поэзия беспризорной весны

Чонин страшно возмущается, когда узнаёт, что его не берут. Они пытаются наполнить дом звуками, как могут, но получается всё равно неважно. Радио ревёт без перерыва, в чулане трясётся стиралка, бог знает как подключённая к водоснабжению; дверь на кухню, где оглушительно дрожит конденсатор в холодильнике, всегда открыта. Не помогает. Тишина всё равно слишком навязчивая. Поэтому Джисон сам не замечает, как берёт привычку постоянно ошиваться возле Сынмина. Сынмин похож на новогоднюю ёлку. Он в том самом пончо, подаренном ему Чаном, и к ткани прицеплено такое количество брелоков на булавках и немножко ржавых металлических значков, что к нему страшно приблизиться. Можно один раз зацепиться, и дальше вас будет не распутать. Но Джисон всё равно без конца действует ему на нервы, возникая поблизости. — Неужели не мешает? — Джисон указывает на собственное лицо, имея в виду очки Сынмина, покрытые вязью трещин. — Тебе нормально видно? Тот поправляет мостик рефлекторным движением и продолжает переливать в стеклянные пузырьки яблочный уксус. — Мне вообще почти ничего не видно, — апатично отвечает. — Точнее, видно всё раз по сто в каждом глазу. По кусочкам. Но это всё равно лучше, чем пытаться найти, где там у вас на лице рот. — Почему ты их не поменяешь? — Это так просто, по-твоему? — Сынмин изламывает бровь. — У меня разные линзы на разных глазах. Так ещё и оправа специальная. Чтобы купить новые – нужно сначала сделать их на заказ. Как ты себе представляешь, чтобы я пришёл к родителям с вот этим? — он постукивает по душкам. — Хочешь, чтобы я рассказал, при каких увлекательных обстоятельствах они сломались? Моя мама все службы на уши поставит, поверь, она может. А вру я очень неубедительно. Джисон откручивает очередную бутылку. Запах уксуса бьёт в нос. В детстве он ассоциировался с выпечкой и праздничным ужином, а теперь напоминает о брызгах на асфальте. — То есть ты так и ходишь в битых очках? И родители ничего не замечают? — Они очень поздно возвращаются. Или не возвращается. В общем, обычно я уже сплю, когда они дома, и когда они уходят, я тоже ещё сплю. Локоть вонзается в колено, и Джисон умещает подбородок на покрасневшей ладони. Сынмин всё ещё самый загадочный из них всех. Солнечное затмение, ну точно – вроде бы и видно, а вроде бы и ничего толком не разобрать. — То есть ты теперь видишь с нескольких углов разом? Типа, как паук? Круто, — Джисон оборачивается к подоконнику. — Чонин, ты слышал? Сынмин почти человек-паук. Чонин ничего не отвечает. Он сидит на подоконнике, скрестив лодыжки в смешных носках со Спанч Бобом, и солнце делает его контур чётким, а лицо – совсем тёмным. Из-за этого он как будто лишается возраста. И молчит. Обиделся, правда. Он, наверное, думает, что они не берут его, потому что он слишком маленький. Или потому, что он может мешать. Или потому, что он вечно одной ногой в могиле. В общем, потому что его не считают за бойца. Никто из них не боец. Это так, для протокола. Джисон вспоминает слова Чана, когда его предупреждал, что у Чонина точно будет истерика. Чан тогда сказал: если что-то пойдёт не так, кто-то должен остаться. Джисон частенько слегка недогоняет, но в тот раз он понял Чана с безупречной ясностью. Понял и жутчайше согласился. Если что-то пойдёт не так – кто-то должен остаться. Если вдруг они не вернутся в дом – кто-то должен остаться. Из них. После них. Потому что дом не может существовать без детей. Теперь Чонин демонстративно ни с кем не разговаривает, но едва ли это надолго. Он отходчивый. Ему просто нужно время. — Слушай, а где ты всему этому научился? Сынмин закупоривает очередной бутылёк и скептически косится на Джисона. Ещё недавно Джисону было бы не по себе от этого взгляда. Сейчас он знает: Сынмин просто слишком боится быть