поэзия беспризорной весны

Напряжение в кухне крепче сухожилий. Взгромоздившись на подоконник с ногами, Джисон наблюдает растление детства. Неторопливый и жуткий процесс. Минхо проверяет рюкзаки, набитые бутылками, целлофановыми пакетами, зажигалками, спичечными коробкáми и упаковками петард. Чанбин крутит кнопку радио, слушая прогноз погоды. Провод не вставлен в розетку. Дому плевать на действительность. — ...первые выходные июня обещают быть дождливыми. Синоптики полагают, что циклон, двигающийся с юга, принесёт долгожданную прохладу и осадки в районе пятнадцати миллиметров. Ветер также усилится до двадцати метров в секунду. Мы рекомендуем нашим слушателям... — Себе порекомендуйте, — сплёвывает Чанбин и выключает радио. Минхо косится на него, защёлкивая замок на очередном рюкзаке. Советует: — Спокойнее. — Ты на улицу выглядывал? — Чанбин подтаскивает к себе стул. — Небо видел? А если польёт? — Если польёт, мы ничего не сможет с этим сделать. — Спасибо за глубокий стратегический анализ. Это многое меняет, — он вгрызается в костяшку пальца, мрачно косится на холодильник, что механически гудит. — Надо было вчера идти. Вечно мы тянем до последнего... Джисон, подкинь сигареты. Ага, пасиба... Я Чану говорил, что нечего ушами хлопать. Щас как начнётся дождь – вся подготовка псу под хвост. Их Святая Земля шатается. Джисон липнет к стеклу виском, рассматривает густеющее небо, скребёт лодыжки. Те уже покраснели. Все на взводе, и то ли это погода так на них действует, то ли они на погоду. — А потом Чан поехал бы на работу, — спокойно соглашается Минхо. — Прямо оттуда. Весь в саже и с полным багажником пустых канистр. Можно было бы ещё нас всех заодно прихватить, чего мелочиться. — Слушай, а ты чего такой умный? Чанбин давит фильтр между зубов – почти размазывает. У него искры в глазах. Вот-вот рванёт. — Угомонитесь, — устало просит Джисон. — Нам только перессориться сейчас не хватало... Там Чан приехал. Небольшой автофургон с логотипом цветочного магазина останавливается возле знака. Свет от фар врезается в калитку. Чан глушит мотор, светодиодные склеры гаснут, и Джисон сбрасывает икры с подоконника. — Миритесь, — невозмутимо требует. — Прямо сейчас. Иначе я попрошу Сынмина вас проклясть. — Он не ведьма, — напоминает Чанбин. — Это он так думает. Мастерка, накинутая на плечи Чанбина, всё ещё в бурых разводах. Он закатывает рукава, следом – глаза. Руки, способные как сломать череп, так и собрать его из осколков, скрещиваются на груди. Чанбин – зверь, но он зверь их вывихнутой стаи. И он послушно уступает: — Извини. Я на взводе. Несу хуйню и сам не замечаю. — Порядок, — Минхо отставляет последний рюкзак на пол. — У нас у всех нервы шалят. Пошли, встретим Чана. Нужно загружать канистры. Джисон, поднимешься за Сынмином? Джисон соскакивает на половицы, как на чью-то мягкую спину. Пол тёплый. Минхо и Чанбин первыми пропадают в коридоре, и когда туда выходит Джисон, сумрак делает их силуэты почти сказочными. Таинственными. Джисон недолго наблюдает, как они перетаскивают канистры из кладовки на крыльцо, потом потирает совсем сухое веко. И идёт к лестнице. Здесь как будто бы всегда вечер. Он старательно избегает столкновения с глазастыми рисунками, расклеенными на стенах. Доски хрустят. Пальцы – по стенке, и обои похожи на грубую шерсть. Страшно приглядеться: вдруг там и правда уже давно нет ткани. Весь коридор на ощупь как тропинка. Ребристый хребет лестницы под ступнями мягко покачивается. Джисон аккуратно поднимается по неосвещённым ступенькам, распинывая шишки и ветки. Их всё больше. Никто уже не пытается с этим бороться. Джисон кладёт руку на поручень, ожидая, когда же зубы наконец ласково сомкнутся. Наконец, добирается до двери в конце коридора и прислоняется к стене. Считает вдохи. Легонько постукивает. — Минуту! — раздаётся оттуда вместе со звоном. Спина сама по себе сползает вниз. Джисона тянет к земле. К теплу и прошлому. Туда, где хранится детство. Оно ещё живо, но земля рыхлая, а значит – копать могилу будет несложно. Когда Сынмин открывает дверь, Джисон воззаряется на него снизу, как паломник на волхва. Морщится. — Мешать не будет? — он обводит взглядом серьги, подвески, заколки и цепочки. Сынмин верен себе даже на гране апокалипсиса. — Мне будут мешать только твои неуместные комментарии, — равнодушно признаётся он, поправляя рукав пончо, утыканный булавками. — Чан приехал? — Они грузятся. Поможешь встать? — Сам справишься. Дом напичкан секретами. Сынмин – один из лучших образцов. Он и сам об этом не знает. В том-то и прелесть. Но он аккуратно прикрывает дверь, ждёт, пока Джисон поднимется, и смотрит сотней глаз, каждая из которых покоится в своём осколке. — У меня плохое предчувствие, — невозмутимо сообщает он. Джисон даже не смотрит в его сторону, чтобы случайно не поймать зрачком одну из игл. — Вижу. — У тебя тоже? — У меня тоже, — покорно соглашается Джисон. Они стоят в середине коридора, будто в самом узком месте сердечного клапана. Их сжимает. Так легко, что даже почти не больно. Джисон трёт веки, похожие на пекарскую бумагу, под которыми постоянно что-то вспыхивает, и признаётся: — Помнишь, когда мы встретились, я сказал, что ты похож на солнечное затемнение? — Ты с самого начала был странным, — кивает Сынмин. — Как будто прямо здесь и родился. — Мне всё время кажется, что я вижу Феликса за твоей спиной. Это даже не образ или ощущение. Просто ты как будто стоишь между нами. Ровно посередине. Как луна между землёй