поэзия беспризорной весны

Детям снятся глаза. Очень разные глаза. Будто отражения в отражениях. Они прячутся в зеркалах, светятся среди листьев, моргают из-под кроватей, катаются по полумраку комнат. Кочуют из сновидения в сновидение, меняя размер и очертания. Молчаливые. Зрачки похожи на зёрнышки. Лёжа спиной на грязных половицах и разглядывая вязкий рассвет, затекающий в чердачную коморку через узкую щель окна, Джисон вспоминает янтарную склеру, что так пристально смотрела на него из угла сновидения. Яркая, золотистая, будто медовая. Вся в прожилках. До неё можно было дотянуться рукой. Сопящий рядом Минхо принимается ёрзать. Пыль, висящая в воздухе, приходит в движение. Клубится и мечется по кругу. Она так похожа на искры от костра. Чердак словно горит. Минхо скребёт веки, накрепко друг с другом сшитые. Вязко зевает. С трудом приоткрывает один глаз, мутно смотрит и ещё долго молчит. — Ты давно проснулся? Спросонья у него такой голос, словно горло набито хвойными иглами. — Не знаю точно, — тихо признаётся Джисон. — Наверное... — Который час? — Как будто... Как будто время потеряно. Как будто бы завтра уместилось во вчера, а вчера так и не закончилось. И не закончится уже никогда. Мягко. Утренний чердак пахнет спёртым воздухом и древесиной. Полоска света режет комнатку ровно посередине, острым ножом. Джисон оборачивается, приподнимается на локтях, и солнце врезается в его зрачок. Он растерянно прижимает ладонь к ослеплённой глазнице. — Тебе тоже снились?... — Глаза, — без заминки заканчивает за него Минхо. — Ага. Они неохотно приходят в себя. Чихают от пыли, помогают друг другу вытряхнуть хвою из волос, тихонько греются. Джисон осматривает свои руки – поразительно целые, словно перебинтованные ищнутри. Затем косится на Минхо. Взъерошенного, патлатого Минхо с алыми из-за капилляров щеками. И кровь у него вся там, где и полагается – внутри. И только на футболке грязные разводы. Землистые. Бурые. Сухие. Знать бы, в какую сторону идёт утро. Пахнет черёмухой. Минхо роется по коробкам, вытаскивая одну прелестную вещицу за другой. Астролябий, плюшевая корова, бусы из цветного пластика, фигурка египетской богини Бастет. Наконец, Минхо выуживает пару футболок и кидает одну в Джисона. Махровый рукав похож на смешную еловую лапу. Следует её пожать, наверное. — Такая знакомая… — тихонько тянет Джисон. — Это та, которую Чанбин порвал в прошлом месяце. На заднем дворе, когда драл сорняки. — Мы ведь выбросили её? — Мы её выбросили, — покорно соглашается Минхо. Дом – это время, катящееся по спирали к самому себе. У него не было начала, не будет и конца. Полинявшая футболка с «Трусливым псом» немного великовата. Превосходное чувство. На Минхо такая же, но с логотипом The Rolling Stones: разошедшийся подмышкой шов похож на пасть. На чердаке, кажется, можно отыскать вообще что угодно, и они долго сидят, копаясь среди хлама. Джисон распутывает рыболовную сеть, в которую замотаны расчёски со сломанными зубчиками, бутылки из мятого пластика, птичьи кости, электрогирлянды с цветными лампочками. Они не торопятся. Так не хочется возвращаться в реальность. Призрачная мягкость чердака убаюкивает. Минхо сидит к нему спиной, но ему не нужно оборачиваться, чтобы Джисон понял, чем тот занят: листает старые бумаги, разобранные по стопкам. Джисон будто чувствует хрупкие листы под своими пальцами. Как это... правильно. — Тут странно пахнет, — признаётся Джисон, прислонившись спиной к дверце комода. Разглядывает потолок с приколотой на него картой. — Чем же? — Не знаю... Временем. Минхо оборачивается. Они смотрят друг на друга и вдруг понимают, что чувствуют одинаково. И думают одинаково. И видят, кажется, тоже одинаково. Эта ночь превратила их во что-то. Во что-то иное, во что-то единообразное. Что-то, чему нет названия. Будто в часть дома. — Давай спускаться. Возле соседней двери светится чистый треугольник пола. Джисон задерживается на секунду, разглядывая последний след своего друга. Прикладывает ладонь к глазнице, которую утром рассекло солнечным лучом. Та тёплая. — Тебе тоже кажется, что там слишком тихо? — Ты ждёшь, что там будет кто-то разговаривать? — Нет. Я не об этих звуках. Я... А, впрочем, ладно. Они спускаются по лестнице, несколько раз спотыкаясь о ветки. Ступени все засыпаны мхом и прутьями. Джисон поднимает здоровую шишку размером с яблоко и с удивлением взвешивает в руке. Тяжёлая. — Их стало больше, — спокойно замечает Минхо. В кухне на подоконнике стоит радио. Бормочет что-то про возможность осадков, про чью-то свадьбу, про визит премьер-министра страны, название которой диктор произносит с тремя ошибками. Жизнь продолжается, выходит. До чего жутко. Сынмин, привалившийся щекой на кулак, размешивает налёт в холодном