уязвимым. Наверное, это нормально для ребёнка, чьё зрение похоже на водоворот. — В школе. Это же химия, девятый класс. Простейшие реакции. Тебя мама не учила, почему опасно смешивать соду и уксус? Они выделяют углекислый газ при контакте. Соду гасят уксусом, чтобы сделать разрыхлитель для теста. Но если немного переборщить и запереть эту реакцию в маленькую ёмкость, а потом не дать двуокиси углерода выйти, — он довольно баюкает бутылочку с уксусом в ладонях, — то расширяющийся газ просто разорвёт ёмкость изнутри из-за повышенного давления. Вот почему нам нужна стеклянная тара. Главное, не мешкать, когда добавляешь соду. Бросить сразу, а то можно остаться без руки. Ну или без глаз, на твой вкус. Джисон опасливо отставляет бутылёк подальше от себя. — Тогда зачем нам петарды? Нам мало того, что взрывается? За последние дни их гостиная превратилась в превосходный склад самого разнообразного хлама. Сынмин раскрывал план медленно и неохотно – подолгу сидел, перебирая мешки с бытовой химией, что-то откладывал, что-то попросту выливал. Чан не торопил его, давая время взвесить варианты. — Потому что углекислый газ не горит. Эти, — он трясёт склянкой с уксусом в своей руке, — нужны не для того, чтобы поджечь склад, а чтобы отпугнуть свидетелей, если нас там заметят. Ну или наделать шума, чтобы кого-то отвлечь. А это, — он кивает на коробки с петардами, сложенные в углу, — взрывается с огоньком. Короче, если мы хотим поджечь керосин и при этом не сыграть в ящик, лучше иметь что-то, что получится оставить внутри до того, как оно загорится. Мы тогда хотя бы успеем выбежать. С подоконника подаёт голос Чонин. Всё ещё скупо, потому что не хочет, чтобы кто-то думал, будто он со всем смирился. — А я так и не понял, зачем Минхо ходит и закупается керосином. Мы не можем просто слить бензин из какой-нибудь машины? Сынмин чуть не давится возмущением. Вовремя себя одёргивает, потому что Чонину всё-таки четырнадцать, и ему, наверное, простительно. Но украшения многозначительно звенят. — Мы все взлетим на воздух, если это будет бензин, — терпеливо, но с ужасом поясняет он. — У бензина даже пары горят. Спичку и бросать не придётся – достаточно чиркнуть рядом, и всё вспыхнет. Вместе с воздухом. Нас просто разнесёт в щепки, если будем стоять поблизости, — он ёжится и плотно, до побелевших костяшек закручивает бутылёк. — Не говоря уже о том, что мы не будем хранить канистры с бензином здесь. Это самоубийство. В полупустом доме не продохнуть из-за предвкушения скорой расправы. Так пахнет керосин, которым набита кладовка. Джисон разглядывает Сынмина, что мрачно закручивает бутылки и отставляет их в сторону. — Тебе это не нравится, — догадывается он. Сынмин даже не поднимает головы. — Мне вообще много чего не нравится, — соглашается. — Конкретнее. — Вся эта затея с тем, чтобы отомстить Бобби. Сынмин вздыхает. Стягивает очки, трёт покрасневшую переносицу. Его глаза удивительные. Сверкающие и полупрозрачные, как маленькие турмалины. Жаль только, что они почти не видят. — По мне, может, не заметно, но я не большой поклонник насилия. Я не верю в панацею в виде разговоров, но жестокость в ответ на жестокость не может остановить этот бессмысленный маховик, — он прикрывает потяжелевшие веки и признаётся: — Но ещё я зол. И я уверен, что если никто не объяснит ребятам вроде Бобби на их языке, что за любой подобный поступок последует расплата – они не остановятся. Я не знаю, правильный ли это путь. Я просто устал бездействовать. У него руки в порезах, что постепенно стягиваются и исчезают. Так медленно. И так обычно. Джисон чешет собственный локоть, на котором уже через сутки после драки не было и следа. — Всё будет нормально, — обещает он Сынмину. Тот натягивает очки обратно и серьёзно напоминает: — Джисон. Всё уже не нормально.