и солнцем. Ладонь Сынмина сжимается вокруг одной из подвесок. Он ничего не говорит. Джисон даже не может понять, о чём он думает, потому что лицо Сынмина совершенно нечитаемо, а говорит он на языке, в котором нет слов. Это немножко сводит с ума. — Было бы круто, если бы ты что-нибудь отв... — Я слепну, — перебивает Сынмин. Джисон проглатывает окончание фразы. Взгляд шагает по непроницаемому выражению, щупает бледное Сынминово лицо, изучает бессчётные украшения. Сынмин не шевелится. — Меня так часто раздражало, когда вы говорили, что не можете смотреть на меня, — он разжимает пальцы и складывает руки за спиной, прислонившись к стене. — Особенно в полнолуние. Феликс запрещал обсуждать его, но мне, если честно, плевать. Потому что вы не можете видеть меня одну чёртову ночь в месяц, а я скоро перестану видеть вообще, — он ненадолго замолкает, превращая тишину в вязкий кисель. — Знаешь, что такое туннельное зрение? Это когда видно только небольшой кружочек пространства прямо перед собой. Моим родителям так и сказали, когда отдавали меня в роддоме – он может вас не узнавать, потому что зрительный нерв повреждён. Врождённая патология. Случается. Мама затаскала меня по врачам, когда я был маленьким. Примерно к двадцати я полностью ослепну. Джисон не может оторвать глаз от лица, похожего на зеркало в разрезе. По горлу Сынмина карабкается откровение. Теперь ясно, почему он так не любит, когда люди пялятся прямо на него. — Это сводит меня с ума, — вполголоса произносит Сынмин. — Думать, что однажды я проснусь, открою глаза и не увижу рассвет. Каждый день прикидывать, не стало ли хуже. Считать, сколько осталось дней до момента, когда я больше не смогу гулять в одиночку. Вы каждый день все видите... столько всего... и даже не понимаете, насколько вам повезло с этим. Что для кого-то это сверхсила. Поэтому я злюсь. Коридор скручивается вокруг них. — Сынмин. — Что? — щетинится тот. — Что происходит на чердаке? Он теряется. Касается серёг, успокаивает звон браслетов. Прислушивается. Мутный взгляд ворошит полумрак лестницы, тянущейся вверх. Сынмин хмурится. — Не знаю. Там что-то... гудит. Шорохи, какое-то копошение. Не похоже на живое, просто... что-то шевелится, — он обнимает себя за плечи; воробьиный ребёнок. — Я устал от этого звука. Мне из-за него не уснуть. — Так я и думал, — Джисон отряхивает футболку от пыли, клубящейся в воздухе. — Я ничего оттуда не слышу. Вообще. И никогда не слышал. Остальные тоже – я не спрашивал, но ты можешь поинтересоваться, уверен, они подтвердят. Сынмин растерянно на него оглядывается. Растерянно и колюче. — Я никогда не чувствовал дом так, как ты. Или Феликс. Это у вас с ним всегда были особые отношения. Джисон задумчиво нащупывает камень, болтающийся на шнурке. Всё ещё тёплый. Он ни разу так и не остыл: — Не так, как мы – это точно... Но чердак – это ведь и не часть дома. Вернее, это часть не только дома. — Откуда ты знаешь? Он жмёт плечами: — Я и не знаю. Может, я и ошибаюсь. Но ты ведь тоже заметил, что дом меняется? Сынмин неохотно касается поверхности двери, что так похожа на ольховую кору. Его пальцы видят лучше, чем глаза. — Я подумал об этом недавно, — полуслышно продолжает Джисон. — Что мне так трудно даже думать о чердаке с тех пор, как Феликс... ушёл. У меня как будто сознание расползается, когда я пытаюсь его представить. Просто представить. А знаешь, на кого ещё нельзя смотреть, чтобы не сойти с ума? — Заткнись, — выдыхает Сынмин. — Просто заткнись. Они долго стоят, касаясь стен и будто обнимая их. Застывшие в сердечном клапане дома. Маленькие. Лишённые возраста, потому что сверху капает пространство, в котором нет времени. Сынмин первым отнимает руку. — Зря я тебе рассказал. — Сынмин, — Джисон нащупывает его взгляд. — Ты не один. Мы все рядом. — Не играй с огнём, — мрачно предупреждает тот. — Мне не нужна жалость. Я пойду вниз. Если правда хочешь помочь – дай мне пару минут в тишине. И он уходит. Так легко запрыгивает в сумрак, что тело не отличить от тени. Джисон скребёт воспалившиеся веки, растирает глазное яблоко, пытается распороть склеившиеся ресницы. Он слишком долго смотрел прямиком на Сынмина. Рассудок пошатывается. Стены тёплые и пушистые. Это потому что из-под обоев лезет свежий мох. Джисон приваливается виском и выдыхает. — Мы вернёмся, — тихонечко шепчет он дому, — Я обещаю. Напоследок дом гудит прорастающим чревом.

***

Двенадцать канистр керосина, по четыре бутылки с укусом на каждого, сода, зажигалки, плоскогубцы и несколько коробок петард. Их автомобиль похож на катафалк, потому что везёт смерть. Чан курит, привалившись спиной к боку фургона. У него такие широкие плечи, что от размашистой надписи, нанесённой на дверцу, остаётся только жирное «ТЫ 24». Он рассматривает мрачнеющее небо, неторопливо жуёт фильтр и думает. Джисон подходит к нему, когда Чан снова тянется за пачкой. — Боюсь спросить, сколько ты выкуриваешь в сутки. — Ты не знаешь таких чисел, — улыбается Чан. — Закончили? — Минхо и Чанбин вытаскивают последние канистры. Сынмину нужна ещё пара минут, чтобы всё проверить, — он вытирает испачканные ладони о джинсы. — Мы точно уверены, что здесь никого нет? Чан делает затяжку, а затем раскрывает: — Я позвал Бобби и всю его компанию на встречу. Мы должны пересечься... — он поднимает запястье, обхваченное потёртым ремешком часов, — минут через двадцать. В другом конце района. Так что да, здесь пусто. — И ты думаешь, они правда придут? Кладбище старых кирпичных гробов