поэзия беспризорной весны

Дом завещан детям, а дети завещаны будущему, в которое они ничуть не стремятся. Джисон не помнит, как они уезжают со склада. Не помнит, говорил ли что-то или говорили ли что-то ему. Изрядно поредевший калейдоскоп голов вертелся так стремительно, что напоминал сплошное пятно. Это капельку сводило с ума. Из мокрых ладоней (кровь, дождь, слёзы) всё без конца выскальзывало. Позвоночник был до смешного гибким, пока они плелись обратно к воротам. Джисон помнит только запах гари из собственного нутра, умиротворяющий рёв мотора, и как Сынмин плакал, забившись в угол грузового отсека и никого к себе не подпуская. Джисон в тайне был ему благодарен. Он бы не смог приблизиться, даже если бы захотел. Он отключается почти сразу, стоит им забраться в салон. Ему будет всё равно, даже если Чан целенаправленно вывернет руль в сторону фонарного столба. Он согласен. Он немножко, самую малость устал. Кто-то расталкивает его, когда фургон останавливается возле знака «Проезд воспрещён». Джисон раньше не замечал, до чего тот красный. Мерзость. — Нужно было красть «главную дорогу», — устало бормочет он, вываливаясь из салона. — Только яркие и жизнеутверждающие цвета. Минхо косится на него, как на безумца. Правильно. На тускло освещённом крыльце сидит Чонин. Совсем крохотный. Он цепляется ладонью за запястье, обнимает колени, ждёт. Издалека его голова похожа на колтун из спиралей, в которых запутаны нити. Джисон хочет попросить: дайте минутку, мне нужно вытряхнуть гниль из пищевода. Но такой роскоши у них нет. У них есть труп Чанбина в насквозь пропахшем автофургоне. Джисон первым идёт навстречу, игнорируя копошение за своей спиной. Чонин поднимает голову. Джисон сглатывает. — Чанбин... — Знаю, — перебивает Чонин. Вытирает опухший нос тыльной стороной ладони. Джисон боится заглянуть ему в глаза, потому что не уверен, кого там увидит. Сынмин выбирается из фургона самостоятельно. Минхо пытается помочь ему, но Сынмин только огрызается и в конце концов заезжает Минхо в ребро. Не сильно, но уверенно. — Уберите, блять, руки, — шипит Сынмин, нащупывая перила крыльца. — Я сам справлюсь. Я должен сам. Наблюдать за его урывчатыми, дёргаными движениями жутко непривычно. Раньше он, бывало, останавливался посреди коридора и подолгу куда-то смотрел, не сводя глаз с одной точки. Или прикрывал веки, лёжа на диване в гостиной, и прислушивался. Мог теребить серёжки, блуждая мутными взглядом по потолку. Но спокойно. Равнодушно. Его можно было напугать, а выбить из равновесия всё равно не вышло бы. Теперь он странно покачивается, шагая, и то и дело вздрагивает, к чему бы ни прикоснулся. То принимается ощупывать пространство вокруг исцарапанными ладонями, то вдруг отшатывается и замирает. Будто сломанная игрушка. Никакой системы. — Я не знаю, что выглядит хуже, — признаётся Джисон, имея в виду... да вообще всё. — Присмотри за ним, — просит Минхо, прежде чем направиться обратно к фургону. Все Сынминовы украшения либо сожжены, либо оборвались. Кончики волос обгорели. Он нервно дотаскивает себя до двери, кое-как вваливается в коридор, рефлекторно вцепляется в вешалку, на которой висят кепки. Ощупывает её. Так... внимательно. — Я слышу вас, — сипло предупреждает. — Обоих. Даже не думайте приближаться. Я не знаю, куда бью, поэтому будет больно. Джисон и Чонин синхронно замирают. Удивительное открытие: Сынмин слеп, но от его взгляда всё равно болят вены. Сгоревшая роговица ничуть не мешает впечатывать синяки даже на расстоянии. Джисон потирает ноющий локоть, наблюдая, как Сынмин проваливается вглубь коридорного сумрака. — Он будет в порядке, — успокаивает Чонин. Джисону страшно прикусить щёку, потому что кажется, что от любого неаккуратного движения рот попросту разойдётся. — Мы так бездарно всё проебали. — Всё происходит ровно так, как и должно, — настаивает Чонин. — Другого пути не было. Пончо, пахнущее гарью и яблочным уксусом, цепляется за торчащие из стен ветки. Сынмин запинается через шаг. Он злой, испуганный, уставший и потерянный одновременно. Он кое-как не спотыкается на шишках. Потом надолго замирает возле телефона, сжав в пальцах трубку. Точно никак не решится набрать номер. До чего же он хрупкий. Как они раньше не замечали? Джисон мучительно наблюдает, как Сынмин вскарабкивается по лестнице, несколько раз сбивая колени о ступеньки. Невероятно, что ему вообще удаётся двигаться в нужном направлении. Конечно, они все знают дом наизусть. Но это, чёрт возьми, дом. У него нет планировки – есть только сердечные клапаны, каждый из которых представляет собой комнату и перемещается, куда вздумается. Джисон не всегда может сориентироваться глазами. В темноте он потерял бы собственный пульс. Но Сынмин добирается. Он несколько раз врезается в косяки, его шатает, он останавливается, чтобы прокашляться, и долго хрипит в рукав пончо, сдирая горло. Потом стоит, упершись ладонями в стену. Джисон не видит, потому что подглядывает с лестницы, но чувствует: Сынмин плачет. Наверное, это