лицам, изучая одно за другим, но никто не кажется ему знакомым. Может, он просто был слишком напуган, чтобы запоминать. Может, это вообще другие ребята. Чёрт знает, сколько хвостов крутится вокруг Бобби, так похожего на полосатую гиену. У него взгляд падальщика. К такому легко прибиться. — Нехорошо, — он только сильнее улыбается, и от этого лицо совсем плывёт. — Мы же соседи. У нас должен быть мир, дружба и жвачка. — Заебись боекомплект для мирных поболтушек, — Феликс демонстративно надувает жвачный пузырь и лопает его, тут же собирая остатки языком. Смотрит прямиком на кастет Кристины, нежно переливающийся в сумерках. Чан невозмутимо напоминает: — Феликс, заткнись. Кто-то в своре довольно гогочет. Бобби вытягивает шею и царапает цепким взглядом белоснежное пятно Феликсовой головы. Чуть щурится. Неуловимо, но угрожающе. А тон всё такой же неестественно-дружелюбный. — Феликс! Мой заводной электрический друг. Я смотрю, ты в добром здравии? — Не жалуюсь, — дипломатично соглашается тот. Пальцы в кармане джинсов сжимаются в кулак. — А как остальные? Минхо? Сто лет тебя не видел. Ты подрос. Всё так же рассовываешь закладки по заброшенным стройкам? Минхо даже не меняется в лице: — Могу подсказать контакт хорошего нарколога, если есть проблемы. — У меня? — Бобби фальшиво удивляется, а затем сразу демонстрирует щербатую пасть в ласковой улыбке. — У меня нет никаких проблем. Зато они есть у вас. Хотите узнать, почему? Чанбин вальяжно засовывает руки в карманы мастерки и признаётся: — Ваще не хотим. Взгляд Бобби перекатывается к нему, и уголки его рта опускаются. Но глаза – узкие и вытянутые, превосходные гиеньи глаза – сохраняют призрак улыбки. Это выглядит так неправильно. Будто на манекене. — Ну же, — вздыхает он. — Как же соседская деликатность? Вы даже не поинтересуетесь, все ли у нас здоровы? Никто не произносит ни слова, поэтому Бобби невозмутимо продолжает: — А вот если бы, например, ты, Чан, спросил у меня, положив руку на плечо: э, Бобби, старик! Устало выглядишь, может, что-то случилось? И я бы, конечно, сначала ответил – да всё путём, дружище, тут полоса белая, тут полоса чёрная. У нас ведь как? Если проснулся утром, и ничего не болит – ты, выходит, умер. А разве кто-то хочет умирать? Никто не хочет! Лысый мне, кстати, так и сказал, прежде чем подохнуть. Он целый месяц провалялся в больнице, блевал, как собака, скулил, всё как обычно. Кто мог подумать, что он реально отдаст копыта. Да, Феликс? Оцепеневший Феликс молчит, обрабатывая сказанное. Он до того светлый, что бледности на нём не видно, и угадывать приходится по лицу. — Хуйня, — лает Чанбин. — Мы там были и всё видели. Феликс попал по Лысому, но там даже сотрясением не пахло. От такого не умирают. Бобби вскидывает брови: — Обвиняешь меня во лжи? Чанбин, верно? Ты же вроде учился на медсестру? Знаешь, что такое закрытая черепно-мозговая травма? Феликс за плечом Чана совсем перестаёт дышать. — Рот закрой свой, жертва лепрозория, — предупреждает Чанбин. — Про медицинские термины он мне будет рассказывать. — Опускаемся до перехода на личности... как жалко. — Да было бы, блять, до чего опускаться, — Феликс, наконец, приходит в себя. — Где там личность-то? — Феликс, — тихо рычит Чан. — Завались, будь добр. — Да, Феликс. Лучше бы тебе не возникать, — Бобби радостно щерится. — Ты уже достаточно постарался. Тебе сколько, пятнадцать? Это твоё первое убийство? — А ты, Бобби, завязывай тявкать, — Чан каменеет. — Во-первых, с чего вдруг мы должны верить тебе на слово? Может, Лысый сидит сейчас где-то у вас на складах и лакает синьку, пока вы тут устраиваете нам представление. Во-вторых, а ты вообще в курсе, из-за чего была драка? Ваши щенки залезли в наш район и избили мальчика. Шестеро на одного. Это твои представления о соседской