огорожено хлипким забором. Склады больше похожи на коробки без глаз. Низкие, узкие, наполовину просевшие в землю. Плоская крыша вмята вовнутрь. Вокруг пустырь, хронически-жёлтая трава, обломки камня. Всё такое болезненное. Если бы в редких окнах не были заботливо заменены стёкла, можно было бы подумать, что здесь вообще никого не бывает. — Придут. Бобби психопат, но расчётливый психопат. Его воспитала улица, так что он будет цепляться за свой авторитет до последнего. Такие не любят, когда за ними висит должок. Он будет пытаться уладить всё мирно, пока есть хотя бы шанс на это, потому что убийство, вообще-то – это нихуёвое пятно на репутации. За такое не уважают. За такое обычно спускают по лестнице спиной вперёд. Мотор мурчит, словно кошка. Из распахнутого грузового отсека легонько тянет керосином. Джисон смотрит, как солнце беспомощно проваливается в нагромождение туч, и, наконец, задаёт вопрос, из-за которого хочется вырезать себе язык: — Разве он не считает, что мы в расчёте? Чан усмехается. Он распилен напополам. За пару дней трещина, расколовшая его лицо, успела превратиться в расселину, и теперь Джисону трудно смотреть на него без ощущения тошноты. — Нам не за что было рассчитываться. Лысый жив, — Чан отщёлкивает докуренную сигарету, та отлетает на голую землю, и Чан тут же поджигает следующую. — Помнишь, я говорил, что нужно было кое-что выяснить? Я узнавал, правда ли Лысый умер. Пришлось немного повозиться, но я по малолетству каждый месяц лежал в травме, так что у меня там… знакомая, в общем. В регистратуре. Баба Фатя, Фатима Турсунмуродовна. Она узбечка. Или таджичка? Блин, забыл… Я ей конфеток на днях занёс, мы чайку выпили. Она разговорчивая такая становится после второй чашки. Я это к тому, что у Лысого сотрясение было, лёгкой степени, я карточку посмотрел. Бобби хотел попугать на нас, потому что прошлой осенью мы выдавили их за границы района. Лысый неделю пробыл в палате, достал всё отделение, его вышвырнули оттуда к чёртовой матери до выписки. Говорят, его родители отправили там его куда-то к тётке, на перевоспитание. Ну, или просто чтобы глаза не мозолил. Он на учёте стоит, знаешь? Третий год уже. Короче, видимо, маме своей он тоже надоел, она купила ему билет в один конец – до этого, Усть-чего-то-там. Дыра, там даже железнодорожного вокзала нет. Но это я уже на автостанции узнал, у меня там ребята знакомые работают. А Бобби, видимо, рассчитывал сыграть на том, что у Феликса правда иногда слетают тормоза, и мы могли бы поверить, что он нечаянно грохнул кого-то в заварушке. Мало ли – всякое бывает. Бобби и драться-то не собирался. Думал, мы захотим всё замять по-тихому и на всё согласимся. Скорее всего, так бы и получилось. Только он забыл, что у Феликса на самом деле проблемы с тормозами. — Были, — тихонько добавляет Джисон. Язык кровоточит. Склады похожи на кладбище не только потому, что в них пусто и ветхо. Просто здесь не отделаться от ощущения мертвечины, витающего в воздухе. У Чана мощный и изувеченный взгляд. Он устало затягивается и кивает: — Были. Они стоят так ещё какое-то время, греясь о металлическую тушу автофургона. Не выходит. Холодно всё равно. Джисон завидует Чанбину, что засунул себя в счастливую мастерку, пятнистую от дырок и крови. Небо над ними словно перекопано. Минхо возникает совсем под боком, вытирая испарину со лба. Джисон вдруг осознаёт, что от нервов взялся гонять подвеску по рту. Боже, до чего легко он подхватил эту привычку. — Мы готовы, — предупреждает Минхо. — Оставим машину здесь или заедем? — Лучше оставить, — Чан сминает сигарету о яркую букву «Ц». — В ней всё-таки полный бак бензина, незачем рисковать. Нужно разобраться с замком. — Я посмотрел, он старый, — рядом тут же развоплощается Чанбин. — Можно камнем попробовать сбить. Они что, реально думают, что сюда никто не решится влезть? Чан усмехается. Потирает скулу, украшенную шрамом: — А кому оно надо? Здесь все помещения пустуют, кроме одного. Склады лет двадцать, как заброшены, даже охранника нет. Раньше они как-то самостоятельно сторожили, но сейчас, видимо, совсем расслабились. Хотя я, честно говоря, думал, что хотя бы одну рожу разрисовать придётся. Из грузового отсека выпрыгивает Сынмин. Все его украшения синхронно звенят, а подвески отражают свет фар. Он как ходячая сигнализация. Не хватает только предупреждающей наклейки. — Чего копаемся-то? — он отряхивает ладони, морщась. — Давайте уже – быстрее начнём, быстрее закончим. Я домой хочу. Они разбирают канистры — по несколько штук в руки. Рюкзаки оттягивают плечи. Чан выкапывает из утробы автофургона плоскогубцы, которыми можно было бы расколоть чей-нибудь череп. Не сложнее орешка, наверное. Но они только ложатся на ржавую цепь, лениво наброшенную на скулящие ворота, и легко перекусывают ту пополам. Безжизненная змея из сочленений падает на землю. — Добро пожаловать, — приглашает Чан. Голодные дети, самолично задушившие в себе добродетель. Осиротевшие ещё до того, как умерли их родители. Джисон думает: они прокляты. Они все поголовно прокляты. Если бы ради мести пришлось бы выстрелить в висок собственному детству, они бы спустили курок, не моргнув глазом. Трупное окоченение: бездыханное туловище складов распахивается перед ними, как грудь, вскрытая лезвием патологоанатома. Легко. Без сопротивления. Здесь и правда пахнет падалью. — Как будто гиенья нора, — бормочет Минхо, чей взгляд накрепко приклеен к кирпичному зданию. Найти нужный склад оказывается