***

— Я разговаривал с мамой. — Ох ты ж ё. Хёнджин расчерчивает пространство сигаретой. Он курит всё реже, но с тем же удовольствием. Его пальцы буквально срослись с фильтром. Джисон хватается покрепче, отталкивается от мягкой ямы ногами, и качель скрипит. Прямо как в детстве. — Знаю. Впечатляет? — Ну, примерно как если бы ты сообщил, что завтра улетаешь во Францию, — соглашается Хёнджин. Безлюдная площадка возле дома Хёнджина вся завалена мусором и бутылками. В расшатанную песочницу набиты целлофановые пакеты, а со столика для тенниса содрана сетка. Это место давно не предназначается для детей, но они упорно ходят сюда, цепляясь за старые привычки. Психика инертна. — Кто был инициатором? — Я, — спокойно признаётся Джисон. — Мы, вроде, пили газировку, а не блейзер, — Хёнджин задумчиво чешет висок основанием ладони. — Или слуховые галлюцинации заразны? — Я сейчас приеду тебе по носу, и после этого слуховые галлюцинации у тебя вообще не прекратятся. Хочешь? — А давай, — смеётся. До чего с ним легко. Хёнджина можно обидеть, только если раскопать все его никотиновые заначки. Он пуленепробиваемый. Душа состоит не из металла, а из неньютоновской жидкости. Джисон увяз однажды, и с тех пор никак не может выбраться. — Ну, выкладывай, — разрешает Хёнджин, снова затягиваясь. Ему не нужно объяснять, чтобы он всё понял. Они с Джисоном сшиты наживую. Ужасающее воспоминание: Джисон в порядке. Он сидит в скрипучем плетёном кресле на кухне, пока мама готовит ужин. Шинкует овощи, устало поглядывает на духовку. Джисон смотрит на её затылок, и это так привычно – не видеть её лица. Он совсем не помнит, как она выглядит. От осознания тошнит. — Мам. Она оборачивается. Сухая, уставшая женщина с сединой в корнях. По рукам ползают вены; точно змеи. У неё такая тонкая кожа. Тоньше бумажного листа. — Скоро будет готово. Сделай телевизор потише, пожалуйста. Чай будешь? Невероятно, какой непривычной ощущается их квартира. Бежевые обои, цветы в кадках на подоконнике, сервант, набитый стаканами. Всё настолько же знакомое, насколько чужое. Джисон будто не жил здесь. Он помнит, как глотал размоченные в молоке хлопья перед школой и подолгу пялился в выключенный телеэкран; но всё это словно было не с ним. В некотором смысле, так и есть. Тот, кто провёл тут шестнадцать последних лет – не Джисон. Во всяком случае, не нынешний Джисон. Что за мальчишка ночевал в его детской спальне? — Мама. Овощи беснуются в сковороде, придавленные крышкой. Из-за шипения масла и выпуска вечерних новостей ни слова не разобрать. Джисон прикладывает руку к горлу, чтобы убедиться, что действительно говорит вслух. — Мама. Она набивает раковину грязной посудой, открывает воду, вытирает руки кухонным полотенцем. Механическое движение. Сколько всего она делает, не задумываясь. Джисон помнит, как она всегда возвращалась из больницы с одинаковым выражением, ставила обувь на одно и то же место, подолгу сидела в гостиной, закрыв глаза. Наверное, Джисон бы сошёл с ума на её месте, размышляй он обо всём, что творилось. — Мама. — Солнышко, я ничего не слышу, — она щёлкает кнопкой чайника. — Выключи телевизор. Тебе овощей побольше или поменьше? Теперь понять её... проще. Хотя Джисону всё ещё трудно представить, через что она проходила. Феликс умер молниеносно. Болезненно, оглушительно, но быстро. Смерть отца напоминала пытку. — Я завтра уйду на сутки, — предупреждает мама, выключая плиту. — И в конце недели у меня ночные. Я оставлю еду в холодильнике, сможешь разогреть? О, и нужно будет сходить в магазин. Я напишу тебе список. — Мама. Мама. Джисон пробует слово на вкус. Странно, но язык из-за него кровоточит. Горло моментально становится солёным. Или это слёзы? Не может же он плакать просто потому, что они рядом, честное слово. Он касается глаз. Сухие. А сердце будто нафаршировано иглами. Джисон встаёт, игнорирует рокот из телевизора, дотаскивает себя до плиты. Руки сами обхватывают мягкую талию. Нащупывают передник и непроизвольно сжимают. Мама замирает. — Джисон, — он едва слышит её, но угадывает по тому, как вздымается грудь; лоб утыкается в костистый позвоночник. — Не пугай меня. Что-то случилось? — Я очень соскучился, — признаётся Джисон. Выталкивает. Давится. Мама кладёт сухую ладонь на его запястье. — Мы не виделись всего день. — Я не об этом. Оказывается, Джисон не помнил не только её лица – запах тоже успел выветриться из памяти. Странно, что он не забыл голос. Мама не двигается какое-то время, позволяя Джисону смять щёку о её ребро. До чего же она худая. — Извини, что со мной было так сложно. Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя плохо из-за меня. Мне просто было очень... одиноко. Искренность вскрывает горло проворнее ножа. Из разреза хлещет, и Джисон с трудом сглатывает. Замуровывает. Грудь тяжёлая, но дышать почему-то легко. Мама разворачивается, и её ладони ложатся на затылок. Так мягко. Джисон давно не чувствовал себя настолько нужным ей. Может быть, тот ребёнок, что без конца спал и перебирал блистерные упаковки, и не хотел быть нужным? Или просто не умел? — Я люблю тебя, Джисон, — мамин рот касается макушки, и Джисону словно бы вновь шесть лет. — Прости, если не говорю это достаточно часто. Я знаю, что много где напортачила. Я ведь тоже мама в первый раз. Мама. — Мама. Они тихонько стоят посреди шумного, но глухого мироздания. Их всего двое. Когда-то Джисону проходилось поднимать руку над головой, чтобы поймать мамину ладонь, а теперь она может положить подбородок ему на плечо. — Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, — признаётся она. Легко пересобирает его из обрубков и скрепляет по шву. Волшебница. Джисон и не знал. — Посидишь со мной перед сном? — Если расскажешь, как прошёл твой день, — соглашается. Джисон поднимает глаза. Те, что когда-то без конца смотрели в потолок, не сдвигаясь и на миллиметр. Те, что слепли от препаратов. Те, что видели любовь – конечно они её видели. В глазницах будто по лампочке. И мамино лицо вдруг возникает. Всё целиком, из ничего, из неоткуда. Тонкая линия её рта, морщинки возле носа, щёки в лопнувших капиллярах. Так странно действительно видеть её. Как встретить самого себя из детства. Как вернуться домой. Ужасающее воспоминание: Джисон в порядке. Он видел смерть друга, даром отдал собственное милосердие, но он в порядке. Снова. И теперь уже – окончательно. Хёнджин закапывает окурок в рыхлую землю и непроизвольно тянется за пачкой. — Ты рассказал ей про дом? — Нет, — Джисон легонько раскачивается. — Не так быстро. Я только перестал чувствовать себя сиротой, дай насладиться моментом. — Боишься, она устроит истерику, если узнает? — Понятия не имею. Но я пока не готов проверять. Мне ещё нужно... разобраться кое с чем. Кое с кем. Хёнджин прищуривается, вытаскивая новую сигарету зубами. — Звучит подозрительно. — Стараюсь. Поделишься? — Ты же не куришь? — В точку. На детской площадке, которая давно не видела детей, гуляет ветер. Джисон слезает с качелей и садится возле Хёнджина на край разломанной песочницы. Древесина хрустит. Они делят остатки сигарет, Хёнджин поджигает, а Джисон просто смотрит, как та медленно тлеет. Качели продолжают поскрипывать. — Растранжирил моё курево, — вздыхает Хёнджин. — Хорошее, между прочим. — Жалко? — Для тебя-то? Конечно. Ты не смотри, что у меня лицо глупое, я ж бесчувственный и людей не люблю. Веришь? — Хёнджин. — Чего? — Помнишь, ты обещал прийти, если я позову? Хёнджин замирает, не донеся фильтр до рта. С него облезает шутовская обёртка. Он такой родной и открытый, что можно разглядеть органы. — Сейчас? — Нет, — Джисон тушит сигарету о камень. — Я просто хотел уточнить, вдруг ты передумал. Легонько покачнувшись на деревяшке, Хёнджин заправляет сигарету за ухо. Опасный трюк. У него длинные волосы, так что голова почти как факел, который пока не подожгли. — Я приду, — отвечает он. — Знаешь, почему? Потому что однажды ты пришёл, хотя я даже не звал. И подарил мне друга, — он вытягивает резинку из кармана и собирает отросшую шевелюру в хвост. — И если ты заставишь меня повторить это снова, я закопаю тебя в самом тихом месте в лесу. Понял? Помнишь, мы как-то смотрели передачу про то, как маньяк зарыл девушку в парке? Так вот я всё законспектировал. А теперь пошли, мне нужно кормить Проблему. И за сигаретами заскочим по пути. Ты платишь. Следовать за Хёнджином – это почти как идти по лунной дорожке. В кромешной темноте, но всегда к свету.