деликатности? Бобби похлопывает себя по карманам куртки. Свора тут же приходит в движение – поднимает головы, хлюпает носами. Кастет на пальцах Кристины поблёскивает. — То есть мирно договориться вы не хотите? Минхо толкает сквозь зубы; так тихо, что его слышит только Джисон, стоящий рядом: — В жопу себе засунь свои договоры, крысёныш ёбаный. Он зол. Типа – действительно зол. Джисон ещё ни разу не видел его таким. Минхо глядит исподлобья, совершенно не двигается и не моргает. Он точно уличный кот, замерший перед броском. Вот-вот прольётся кровь. — Извини, что не бросаемся лизать тебе задницу по первому твоему звонку, — твёрдо выплёвывает Чан. — Ты ведь так видишь договоры? Я тебе даже руку не пожму, сраный ты сказочник. Бобби мрачнеет. Его глаза будто вырезаны бритвой. Ровные полоски, по которым катается зрачок. Мерзкое зрелище. — Плохо, Чан, плохо. Мы всего лишь хотели рассчитаться. Без лишней крови. Око за око, знаешь? Феликс нам не нужен, подошёл бы и тот заморыш, которого вы подобрали в прошлый раз. Вы реально готовы приютить любого бездомного оборванца, который посмотрит на вас жалобным взглядом? — Ты кого назвал бездомным, говна кусок? — Феликс сплёвывает жвачку. Ладонь выскальзывает из кармана, и по лезвию прокатывается блик. Так волшебно. И так быстро. Никто не успевает сообразить, когда Феликс кидается вперёд, потому что месиво из тел и воплей образуется за мгновение. У первой крови и правда поразительно нежный оттенок. Феликс целится Бобби в висок, но не дотягивается – ошалевшая Кристина бросается наперерез и попадает кастетом прямо в скулу. Хрустит зуб. Феликс сплёвывает кровь с осколком на асфальт. За секунду звереющий Чан вкручивает себя в гущу корявых, суставчатых конечностей, словно шуруп. Его не получится одолеть и вдесятером. Рядом Минхо, подобравший где-то доску с гвоздями, пока никто не видел – целится в животы. От него держатся подальше, потому что он не только меткий, но и совершенно, блять, непредсказуемый. Хладнокровный до жути. Он размахивает оружием с точным расчётом, без страха и жажды. Алчно рвёт куртки вместе с мясом. Улица вскипает. По ней словно пропускают заряд электричества. Джисон успевает восхититься тем, как Чанбин месит лица, прежде чем его сбивают и роняют в яму на асфальте. Затылок приземляется в трещину. Больно, но не смертельно. И глупо: Джисон только-только почувствовал голод до жизни, попытаться прикончить его сейчас – всё равно, что стрелять по буйволу в бронежилете. Пускай даже он тоньше в сотню раз. Треснувшие костяшки становятся влажными. Чей-то длиннющий нос задорно хрустит от удара. Джисон замечает пёструю вспышку поблизости: Сынмин утирает липкую речку с разбитой губы и вертит в пальцах булавки. Его опасаются, потому что он весь напичкан колющим и может свести в могилу одним жутковатым взглядом. Глаза у него правда бешеные. Как у ведьмы. Из-за очков даже цвет не разобрать. — Зря вы, блять, это устроили, — кашляет Бобби, сцепляясь с Чанбином. До чего неестественная картинка. Облезлая псина, сражающая с горой. Но у псины ядовитые зубы, а гора когда-то давала клятву: не навреди и будь милосерден. Это даже не драка, а побоище. Лишённые будущего против лишившихся прошлого. Кровью пахнет, куда ни повернись. Время будто спиральное. Крутится, крутится, крутится, застряв между ударов, порезов и выкриков. Феликс восторженно носится по площадке, орудуя ножиком. У него бесовской облик, поэтому никому в голову не приходит, что он не собирается убивать. Что ж, репутация. От него отшатываются, как от прокажённого. Метят в спину. Тянутся к затылку. Подло. Джисон собирается синяки на животе и рёбрах, в ответ оставляет такие же превосходные гематомы. Заживать будет долго. Но для начала нужно выжить. Они все напрочь озверевшие. Не дети, а образцовые