легко. Остальные растерзаны, заживо мумифицированы и освежёваны. Стены в надписях, оставленных краской из баллончика, внутри – полый скелет и разруха. Похоже, здесь много чего творилось, догадывается Джисон, заглядывая в разлом вырванного окна. Рама выкорчевана. Брюхо из кирпичей и арматуры хранит в себе строительный мусор, старые шашки и использованные гильзы. — Они реально ёбнутые, — Джисон настороженно косится внутрь. — Поэтому нужно поскорее со всем разобраться и уматывать, — подтверждает Чан. Навесной замок на двери поддаётся даже легче, чем цепь на воротах. Ветер размазывает сырость по пустырю, а тот пахнет кровью и ржавчиной. Удивительно похожие запахи. Джисона мутит от них. Пальцы немеют от веса канистр, и он с облегчением выдыхает, роняя их на пол. — Если немного повозиться, гореть будет хорошо, — резюмирует Сынмин, заходя последним. Внутри склад такой же труповидный, как и снаружи, только набит барахлом. Старые промятые кресла, диваны с торчащими пружинами, бесконечные листы фанеры. Вдоль стен тянутся ряды облезлых шкафов. Гниющие серванты набиты журналами и компакт-дисками в пластиковых коробках. Прохудившиеся матрасы наброшены прямо на пол в стеклянной крошке. И отовсюду воняет перегаром. — Господи, они реально тут живут? — Чанбин морщится. — Это же помойка. — Самое место для крыс, — соглашается Сынмин. — Даже у моих родителей чище будет... Хотя нет, ладно, у моих родителей примерно такой же срач. Только они пьют, не просыхая, последние семь лет. Господи, ну вонь... Они принимаются за дело. Снимают рюкзаки, сваливают в кучу деревянные ящики для овощей, приспособленные здесь вместо стульев, стаскивают картонные коробки. Джисон сваливает сервант, вытряхивая из него пыльную посуду, которая тут же вопит, разлетаясь; и не без удовольствия отмечает: хорошо. Так приятно ломать, не испытывая чувства вины. Можно было бы взорвать планету, если бы им было, где жить после этого. Дёсны зудят, пока дети линчуют окоченевшее тело кирпичного склада. Это потому, что пасть всё больше походит на звериную. Зубам не хватает места, они давят друг на друга, елозят в мясе, вызывая кровотечение. Джисон слизывает соль с клыков. Рот мокрый от злости. — Постарайтесь, чтобы дерева везде было одинаково, — инструктирует Сынмин. — Иначе часть прогорит, а остальное потухнет. Нужно будет сложить побольше возле перекрытий. Попробуем поджечь каркас. Странно: здесь столько легковоспламеняющихся вещей, а им всё равно холодно. Джисон с наслаждением наблюдает, как Минхо выкапывает где-то кусок арматуры и принимается разносить им шкафы. Воздушно размахивается, целится и дробит дерево в щепки. Джисону не нужно заглядывать ему в глаза, чтобы знать, что он видит на месте полок и дверец: мятые лица с проломленными носами. Раздавленные морды своры Бобби. Грохот успокаивает. У жилища гиен нет лица. Оно будто содрано, срезано карманным ножом. Бутылки из-под ликёра, пустые сигаретные пачки, жестяные вёдра, набитые целлофановыми упаковками и старой обувью. Апофеоз разложения. Джисону нравится думать, что они расправляются с падалью. Как волки с лесными трупами. Это благородное дело – чистить мир от гнили. Чанбин копается в коробке с проводами. Старательно разматывает шнуры, похожие на вены, выдирает что-то и кидает Сынмину. Тот непонимающе разглядывает пластиковую коробку в своих руках. — Тебе, — довольно лает Чанбин. — Прошлый ведь сломался, верно? Джисон с трудом узнаёт в коробке портативный плеер для дисков. Старенький. Пальцы Сынмина разжимаются, и плеер падает на бетон. Подошва кроссовка сминает ряд кнопок. — Знаешь примету? Нельзя снимать ничего с покойника. Здание мертво авансом. Чан, в чьём взгляде проклёвывается безжалостное, изведённое божество, приказывает: — Резвитесь. И они без сомнения слушаются. Склад похож на тушу с перемешанными органами. Заспиртованную, растерзанную тушу. Повсюду обломки. Кресла разодраны, пол украшен стеклом, одежда вытряхнута в груду щепок. Спортивные куртки и футболки с логотипами музыкальных групп венчают нагромождение мусора. Они все сырые, потому что отмочены в керосине. Он тут повсюду. Склад сочится им, словно сукровицей. Джисон с удивлением осматривает собственные ладони: красные. Он не помнит, сколько всего успел переломать, но ему хорошо. Жаль, что это не настоящие кости, а всего лишь их имитация. Канистры пусты. Джисон проходит мимо и легонько пинает одну мыском кроссовка. Она глухо заваливается на бок, прямо в лужу, натёкшую в бетонную щель. Умиротворяющее зрелище. Среди разрухи и тошнотворного запаха серы неожиданно спокойно. Мышцы ноют, потому что потрошение трупа – занятие кропотливое. Они постарались на славу. — Жалко, что нельзя будет повторить, — озвучивает Джисоновы мысли Чанбин, поигрывая зажигалкой. Сынмин с осторожностью на него косится. Предупреждает: — Убери. Чанбин хохочет. Смех будто принадлежит кому-то другому. — Разве мы здесь не за этим? — А ты хочешь сдохнуть вместе со здешней свалкой? Джисон растирает алый нос. Он горячий, воспалившийся, набитый парами. Мозг тоже немного ватный. В центре склада брошена коробка с петардами, предназначенная завершить праздник. Взгляд то и дело тянется к ней. — Я быстренько перекурю снаружи, и мы начинаем. Лады? — Чанбин выскребает из кармана мятую сигарету. — Две минуты буквально. Чан? — Иди без меня, — кивает тот. — Только не задерживайся. — Замётано. Внутренности не только перемешаны, но и нашинкованы. Джисон лишь теперь осознаёт, до чего жалкое зрелище представляет