чае. Он приоткрывает один глаз, когда они заходят. Очки лежат рядом на клеёнке. Чайная ложка бренчит о край чашки, и это единственный звук, который исходит от Сынмина. — Доброе утро, — тихонько будит его Джисон. Сынмин шевелится, хрустит хлипкой шеей, но как будто так и не просыпается. — Доброе, — безвкусно соглашается он. — На сковородке осталась яичница. Чан уже ушёл на работу. В хлебной корзинке валяется кусок булки, специи накрошены на плиту, газовый баллон слегка покосился. Да, здесь действительно был Чан. — Как он? — интересуется Джисон, пока Минхо лезет в холодильник. — Выглядел так, словно похоронил члена семьи. Ах да, — Сынмин прихлёбывает чая и криво улыбается. — А так – в порядке. Насколько это возможно. Джисон приваливается к стене. Сынмин так странно выглядит без очков. Как если бы с него сняли голову. — А ты? — Поставь воду кипятиться, пожалуйста, — равнодушно ускользает. Его оставляют в покое. Джисон и Минхо вертятся вокруг плиты, пытаясь сообразить завтрак на пятерых. Кухня кажется неестественно широкой. В ней слишком много места. Слишком пусто. — Подай пожалуйста... ага, спасибо. А воды нет? — Я поставил чайник. — И осторожнее с вентилем. — Знаю, знаю. Газа... — Мало. Нужно было сказать Чану. — Не думай об этом. — Придётся заехать на базу. А то скоро останемся без плиты. — Не думай об этом. — Но для этого понадобится машина. — Не думай ты об этом. — И конфорки надо бы подкрутить… — Минхо. Прекрати думать о глазах. У меня сейчас череп треснет. Минхо располовинивает помидор и замирает с ножом в руке. Розовая мякоть течет по лезвию. — Извини. Никак не могу выкинуть из головы. Джисон аккуратно касается его локтя. — Порядок. Вода почти вскипела. Сынмин наблюдает за ними, едва приоткрыв слабовидящие глаза. Замечает, нисколько не удивляясь: — Вы какие-то странные. Что-то случилось ночью? Джисон бросает прихватку на ручку чайника и оборачивается. Цепляет пальцами край плиты. — Что тебе снилось сегодня? — Огонь, — спокойно отвечает Сынмин. — Только огонь? — И ещё очень много крови, — Сынмин приваливается затылком к стене и мягко усмехается. — Хочешь поговорить об этом? Честно говоря, Джисон не хочет. Они подливают Сынмину кипятка в остатки забродившего чая, и тот невозмутимо пьёт. Кухня, мягкая и пожелтевшая, потихоньку наполняется звуками. Щелчки подсолнечного масла, стреляющего под крышкой, полусвист чайника, хрип радио, звон Сынминовых серёжек, что сталкиваются, когда он наклоняет голову. Джисон рвёт оставшийся кусок хлеба, и тот тоже шуршит, когда разваливается на две половины. Рассаживаются за столом, за которым всё ещё ужасающе много места, и Минхо безапелляционно пододвигает Сынмину тарелку с едой. Сынмин натягивает на переносицу очки и вздыхает. — Я не голоден. — А я не спрашивал, — мягко кивает Минхо. — Ты ничего не ел со вчерашнего утра. Для Сынмина это почти приговор. Так что он неохотно берёт вилку и начинает пилить сморщившийся в яичнице помидор. — Чонин наверху? — мимоходом интересуется Джисон. — Спит ещё, — Сынмин прикрывает рот рукой, зевая. — Он ревел где-то до трёх. А у тебя вроде бы сегодня школа. — У тебя вроде бы тоже. — В пизду школу, — отвечает он, и это первое ругательство, которое Джисон от него слышит. Спокойствие почему-то действует на нервы. Штора дрожит из-за ветра. Ей не за кого зацепиться. Кружевная ткань обнимает подоконник, с которого облезает краска. — Нужно будет сказать Чанбину, чтобы залез на крышу и включил луну, — припоминает Минхо. Джисон молча с ним соглашается. Подниматься на крышу самостоятельно ещё раз нет никаких сил. — Вы её выключили, что ли? — Траур, — коротко поясняет Джисон. — Кретины. А если бы вы свалились? Подкинули бы нам под окна ещё два трупа. Минхо надкусывает хлеб. — Но мы не свалились. Завязывай уже, Сынмин. Сынмин супится и прячет лицо, упершись взглядом в цветы, рассыпанные на обоях. Долго и неподвижно хмурится, а потом добавляет ещё тише: — Я тоже по нему скучаю, вообще-то. Они замолкают. Минхо откладывает бутерброд. Джисон понимает, что встал, только когда макушка Сынмина оказывается под самым носом. Объятия выходят слегка неловкими, потому что обнимать согнутую спину – не шибко удобно. Но Джисон честно старается. Сынмин дёргает плечом; не сопротивляется. Только хлюпает носом и утирает тот сбитыми костяшками. — Вот здорово. Я ещё встать не успел, а вы уже ревёте. Они синхронно поднимают головы. В проёме мерцает Чанбин, в одной футболке и домашних шортах – тоже слегка опухший. Чешет шею. Минхо приходится выкрутить себе спину и развернуться на стуле. — Завтракать будешь? Осталось последнее яйцо и один горячий бутерброд. — Слопали всё, дармоеды... — вздыхает Чанбин. — Давайте. Он исчезает в ванной, чтобы смыть с себя остатки