чудовища. Таких нужно таскать на поводке и держать в намордниках. И именно это и происходит. Джисон понимает, когда ловит слабый хрип с самого края драки. Они вдруг сталкиваются глазами с Феликсом и оба синхронно оборачиваются. Находят взглядом тело, чьё горло обмотано ремнём. — Чонин... — выдыхает Феликс. А Чонин не выдыхает. Он вообще почти не дышит. До того красный, что даже начинает синеть. Пальцы царапают кожаный пояс, которым обхвачена шея. Он вьётся, пинается и скулит, но конечности ватные, а зрачок уже катится под веко. — Он сейчас задохнётся, — Джисон сглатывает и цепенеет. Чонин слишком далеко, чтобы до него можно было так легко добраться. Его специально оттащили в сторонку, перетряхнули, выкинули ингалятор и повалили. Толпой. Всё в лучших традициях. — Ах вы сукины дети! — ревёт Феликс. — Чан! И каким-то образом Чан его слышит. Выхватывает оклик между воплей и ругательств. Оглядывается. Понимает меньше, чем за секунду. И угрожающе стирает чью-то кровь с собственного подбородка: — Только, блять, попробуйте, мелкие вы ублюдки. Мелкие ублюдки действительно пробуют. Им весело, поэтому тявканье похоже на смех. Чонин нелепо, почти забавно дёргается в их руках. Будто кукла-марионетка с неправильно подвязанными нитями. А затем чья-то голова летит в скамью. Испуганный грохотом Сынмин отвлекается от глаза, в который целится заколкой; мигом угадывает. Бросает и заколку, и бритоголовую девчонку, чьей роговице предназначался удар. И кидается за ингалятором, трогательно катающимся в стороне. Какие же они все искалеченные. Сколько же крови они ещё прольют. Сынмин всовывает баллончик в рот обмякшего Чонина, и целую бесконечно долгую секунду Джисон с ужасом осознаёт, что тот не дышит. Глаза навыкате, а грудь не двигается. Джисону кажется, что он сходит с ума, реально сходит с ума от осознания, что Чонин действительно умер. А потом Чонин делает вдох. Джисон понимает, что плачет, только когда царапина на щеке начинает щипать. Он стирает розоватое пятно с лица и оглядывается. Теряется на мгновение. Вокруг хаос, полный скулежа и тяжёлых дыханий. Часть своры, перепуганная тем, что они чуть было не убили ребёнка, трусливо оттягивается в стороны. Часть, осознав, что осталась в меньшинстве, пятится. Парочка недоделанных палачей, придерживающая разбитые головы, нелепо елозит по земле. Кое-как поднимается. Припускает, пока сидящий возле Чонина Чан про них не вспомнил. Спортивные куртки все в красных разводах. — А ну стоять, выродки! — выплёвывает им в спины Феликс и бросается следом. Его не успевают остановить. Чан поднимает голову и рокочет: — Феликс! Быстро назад! Но в Феликсе столько электричества, что можно сжечь город, устроив короткое замыкание. Мальчик, игравший в Нерона, превращается в Рим. Вспыхивает. Трусливый дуэт исчезает за трансформаторной будкой. Феликс, напоминающий искру, кидается туда же. Плохое место для игр с огнём. Хуже не придумаешь. Что-то с хлопком взрывается, и тотчас становится тихо. Ни дыма, ни треска закоротивших проводов. Только несколько секунд неразборчивой, истерической ругани; а затем всё замолкает. Свора торопливо рассыпается. Псины – одинаково побитые и окровавленные – расползаются в разные стороны, исчезая между домов. Их детство не просто мятое. Оно изуродованное, изувеченное и сломанное. Как лицо, по которому прошлись садовыми граблями. Сынмин первым срывается к будке. У его очков разбито стекло. Плеер валяется где-то в стороне, хорошенько потоптанный тяжёлыми подошвами. На нём всегда будет крутиться «Hey God» группы Bon Jovi. Альбом 1995 года – хороший, потому что тогда никто из них ещё не родился. Сынмин пропадает за трансформаторной будкой, а возвращается так же, как и ушёл. Один. Чонину не успевают закрыть уши. — Феликс мёртв, — говорит побледневший Сынмин.