из себя утроба склада. Здесь нет ни единой целой вещи. Он смотрит на Минхо и понимает: они оба не помнят, как это произошло. Словно в них кто-то проснулся. Он поигрался арматурой, выломал складу челюсть, насытился и ушёл. Теперь между рёбрами неестественно пусто. Может быть, это из-за керосина. Минхо нащупывает бутылку с уксусом в рюкзаке. К горлышку примотан пакетик с содой. — Сначала подожжём по краям, — рассуждает Сынмин. — Стены возьмутся тяжелее всего, так что им нужно время. Потом те две кучи с деревяшками. Петарды в последнюю очередь. Можно вообще попробовать их оставить – сами взорвутся, когда доберётся огонь. — А крышу не разнесёт? — Минхо с сомнением вертит бутылку в руках. — Не должно. А если и разнесёт – так даже лучше. Рухнет, и пламя получит доступ к кислороду. Главное, чтобы дождь не пошёл. Мягкий от ватной набивки, что свалялась в животе, Джисон присаживается на корточки. Любуется результатом. Он почти такой же великолепный, как воздушный змей из кальки и дощечек. В чём-то даже немного лучше: его не просто не страшно сломать, его невыносимо хочется измельчить в пыль. — Это похоже на саван, — невольно вырывается у него. — Осторожнее, — просит Минхо. — Мы всё ещё внутри. Джисон улыбается, демонстрируя солёные зубы. — Он не для людей. В ткань замотана юность. Они блуждают между обломков, хотя кажется: это обломки кружатся вокруг них. Разум пластилиновый и жутко подвижный. Джисон без конца трёт веки, в которых цветут слёзы. Так странно. Ему ведь весело. — Мы надышались, — предупреждает сообразительный Сынмин. — Джисон, не трогай глаза. — Чешутся... — Знаю. Не трогай. Можешь занести инфекцию. Чан, восседающий на троне из проводов, диванных подушек и ножек от стульев, уточняет: — Это опасно? — Что именно? Отравление парами или инфекция? — Первое. С инфекцией-то мне в целом понятно. Сынмин вздыхает. Пальцы тянутся поправить очки, и Джисон замечает, что движения у Сынмина не такие резкие и точные, как обычно. Помутневший взгляд скрыт за мозаикой увеличительных стёкол. — Не смертельно, — успокаивает он. — Какое-то время может болеть голова. Возможно, кто-то особо чувствительный хорошенько поблюёт. Но если отоспаться и ничем больше специально не травиться, через пару дней пройдёт само. Они танцуют на костях. К Джисону подходит вымотанный Минхо, присаживается рядом, берёт за руку. Холодная. Они сталкиваются висками. Джисону кажется, что он слышит чужой пульс своей кожей; но это может быть и собственное сердце, или, возможно, между ними вообще нет разницы. — Всё хорошо? — уточняет Минхо. Всё просто превосходно. — Голова немного кружится. — У меня тоже. Сынмин прав, это из-за керосина. Сынмин гуляет по нагромождению мусора: рыщет среди коробок, брезгливо рассматривая жжёные ложки и колбы из радужного стекла. Чан наблюдает за ним со своей горы – улыбается и вертит в руках половинку бейсбольной биты, выкопанной из шкафа. Такой целый. Он наконец-то в порядке. Джисон удивляется: оказывается, чтобы избавиться от разлома на его лице, достаточно было пересадить его куда-то ещё. — Ты реально пришёл сюда по доброй воле? — Минхо перебирает пальцы Джисона, смотрит на Чана, а вспоминает лицо Бобби, напоминающее мертвечину. Чан пожимает плечами. — Мне было десять, и до этого я три недели ночевал в каких-то подвалах, — мягко раскалывается он. — Поверь, после того, что творил мой отец, я бы согласился спать в ящике с гремучими змеями. А Бобби было тринадцать, он казался безобидным пацаном и готов был поделиться нормальной едой. Кто вообще отказался бы? Джисон хмурится, соображая. — Получается, ему двадцать... один? Вау. Он выглядит не старше Минхо. — У него всегда было детское лицо. И ещё он много улыбался – люди покупаются на улыбки. Я смотался, когда понял, что это не улыбка, а оскал. — Так странно думать, что ты мог бы остаться здесь... — тянет Минхо. — Не мог бы, — Чан укладывает кусок биты на колени и ласково гладит взглядом. — Терпеть не могу жестокость, особенно к тем, кто слабее. А тему с собаками придумал именно Бобби. К нему тогда ещё не особо прислушивались, потому что он был мелкий и не имел авторитета. Но у шпаны вызывал уважение щуплый парнишка, который не боялся в одиночку затравить здоровую псину. Только Бобби никогда и не хватал дворняг, которые реально могли передавить его. — Я думал, у него чувство самосохранения ампутировано, — признаётся Джисон. — Он выглядит, как конченный психопат. — И он знает, как этим пользоваться, — Чан кладёт щёку, украшенную шрамом, на ладонь и наполовину прикрывает глаза. — Вы бы не недооценивали его. Он вертлявый ублюдок. Всегда знает, кто слабее, а кто сильнее. Сильных Бобби сначала пытается запугивать, потом договаривается, и только в конце идёт пускать кровь. Среди слабых он находит самых внушительных и демонстративно их линчует. Поэтому его шайка уверена, что ему лучше не перечить, — Чан морщится. — Не хочу об этом. Давайте о чём-нибудь другом. — Я тут эм пэ три диски нашёл. Целая стопка какого-то шансона, — припоминает Минхо. — Заберём? Джисон неторопливо моргает. — Зачем нам шансон? — А стиралка нам зачем? Она же течёт и ни хрена не стирает. Но мы же храним её. — А что ты предлагаешь с ней сделать? Выкинуть? Она сама тебя первая выкинет. — Мне кажется, если тихонечко к ней ночью подобраться… — Вам не кажется, что Чанбин уже должен был вернуться? Они обращают три пары шелковистых, рассеянных глаз к Сынмину. Тот потряхивает бутылку с уксусом в руке. Минхо с усилием