ужасающе длинной ночи, а когда возвращается, ему выдают табуретку и тарелку с подгоревшей яичницей. Чанбин принимается работать вилкой без лишних возмущений. Минхо уточняет, смазывая горло некрепким чаем: — Чонин проснулся? — Вроде того. Лежит, делает вид, что спит. Я его оставил пока, пусть погорюет. — Первая смерть, — догадывается Джисон. — В первый раз никто не знает, как себя вести. — У тебя кто? — Чанбин месит хлеб с сыром за щекой. — Папа. Потом дедушка, пару лет назад, но с ним мы не были близки. — Сочувствую. А у меня брат. — У тебя был брат? — Минхо открывает рот от удивления. — Ты никогда не рассказывал. Чанбин отмахивается: — Двоюродный. Сын дяди по маме. Его причесали ножичком в подворотне, когда мне было тринадцать. — Вы не могли бы заткнуться? — устало просит Сынмин. Они доедают в тишине, настроив радио на какую-то дорожную волну. Паршивая музыка отвлекает. Форточка болтается на хлипких петлях. В набитой окурками стеклянной пепельнице нет места, а пустая пачка сигарет валяется рядом. Минхо собирает грязную посуду и сваливает в раковину горой. — Я вообще-то хотел кое-что предложить, — озвучивает Чанбин, вставая из-за стола и стряхивая крошки с колен. — Но, наверное, подожду Чана. Они все молча соглашаются. С Чаном действительно нужно будет поговорить. Если до этого Джисон думал, что следует смириться и каким-то образом учиться жить дальше, то теперь понимает – не так просто. Это всё нельзя отпускать так просто. Минхо аккуратно касается плеча: — Может, прогуляемся? Они неторопливо собираются: кормят стиралку грязной одеждой, убирают кухню от горы крошек, накидывают на прикорнувшего в гостиной Сынмина плед. Он такой юный. Если Чан старел на глазах, просто неся тело Феликса, то Сынмин словно стал ещё меньше. Джисон разглядывает его, привалившись к дверному косяку. Думает: между ними ведь всего год разницы. И почему тогда они настолько разные? — Я предупредил Чанбина насчёт луны, — Минхо беззвучно возникает возле плеча. — Он включит чуть попозже. Идём? Дом тихонько скрипит на прощание, когда они стремительно ускользают в май. Их весенний ненасытный город. Как скелет, обросший цветами. Под кедами хрустит гравий. Кусты и деревья кишат воробьями, без конца падающими с веток. От ветра остаются алые разводы на щеках. Джисон запрокидывает голову и смотрит на разрез, оставленный самолётом на идеальной гладкости неба. Как будто кто-то чиркнул лезвием. — Хочешь мороженого? — предлагает Минхо. — А у нас есть деньги? — У нас есть желание. И они забегают в полуподвальный магазин возле, берут по сахарному рожку, мнут обёртки. Трухлявые шпалы расслаиваются под подошвой. Хруст. Рельсы, по которым катается солнце, светятся. Джисон разглядывает их, сидя на траве возле железной дороги и слушая, как на станции кто-то бесконечно вопит. — Май в этом году такой странный, — признаётся он. Минхо облизывает пальцы от мороженого. — Почему? — Не знаю. А тебе так не кажется? Всё как будто бы... не по-настоящему. Как во сне. Как во сне: и без начала, и без конца, и по спирали, спирали… Трава на вкус почти сладкая. — А для меня это самый яркий май из тех, что были, — Минхо сплёвывает листик. — И даже если он не настоящий, лучше я буду жить в сновидении, чем в реальности, которой я не нужен. — Ты романтик, — тихонько улыбается Джисон. — Или просто фантазёр. У нас с реальностью это взаимно: она мне тоже не нравится. — Ты бы остался в мае навсегда? — Может быть. Но тогда я буду бесконечно скучать по августу. — В августе тоже классно, — задумчиво соглашается Джисон. — Но ощущение заканчивающегося лета давит. Как будто время постоянно на исходе. Очень трудно расслабиться. Минхо ложится на траву и щурится обнажённому небу. Признаётся, немного подумав: — У меня день рождения в августе. Джисон оборачивается. — Ой. Это очаровательно: Минхо иногда немного морщит нос, когда смеётся. Так красиво. Глаз не оторвать. — Да всё в порядке, — кивает. — Мне май тоже больше нравится, чем август. — Почему? — В мае у тебя день рождения. Они гуляют до самых сумерек. Слоняются по дворам, бредут вдоль железной дороги, кормят уличных собак дешёвой колбасой, купленной в мясном ларьке. Мир, задыхающийся от весны, проворачивается вокруг своей оси и наконец встаёт на место. Это раздражает – совсем немножко. Хочется пнуть его, чтобы он снова перевернулся. К дому они возвращаются под рубиновым небом, что кровоточит из-за заката. Джисон походя касается знака «проезд воспрещён» и цепляется взглядом за надпись, в которой без труда угадывается почерк Феликса: Берегите голову. Что ж, может, Феликс и говорил много, только это вовсе не значит, что он ошибался. Джисон поправляет калитку и, наконец, признаётся себе в том, чего на самом деле хочет. Возмездия.