***

Их мир – миниатюра. Древесина под пальцами тёплая. Джисон гладит её ладонью, словно шкуру животного, и ему кажется, что та поднимается и опадает. Зрение химически-красное, потому что солнце, гуляющее по лицу, просвечивает сквозь веки. Дом стоит на окраине города, хотя на самом деле он стоит на границе между вчера и никогда больше. — Мне кажется, я перестал чувствовать время, — признаётся Минхо. Джисон приоткрывает один глаз и любуется профилем, умостившимся на крыльце совсем рядом. Они лежат между дыр в досках, укрытые майским полуднем. По венам бегает зной. — Давно? — Примерно неделю назад. — Ну вот, видишь. Значит, ещё не перестал. Западный ветер пахнет сахаром. Джисон приподнимается на локтях и тянется к пакету, набитому фантиками и конфетами в равных пропорциях. Вытягивает что-то наугад и рвёт упаковку зубами. — Завтра всё закончится, — успокаивает он. Минхо не выглядит как кто-то, нуждающийся в утешении. И всё-таки Джисон безошибочно, молниеносно улавливает в нём тоску. Тень от тени. Минхо прячет в себе и меланхолию, и радость одновременно. Это потому что у него много лиц. — Этого-то я и боюсь. Его мысли так похожи на шелест в деревьях. — Тебе страшно? Солнце шагает по его переносице. Этим можно любоваться вечность. Он скребёт веко, трёт махровые ресницы и звучно разламывает во рту леденец. Малахитовый принц с хрупкими, истончившимися зубами. — А кому было бы не страшно? — Но ты всё равно согласен с Чаном? Минхо колеблется, прежде чем ответить. Как же он, наверное, устал. Он такой юный – как рассвет на подоконнике. Самое нежное зрелище. Его всепоглощающую добродетель ни переломать, ни уничтожить и ни умертвить. Поэтому слова, которые он произносит, такие неподходящие: — Наверное, да, — он наощупь вытаскивает что-то из пакета, но то оказывается просто фантик, и Минхо принимается скручивать его в узел. — Кто-то должен поставить точку. Чанбин правильно сказал – скверну выжигают. Других способов... нет, наверное. Иначе она бесконечно самовоспроизводится. Если Бобби будет думать, что так можно, он продолжит так делать. Их с Сынмином вектор мыслей схож. Только Сынмин боится ошибиться, а Минхо боится себя. — Разве это не бессмысленно, пока Бобби ещё жив? Тогда нужно начинать с него. — Не знаю... — Минхо морщится. — Нет, так тоже нельзя. Это какой-то круговорот. Они пришли отомстить нам, мы пойдём отомстить им, они снова придут за нами... Самосуд дурно пахнет. Джисон тянется к его голове и касается костяшками виска. Тёплый. Минхо прикрывает глаза и признаётся: — Мне просто надоело. И я ненавижу, что ублюдки вроде Бобби считают, будто им всё сойдёт с рук. Что никто ничего не делает. Что всем плевать. Что все только рассуждают, как важно помогать друг другу и защищать слабых, а на самом деле... И это ведь постоянно происходит, понимаешь? Везде. И вообще ничего не меняется. Он прижимается щекой к ладони Джисона и дарит осколок искренности – измученный, кровоточивый взгляд. — Я ненавижу бытовую справедливость. Это вообще худшее, что можно придумать. Бытовая справедливость – это когда вы сначала пять лет живёте в браке, он тебя бьёт, а потом ты заряжаешь ему ножом в висок, и вам обоим приходится отъехать. Ему – на кладбище, а тебе – на двадцать лет