поднимается. — Сходить проверить? — Не стоит, — моментально мрачнеет Чан. — Вот он. И действительно: Чанбин здесь. Он просачивается в дверь, легонько толкнув её плечом, останавливается у входа. К горлу приставлен нож. — Вы, парни, чего-то попутали, — предупреждает тот, кто держит рукоять. — Это не ваша территория. Минхо кисло усмехается: — Надо же. Феликс сказал то же самое, когда вы били Джисона за гаражами. Помните Феликса? Мальчишка, которого вы застрелили. Их всего двое. Две сухощавые шавки, завёрнутые в цветные ветровки, украшенные царапинами на лицах, баюкающие злость во взгляде. Оба – словно идентичные головы покалеченного Цербера. Голодные дети. Джисон моментально вспоминает паренька с опухшим фиолетовым носом. А второго узнаёт Сынмин. — Это он стрелял в Феликса. Чан угрожающе слезает с мусорного престола. — Реально? — Я видел, как они убегали, — кивает Сынмин. — Пистолет был у него. Долговязое чудовище с ножом в руке склабится: — Рот закрой, четырёхглазый, хуле ты там видел через свои бинокли? Чо вы здесь забыли? — Пацаны, — просит Чанбин, чьё горло чешет туповатое лезвие. — Успокоились бы, а? У его мастерки порван рукав. Разбитая бровь опухла. Чанбин выглядит удивительно спокойно для человека, которого сначала отмесили вдвоём, а потом прихватили в качестве бронежилета. Та из двух голов, что увенчана переломом хряща, лает: — Ещё раз: хрен ли вам тут надо? Бобби, конечно, говорил, что с вами договариваться себе дороже, но мы думали, у вас хоть какая-то совесть есть. — Совесть, — вяло тянет Сынмин. — Прекрасно. Всегда знал, что этот ваш Бобби – образец морали и благочестия. — Вы убили Лысого, — напоминает целая голова. — А мы пришибли вашего пацанёнка. Око за око. Бобби ещё и мир с вами заключить хотел, всех наших притащил, чтобы все видели, что всё чин-чином. — Всех ваших он притащил, чтобы запугать нас числом, — вполголоса толкает Минхо; потом добавляет уже громче. — Слушай, Чан, а прикольно будет, если Лысый вернётся. Он же не навечно у своей тётки прописался? В этом его Усть Хрен-где-то-тамске. — Не удивлюсь, если Бобби его грохнет для пущей правдоподобности, — Чан сплёвывает. — Чанбина отпусти, Джей. Похожий на жердь Джей только крепче сжимает нож. Сынмин устало вздыхает, потряхивая бутылкой: — Господи... Взяли моду. — Тебе что-то не нравится, аквалангист? — Расслабься, Сынмин, это его настоящее имя, — Чан приближается на пару шагов. — Родители мигранты. Джей щерится: — Какая честь. Сам Бан Чан знает мою биографию. — А у вас с Игроком вообще лица незабываемые, ваши фотографии только что на столбах не развешивали, с подписью «разыскиваются полицией». Я ещё помню, как ты на контрабасе в музыкалке играл. Отпустите Чанбина. — Вымётывайтесь отсюда нахуй. В руках по заложнику. Джисон замечает зажигалку, что вертится в пальцах Чана. Чанбин терпеливо выдерживает давление возле шеи. Ситуация патовая, но не безнадёжная. Разойтись по сторонам будет обидно, зато разумно. — Я предупреждаю, — спокойно сообщает Чан. — Одно неосторожное движение – и мы все здесь взлетим на воздух. Джисон трёт нос, онемевший от запаха керосина. — Я предупреждаю, — так же твёрдо выцеживает Джей. — Одно неосторожное движение – и ваш друг покойник. У него страшный взгляд, потому что безнадёжный. Он уже однажды убил, даже если по ошибке; вторая смерть пугает его меньше. Чан чует это, поэтому поднимает вверх руки с зажатой в ладони зажигалкой. — Порядок. Отпускайте нашего парня, и мы уходим. — Сначала брысь наружу, потом можете забрать, — рычит Игрок. Господи, они все на взводе. Чан хмурится: — Не пойдёт. Минхо невзначай напоминает: — Нас пятеро. Хотите ставить нам условия? — Хотите рискнуть его шкурой? — улыбается Игрок. Чанбин устало мнётся. — Бля, может давайте расходиться? Поугрожали друг другу и хватит. Джей приминает кожу кончиком ножа: — А ты вообще заткнись. Напряжение крепче сухожилий. Напряжением можно довести до асфиксии. Джисон усиленно дышит, понимая, что кровь в висках ненормально шумная. Минхо ловит его взгляд и поджимает губы. — Давайте по одному, — кивает Джей. — Чан, ты первый. Следом Минхо. Потом ты, — он тычет подбородком в Джисона. — Очкарик в конце – ему отдадим вашего Чанбина, если не будет выёбываться. — Лады, — хрипловато тянет Чан. Минхо щерится. — Чан. Мы... — Всё путём, Минхо, — он проходит мимо, легонько похлопывает по плечу, а смотрит всё равно только на Джея. — Действуем по инструкции, ага? Не за чем рисковать. Ты не ссы. Минхо скребёт потерянным взглядом его щёку, сглатывает, а потом вдруг расслабляется. Боже милостивый, до чего у него жутчайше спокойный взгляд. — Ладно. Как скажешь. Сынмин? Тот поправляет мостик разбитых очков: — Да понял я. Проходя мимо Игрока, Чан перекладывает в его ладонь зажигалку. Игрок довольно склабится, обнажая собачью пасть. Оттуда несёт тухлятиной. Он либо нажрался какого-то говна, либо гниёт изнутри. — Вот и умницы. — В жопу себе засунь свою любезность, — миролюбиво предупреждает Минхо. Он достаёт из кармана собственную зажигалку и тоже отдаёт Игроку. Джей напоминает: — Без приколов. — Разумеется, — кивает Минхо. Почти улыбается. И в тот же момент стекло под ногами Игрока с грохотом разлетается. От неожиданности Джисон валится на бетон. Ноги без костей. Раздаётся второй хлопок, затем третий. Джисон прячет голову в коленях, а когда взрывы прекращаются, с трудом поднимает потяжелевшую черепушку. Сколько крови они уже пролили – и сколько ещё прольют. Зрелище превосходное: Игрок скулит на