***

Чан возвращается с работы раньше обычного. Уставший, разобранный. Он скребёт трещину, ползущую по лицу, стягивает кофту с потяжелевших плеч и кидает на ветку. Дёрганые движения, грязные волосы, от футболки пахнет никотином. Ему будто не восемнадцать, а восемьдесят пять. — Всё равно ни хрена не могу сосредоточиться, — мрачно поясняет он при входе, расшнуровывая кроссовки. — Трижды заполнял накладную на неверный адрес. Хорошо ещё, что у меня её не приняли, а то не было бы потом ни накладной, ни зарплаты. Короче, начальница отправила меня к чёртовой матери на выходной, и была права. Обезглавленная семёрка (шестеро мальчишек и одно навязчивое воспоминание) набивается в кухню. На их Святую Землю. Покосившуюся, но надёжную крепость. Их приманивает каким-то общим ощущением – необходимостью быть рядом. Как дворняг, скручивающихся в единый клубок на ночь. Спускается даже Чонин, молчаливо сжимающий в кармане хлопковой кофты ингалятор. Сынмин утягивает его к себе на колени и кладёт подбородок на плечо. Они такие дети. Минхо и Чанбин вместе вертятся у плиты. Две пары беспокойных рук, две тяжёлые головы. Чанбин отвоёвывает у холодильника масло, и тот прикусывает пальцы дверцей. Металлическое чудовище вздрагивает, когда Чанбин пинает его по боку. — Воу, — Минхо оборачивается. — Полегче. Нам ещё нужна бытовая техника. — А я вам не нужен? — ворчит Чанбин, потирая костяшки. — Чуть руку мне не оттяпал. В кастрюле бурлит каша, чайник трясётся на остатках газа, а Джисон сидит на табуретке возле окна и разглядывает потолок. Он... другой. Будто немного потемневший. Провод лампы всё сильнее напоминает лозу. Минхо тянется через его плечо за сахарницей, и они сталкиваются взглядами. — Слышишь? Шелест какой-то. Звук отличается. Минхо ничего не отвечает, только жуёт щёку. Он тоже чувствует. Они терпеливо ждут, пока Чан поужинает. Не торопят, но, конечно, давят. Непроизвольно. Мысли не умещаются в головах. Чан глотает переслащенную пшёнку, а Сынмин тянется звенящей от украшений рукой и включает радио. Чтобы стало потише.