за убийство с причинением особо тяжких. «Ох, а куда же она смотрела, когда соглашалась выйти за него замуж?». «Неужели обязательно было до этого доводить?». «Нужно просто проявлять мудрость и пропускать половину». Плюс ещё десяток безупречных аргументов, из-за которых меня самого иногда тянет к ножу. И никто почему-то не обсуждает, что всего этого можно было бы избежать, если бы одной конкретной сволочи с самого начала объяснили, что с ним сделают, если он будет слишком много размахивать кулаками. Их детство такое рваное... А существовало ли оно вообще? — Это были твои родители? Минхо ловит солнечные лучи на ресницы. Он совсем прозрачный и под завязку набит призраками. — Я их не помню. Мне было два, когда мама убила папу. Она его заколола – семнадцать ножевых в состоянии аффекта, превышение самообороны. Бабушка говорила – мама никогда не рассказывала, чтобы у них дома что-то было не так. Но она вообще мало о чём рассказывала, насколько я знаю. Я даже не уверен, почему они поженились. — Ты бы хотел с ней встретиться? — Джисон наматывает на палец прядь его волос. До чего же мягкие. Интересно, от кого из родителей он их унаследовал? — Нет. Нет. Наверное... — он хмурится небу, с трудом подбирая нужную оболочку для мыслей. — Это всё так странно. Наверное, я даже не воспринимаю её как маму. Меня ведь вырастила бабушка. И дом. А мама всегда была... Господи, я даже не знаю? Образом. Даже не промежуточным звеном, а очень условной деталью биографии. Ты понимаешь? — Смутно, — признаётся Джисон; он подбирается ближе и целует нагретый лоб. — Для меня важнее, кто ты, а не кем были твои родители. Кожа, пахнущая хвоей и корой, на ощупь почти как бархат. Минхо упирается взглядом в мягкость на лице Джисона. Так растерянно её изучает. Будто пытается вспомнить слово. — Я не люблю о них говорить. Это делает меня чьим-то сыном в чужих глазах, а я не чувствую себя ничьим сыном. Он как ребёнок леса. — Почему сейчас рассказал? — Потому что не могу перестать думать о них. Потому что я всю жизнь считал, что жестокость – это не выход, но продолжал совершать те же ошибки, что и они. И даже сейчас продолжаю. — Ещё не поздно остановиться, — предлагает Джисон. — Уже поздно, — Минхо ловит его ладонь и сжимает пальцы. — Стало поздно, когда они убили Феликса. И я буду жалеть. Но ещё сильнее я буду жалеть, если не попытаюсь хоть что-нибудь сделать. И добавляет немного тише: — Просто держи меня за руку, пока всё не закончится. Хорошо? — Никакого «в одиночку», — обещает Джисон, и подвеска, болтающаяся на его шее, ложится в ярёмную впадину Минхо, как солнце, закатившееся в кувшинку. В сущности, мир состоит из очень простых вещей. Из поздних рассветов, из сигарет, набитых в пепельницу, из «я люблю тебя» и «завтра будет легче». Из воспоминаний, которые никому толком не принадлежат. Из царапин, оставленных ножом на деревянной двери. Миру свойственна жизнь. Он рождает, перерождает и возрождает. Иногда для этого приходится умирать. Миром правит любовь. Удивительный парадокс: Джисону шестнадцать, но он живёт всего два месяца. Был ли кто-то здесь до него? И будет ли кто-то после? Поцелуй на вкус как лимонный леденец. А любовь на вкус как мир. А мир, в сущности, состоит из очень простых вещей.