полу, зажимая кровоточащую глазницу. Щека залита алым. По пальцам стекает розовый гной, а лицо всё в мелких осколках. Рядом, смешавшись конечностями, месят друг друга Чанбин и Джей. Чан бросается на ослеплённого Игрока, а Минхо рыщет в поисках утерянных зажигалок. — Сынмин, поджигай! — ревёт из человеческого клубка Чанбин. Сынмин колеблется. В его пальцах всё ещё зажата последняя уцелевшая бутылка с уксусом. Предыдущие разлетелись на осколки, когда Сынмин зарядил их и кинул в отвлёкшихся Джея и Игрока. Чанбин, похоже, успел среагировать, а вот Игроку теперь понадобится повязка. — Я ему глаз выбил, — сглатывает Сынмин. Джисон видит, как в нём грызутся вина и злоба. Будь это любой другой орган – что угодно, только не глаз, – и Сынмин бы не стал сомневаться. Минхо подлетает к Джисону, мир вокруг которого неторопливо покачивается. Вцепляется в плечо так, что может вырвать сустав. — Уходим! Давай, Джисон. Ты в порядке? — Я что-то слышу, — потерянно признаётся Джисон. — Какой-то... плач... Плачет здесь только Игрок, но его слёзы похожи на вишнёвый сок. И он месит лицо Чана, не обращая внимания на осколок, впившийся в глазное яблоко. Тот торчит почти декоративно, идеально всаженный в покрасневшее бельмо. — Нужно сваливать, — Минхо ловит пальцами локоть. — Сынмин? Они оба оборачиваются к Сынмину, но он, вместо того чтобы броситься к ним, отшатывается, спотыкается об одну из деревянных ножек от стула, что откатились от горы мусора, и заваливается на спину. В ладони вонзается стеклянная крошка. Остекленевший взгляд смотрит сквозь стёкла очков. Вокруг них столько осколков, что можно прирезать Бога. — Блять!.. — истошно вопит где-то Джей, и Сынмин зажимает исцарапанной ладонью рот. Превосходный образец фатума: прирезать можно было бы Бога, но выбирают почему-то всегда человека. Это сущая случайность, как ни посмотри. Ошалевший от страха Джей бросается в сторону от тела, из чьего горла торчит рукоятка ножа. — Чанбин... — хрипло выдыхает Минхо. Но Чанбин не отвечает ему, потому что его гортань занята лезвием. Шея похожа на полноводную речку. Крови так много, что трудно поверить, как вся она может умещаться в одном человеке. — Я случайно, — лепечет Джей, поскальзывающийся на луже. — Я не собирался! Он сам попал, я же его предупреждал, он сам попал... Джисон видит глаза Чанбина. Всего на мгновение. И вспоминает, как Чанбин однажды рассказывал ему, листая на кухне один из своих старых медицинских справочников и хлюпая лапшой из пакета: Пятнадцать секунд нужно, чтобы лишиться чувств, если тебе пробили сонную артерию. А смерть наступает через девяносто. Он даже не успевает ничего сказать. Мастерка порвана, прорезана и вся залита оглушительно-алой рекой. Побелевшее лицо доброе. Такое же, каким было, когда Чанбин помогал запускать воздушного змея на майском поле. Джисон не может отвести взгляда от шеи, так мягко проглотившей лезвие. Всё это сущая случайность, как ни посмотри. А Чанбин всё-таки мёртв. Как бездарно. Сынмин зажимает рот ладонью. Вот, чей плач слышал Джисон. Только Сынмин ещё не успел осознать, а потому его слёзы – это преломлённое в зеркале будущее. Страшное, мокрое и совершенно слепое. — Я не хотел, — нелепо повторяет Джей. — Я не собирался... Чан, застывший от осознания, отпускает Игрока. Смотрит на смерть друга, мягко разложенную на бетонном полу. Он такой спокойный. Его разламывает пополам, и трещина, наконец, финально хрустит. Что они все натворили? Щека до того тёплая. И глазные яблоки будто раскалены. Джисон прикасается к ним пальцами и понимает, что ресницы сухие. Он не плачет. Тогда откуда этот жар? — Нужно убираться, — в сознании прокатывается севший голос Минхо, похожий на музыкальную подвеску, которую переломали. — Твою мать. Нужно вытащить Чанбина. В широко распахнутых глазах Чанбина отражается огонь. Его кровь, нелепо выбравшаяся из артерии, начинает сворачиваться от температуры. Джисон не сразу понимает, что дышать тяжело не только из-за керосина, но и из-за дыма, кружащегося по складу. — Мы горим, — с неожиданной ясностью понимает он. Одноглазый Игрок кидает вторую зажигалку вглубь помещения. Пожар такой же быстрый, как и смерть. Пламя восторженно носится по керосиновым лужам. Джисон зачарованно наблюдает, как перекрытия покрываются волдырями, хрустят и тяжелеют. Кто-то тянет его за локоть. — Мы с Чаном вытащим Чанбина, — Минхо помогает Джисону подняться. — Выведи Сынмина, у него шок. Сынмин тлеет заживо. Его исцарапанная, воспалившаяся ладонь зажимает рот, который без конца что-то лепечет. Разбитые очки валяются в стороне. За его спиной раздаётся треск. Джисон чудом ловит мир, кружащийся всё быстрее. Горы мусора драгоценно сверкают. Из-за рёва пожара и катающегося в ушах сердца не слышно собственного голоса. А горло будто набито пеплом. — Сынмин! Тот оборачивается. Зачарованно, так внезапно. Совсем без брони, потому что стёкла лопнули от температуры. Он смотрит на Джисона, потом наверх, затем оборачивается себе за спину. Тихонечко выдыхает: — Нам всем конец. К лучшему... Даже не думай, – мысленно выплёвывает Джисон. Но не успевает броситься за Сынмином, прежде чем коробка, набитая петардами, разрывается. Из-за грохота закладывает уши. Джисон падает на землю, закрывает голову руками. Как горячо... Он был так далеко, но взрыв нагрел даже кости. Носоглотка иссушена, кашель рвёт слизистую. Тоненький писк, похожий на насвистанную кем-то мелодию. Нужно выбираться. Тлеющее тело склада хрустит, обваливаясь. Поначалу