Ты смелый, а я такой

Я жду, я слежу за тобой

Три шага и мы друзья

Кто дома – а дома я

Чай разливается по кружкам, следом – по глоткам. Минхо ломает сушки. Не ест, а просто ломает. Его кружка почти полная, а чай в ней медленно остывает. Джисон задумчиво прихлёбывает из своей, но там как будто вообще не становится меньше. У окна Чанбин тоскливо щёлкает зажигалкой, потому что пачка «Парламента» всё ещё пуста. Чонин, ласково прижатый к животу Сынмина спиной, неожиданно делится: — А мне сегодня снился сон, — он легонько трёт шею, обвязанную алым следом от ремня, выплетает из колечек в волосах запутавшиеся швейные нитки. — Про девочку-дудочницу. Его послушно слушают, и он рассказывает: — Она была маленькая, вот такая, — он делает неопределённый жест руками, сначала складывая ладони почти вплотную, а потом разводя на всю ширину. — В красивом жёлтом платье, прямо как у принцесс в мультиках. Была ночь, и я вышел на какую-то небольшую поляну в середине леса, а она сидела там... типа, как... знаете, у костра? Только огня уже не было, а были просто догорающие угли. Она сидела возле них прямо на земле и играла. Очень красиво, кстати, но мелодию я не запомнил. Я подождал, когда она закончит, она отложила дудочку, обернулась на меня и пригласила присесть с ней. Было немного неловко, а она так улыбалась... как бы это... ну как будто давно меня ждала... Сынмин, ты давишь мне на живот... Вот, и ещё у неё был кот. Вылез прямо из-под платья – такой очень пушистый, почти красный. И мы с ней о чём-то говорили... я правда не помню, о чём... а потом я стал волноваться, что меня ждут дома – в смысле, тут, – спросил у неё, который час, а она ответила, что время пока не пришло. Я ещё подумал: какой странный ответ. И она даже дала мне немножко поиграть. У меня ничего не получилось, правда, но было здорово. Ему подливают ещё чая, и кружка выглядит такой неестественно большой в детских ладонях. Неужели всего за пару лет Чонин станет таким же высоким, как Минхо? Или даже как Хёнджин? Неужели он не может просто навсегда остаться таким, как сейчас? Джисон грызёт ноготь, отвернувшись к вытяжке. В голове немного гудит. Палец с радостью кормит солью, и Джисон бездумно лижет языком ранку, рассматривая цветы на обоях. — Почему кот был пушистым?.. — неслышно бормочет он, и никто не обращает внимания. Стоящее на подоконнике радио настойчиво стонет.

Я знаю, какой ты весь

Ты думал, что я не здесь

Что есть наслаждения

Я здесь, с днём рождения

Их Святая земля пахнет кровью. Или это только у Джисона во рту. Он смазывает пасть чаем, но привкус не уходит. Сынмин придерживает Чонина одной рукой, а другой дерёт серьгу, болтающуюся в мягкой и покрасневшей мочке. Столько детей. Столько тяжёлых воспоминаний. Их прошлое – это сшитые хирургической нитью ошмётки. Но они любят эти ошмётки. Чан отставляет кружку на стол: — Знаю я, что вы хотите спросить. Все поднимают на него глаза, как по команде. Дворняги, точно. Бездомные и рано уставшие псы. Они слишком много видели для своих лет, но это не значит, что они не готовы увидеть ещё. Может, их сердца и стеклянные; но глаза не бьются. Чанбин устало чешет пожелтевшее пятно на щеке. Ждёт вместе со всеми. Потом решается: — Мы отомстим? Это даже не похоже не вопрос, но все почему-то замирают. В динамиках радио вибрирует голос. Магический, почти околдовывающий. Джисон понимает, что не может разобрать слов, но безошибочно улавливает суть. И из-за этого хочется зажать уши.