из-за дыма ничего не разобрать. На секунду Джисон даже боится, что это у него в голове. Весь мир серый и пахнет гарью. Такое ни с чем не перепутаешь. Очень медленно, почти искусственно, среди пепла и огненных рук вырисовывается силуэт: Сынмин жив. Он дрожит, свернувшись в клубок на земле, но он жив. Джисон чуть не плачет. Он пробирается через тлеющие осколки, укусы раскалённого ветра и собственное головокружение. Выхватывает загривок Сынминовой футболки. Тот беспомощно скребёт ладонями по бетону. — Вставай! — рокочет Джисон обожжённым горлом. — Нужно выбираться отсюда. Вокруг них одинаковый рисунок полыхающего помещения. Ничего не видно и не слышно. Джисон вцепляется в руку Сынмина почти до хруста, дёргает почти до вывиха, тянет почти до слёз. Но слёзы моментально высыхают. Джисон надеется только, что они бредут в нужном направлении. Их мир – это пепелище. Самые длинные тридцать метров в жизни Джисона устелены кровью, керосином и ужасом. Сынмин хлипко наваливается на него и шагает невпопад. Они две жалкие, немощные марионетки, и нити, привязанные к их ногам, уже прогорели. Поэтому, когда вес Сынмина пропадает с плеч, Джисон решает, что им правда конец. А затем сознание проседает вместе с грохотом крыши. Он слушает мерный стук, лёжа на чём-то мягком, холодном. Вроде покрывала. Сердце такое спокойное, и его так много... Джисон кладёт ладонь поверх рёбер. И правда шёлковые. Стук становится чётче. Чуть приоткрыв глаза, Джисон смотрит на проседь потолка, в котором ютятся дыры. Дом пахнет хвоей. Убаюкивающий, родной запах. Пальцы нащупывают половицу, укрытую пледом. Резиновый попрыгнучик ритмично бьётся о стену. Джисон вспоминает: Чонин потерял один такой в день, когда убили Феликса. Голова на хрустящей шее поворачивается. Щека Джисона – тёплая и целая, – ложится на дощатый пол, как на чью-то грудь. Нежную. Чонин бросает мячик в стену, и тот аккуратно отскакивает в ладонь. Снова и снова, снова и снова. Вот, на что это похоже. Сердцебиение. Джисон не знает, как признаться Чонину. Что они не справились, что Чанбин мёртв, что всё так... глупо получилось. Они лишь дети. Их ошибки не должны быть такими фатальными. Чонин ловит мяч в пальцы и опускает руку. Поворачивается, чтобы посмотреть в ответ. Лицо ребёнка, а взгляд лишён возраста. Жуткое зрелище. У него всегда была такая зелёная радужка? Глаз не оторвать. Джисона будто сшило с ним, и шов болит. Хочется плакать, потому что признаться во всём Чонину – это как выстрелить в висок детству. И он, оказывается, не готов. Чонин тянет руку, мягко прикасаясь к щеке. — Рано, — произносит он таким оглушительным голосом, что Джисону едва не разносит череп. — Ты обещал мне вернуться. По болезненному горлу катится трепет. Грудь дрожит. — Чанбин... — Я знаю, — прерывает Чонин, и Джисон понимает, наконец, чей это голос. — Приведи его назад. Приведи их всех назад. Я заберу Чанбина, а Сынмин вас пропустит. — Но Сынмин... я даже не уверен, что он... — Приведи их всех назад, — повторяет дом. — Минхо тебе поможет. Вы должны вернуться. Иди! Пепел выбивается из Джисоновых лёгких вместе с кашлем. Сухая гортань изорвана в труху. Бушующее пламя сжирает крышу склада, весело скачет по перекрытиям, сминает металлический каркас, словно тот сделан из пластилина. Джисон трёт набитые иглами веки, пытаясь рассмотреть кровоподтёки на мрачнеющем небе. — ...рядке? Джисон? Джисон! — Я в норме, — сипит он. — Насколько... насколько это возможно. Ладони мокрые. Не слёзы – дождь. Всё-таки пошёл. В ушах всё ещё звенит. Минхо помогает сесть и стирает сажу со щёк. Они оба маленькие, дрожащие, насмерть перепуганные. Но живые. Подумать только, и правда живые. — Я испугался, что вас там завалило, — выдыхает он горячее на висок. — Вас так долго не было... Джисон откашливается: — Сынмина пришлось тащить. — Знаю. Видел. Когда вы выбрались... в общем, Игрок не успел. Туда сейчас не войти, крыша рухнула. — А Джей? — Уже удрал, — тихо признаётся Минхо. — Лучше бы наоборот. Джисон обнимает его за потяжелевшие, изломанные плечи и чувствует жар, клубящийся сразу везде. — Всё. Хватит. Достаточно с нас смертей. Святая семёрка (четыре несчастливые карты, два мертвеца и один трагический ребёнок) захлёбывается в крови. Руки обожжены, сердца выжжены. Джисон считает мерный стук капель о землю, долго не может решиться, но всё же спрашивает: — Ты тоже слышал? Руки Минхо сжимаются на его спине. — Что слышал? Джисон сглатывает. Если бы только он знал. — Дом. — Не слышал, — сознаётся Минхо. — Видел. Что-то. Их детство – это мясорубка. Тяжёлый железный механизм с лезвиями. Он вновь прокручивается, мнёт мясо, но их сердца мягкие, а кости твёрже металла. Поэтому мотор заедает и переламывается. Вот так просто. Дождь смешно играет с пожарищем. Джисон держится за Минхо, держит Минхо и выдерживает. Всю жизнь ему казалось, что он не крепче керамического котёнка, а теперь оказывается, что легче согнуть мир, чем Джисона. Они всё-таки перегнали будущее. Какой-то звук привлекает внимание, когда грохот в висках оседает. Джисон поднимает голову и оглядывается. В его глазах всё ещё скачет пламя, но разум ужасающе чист, поэтому осознание приходит быстро. Джисона тошнит. В стороне, скорчившись и уткнувшись обожжённым лбом в землю, дрожит Сынмин. Маленький, будто птичка. В нём столько волшебного. Он плачет, хотя это больше похоже на вой истерзанного животного, чем на слёзы. Он плачет, и от вопля хочется заткнуть уши. — Я ничего не вижу... Я ничего не вижу...