Ты ждёшь от меня вестей

А я за спиной твоей

Стою, пританцовывая

Вся жизнь бестолковая

Чан, наконец, откидывается на спину стула, и свет от лампы кошмарит его черты причудливыми тенями. Пустая тарелка выглядит обглоданной. — Мы отомстим, — кивает он. И они выдыхают. Зажигалка летит на подоконник. Чанбин отнимает у Минхо миску с обломками сушек и начинает жадно хрустеть. Минхо одним глотком выпивает половину остывшего чая. До чего он бледный. Джисон шагает взглядом по сломанному калейдоскопу лиц и останавливается на Сынмине, замершем в странном оцепенении. Но в чувства его приводит голос Чана, который говорит: — На этой неделе у меня ещё три ночные. После этого нужно будет хорошенько отоспаться, — он покручивает кружку вокруг своей оси, оставляя следы на клеёнке. — Как минимум мне, но лучше вам тоже. Я должен буду ещё кое-что выяснить, а вы за это время успеете подготовиться. Сынмин, ты ведь умеешь собирать взрывчатки? Сынмин устало поправляет мостик очков: — Сильно гореть не будет. — А сильно нам и не надо. Жующий возле окна Чанбин откашливает сушку, вставшую в горле. Поражённо моргает. — Ты знаешь, как собрать взрывчатку? — В теории, я знаю, как собрать ракету-носитель, — неохотно толкает Сынмин. — Но денег нам хватит только на напалм. Он старательно игнорирует взгляды, что катаются по его уставшему, чуть опухшему лицу. Стёкла очков делают его глаза меньше, но веки всё равно кажутся отёкшими. — Этого будет достаточно, — соглашается Чан. — Что тебе понадобится? Сынмин кладёт подбородок на плечо Чонина, прикрывает глаза. Долго молчит, прежде чем приговорить: — Уксус, сода, бутылки. Лучше стеклянные – тогда будет не лопаться, а разлетаться. Если брать маленькие, рванёт быстро. Спички, если нужно что-то поджечь. Керосин, вероятно. А вообще, зависит от того, что мы собираемся делать. Голова Сынмина нафарширована знаниями. Опасная смесь. — Мы собираемся спалить их нору, — спокойно признаётся Чан. — И раз и навсегда вытравить из этого города. — Он скребёт взглядом радио, что продолжает жутчайше завывать, и Джисон всё ждёт, когда Чан улыбнётся, но он не улыбается. — У Бобби есть несколько складских помещений к югу от города, за железной дорогой. Территория огорожена, но за ней никто не присматривает, так что замок перекусим плоскогубцами. У них там… что-то вроде хаты, знаете? Мусор всякий хранится. Люди, к примеру, — он салютует хмурому Минхо кружкой, —Я как-то раз забрёл туда, ещё до встречи с Минхо. Приглашали остаться. — И чего не остался? — без интереса уточняет Чанбин. Чану распарывает рот какой-то неуловимо мерзкой улыбкой. Он молчит. Потом с характерным гортанным звуком сглатывает чай. — А ты когда-нибудь жёг собакам носы? — отвечает вопросом на вопрос. — Это когда нужно взять щенка подмышку, зажать ему пасть рукой, чтобы он не смог укусить, и держать зажигалку у носа, пока не запахнет палёным. А он будет дёргаться и вопить. Некоторые ещё предлагают предварительно переломать лапы, чтобы щенок не мог вырваться. Дольше года такие не живут; даже если кости потом срастутся. Уличная собака без обоняния прокормиться не сможет, — Чан скребёт волшебно посеребрённый висок. — В общем, это у них такой обряд посвящения. Бобби наглухо ёбнутый, всегда таким был. Он понимает только язык боли и сломанных конечностей. Керамическое дно бьёт о столешницу. Так тихо. Так страшно. Так хочется крови. — Так что мы поднесём зажигалку к самому его носу и подожжём. В повисшем молчании особенно чётко слышно колёсико зажигалки, которым принимается поигрывать Минхо. Он заменяет Чанбина возле окна, прислоняется виском к стене и равнодушно пялится во двор. — Я знаю, где это, кажется, — говорит он. — Территория приличная. Керосина нужно будет много... — Я читал, что раньше от скверны избавлялись огнём, — задумчиво добавляет Чанбин. — Иногда прям целые деревни выжигали, вместе с людьми – чтобы наверняка. Он тоскливо, покойно, алчно смотрит: — Мы убьём кого-то? Чан глядит на него невыносимо постаревшим взглядом. Обещает: — Мы честно постараемся обойтись без смертей. Это верно. Смертей им хватило. В кухне, в которой шестёрка детей отчаянно цепляется за остатки собственного детства, зловеще хрипит радио. Его никто не выключает.

Три шага, и мы друзья

Кто дома – а дома я

Кто дома – а дома я

Кто дома – а дома я

Кто дома?