больно. Его глаза напоминают яблоки в карамели. Запечённые. Когда он вваливается в комнату в конце коридора, Джисон, наконец, выдыхает. Присаживается на ступеньку и позволяет себе умостить потяжелевшую голову между коленей. Та навскидку весит чуть-чуть больше планеты. — Ты не виноват, — неожиданно спокойно произносит Чонин. Он нелепо, по-детски наваливается на перила. Ногти колупают зацепки на древесине. Чонин смотрит вверх, на чердак, привычно пожёвывая мягкий рот. Джисон ощупывает проволоку вместо собственной шеи. — Я должен был их остановить, — шепчет. — Я же знал, что что-то пойдёт не так. Чувствовал. Я должен был... — Ты бы не смог, — Чонин поворачивает к нему лицо, в которое Джисон не хочет всматриваться. — Они всё равно пошли бы, с тобой или без тебя. Некоторые события неизбежны. — То есть мне следовало просто... смириться? — рот всё-таки распарывает, и Джисон находит пальцами искривлённую улыбку на своём лице. — Сынмин... Сынмин ослеп. — Не будь тебя с ними, все погибли бы, — холодеет Чонин. — Но это только полбеды. Трагедия была бы в том, что никто из них бы не вернулся. Воспалённое горло распухает от подступающей истерики. Джисон легко её сглатывает. — Чанбин вернулся. Только он мёртв. — Смерть ещё не конец. Забвение – вот, откуда нет выхода. Не ври, что не понимаешь, почему всех вас так тянет обратно. Джисон спотыкается о мимолётное «вас», и едва не расшибает рассудок. Холодные ладони прижаты к раскалённой шее. Лестница закручивается вниз, сворачиваясь бесконечными кольцами. У кроличьей норы никогда не было выхода, потому что кроличья нора и есть выход. — Кто ты? Он поднимает голову и всё-таки смотрит Чонину в глаза. Радужка, похожая на стереокартинку. Джисон повторяет, пугаясь собственной смелости: — Кто ты такой? Ты не Чонин. Или ты?.. — Я не то и не другое. И всё одновременно, — Чонин присаживается на ступеньку ниже и глядит на Джисона снизу-вверх. — Это не навсегда. Просто я младше, и мой разум податливее. — Твой? — Наш, — согласно поправляется Чонин. Его улыбка до жути нормальная. Лестница заботливо замирает. Джисона бьёт озноб, и он вгрызается в собственные плечи пальцами, расцарапывая. Кожа всё ещё горячая и вот-вот лопнет. — Что произошло тогда на чердаке? — Вы открыли дверь, — Чонин проворно прячет лесной взгляд внутри человеческого, а затем меняет местами. — Это искупление. Сам знаешь. — Я не понимаю, — Джисон мотает звенящей головой. — Я не понимаю... Ладонь Чонина ложится на лоб. Мягко, ласково. Отпечатывает рисунок линий на коже. Рассудок тотчас становится лёгким и чистым. Джисон выдыхает и льнёт к руке. — Это потому, что ты пытаешься найти объяснение. Но тебе нужно не оно. Тебе нужна любовь. Джисон вспоминает, чему научился в самые первые дни здесь: объяснения – это... В доме тихо. Окоченевшие перекрытия не скрипят, двери плотно вжаты в рамы, кухня молчит. Джисон пытается нащупать привычный пульс внутри стен, но ничего не чувствует. Он переместился. Джисон знает куда. — С Минхо всё будет в порядке? Чонин подбирается ближе, обхватывает плечи Джисона маленькими детскими руками. Обнимает и обезболивающе целует в центр лба. В нём так много всего. Джисон слышит его сердцебиение под пальцами. — Мы все будем в порядке. Обещаю, — он гладит мокрый висок. — Ты всё сделал правильно. А теперь иди к Минхо, вы нужны друг другу. — Но... — Иди, — твёрдо повторяет Чонин. — Остальное оставь на нас. Тебе нужно отдохнуть. На поролоновых ногах Джисон ковыляет вниз. Боится оборачиваться, потому что догадывается, кого увидит сидящим на ступенях и смотрящим ему вслед. Стены твёрдые, пугающе реальные. Джисон держится за них ладонью, хотя хочется отдёрнуть руку. Почему доски такие холодные? Почему обои не шевелятся? Где кровоток дома? Впрочем, он знает, где. Просто – да, боится оборачиваться. Вязкий сумрак первого этажа клеится к щекам. Джисон с трудом различает фигуру, прислонившуюся спиной к стене возле комнаты Чана. Минхо стоит, прижимаясь лопатками к мягкому мху, и Джисон легко вылавливает взглядом его полнолунное лицо, которое тотчас исчезает, стоит приблизиться. — Как Чан? Минхо мимолётно касается щёк. Снова мокрые. Джисон берёт его за руку, останавливаясь рядом. — Не уверен, что он дотянет до утра, — с жутчайшем спокойствием признаётся Минхо. — Я серьёзно. Никогда не видел его настолько разбитым. Мне кажется, он отказался жить. Знакомое чувство. Джисон знал кое-кого в похожей ситуации. — Это ещё не конец. — Ты не видел его. Лоб Минхо ложится на плечо. Он весь целиком бархатный. Кошачий. А взгляд из малахита. И плачет он тоже драгоценными камнями. — Я не о том, — Джисон гладит пушистый затылок. — Я говорил с Чонином. Только это был... не Чонин. Минхо ничего не отвечает, но и не удивляется. Полночь крадётся неторопливо. В доме нет времени, потому что дверь на чердак забыли притворить, и теперь всё здесь перемешано с лесом. Кости из дерева, мшистая кожа, зубы, сбитые из хвойных игл. От Минхо тоже пахнет чащей. В его комнате ютится подлесок. — Идём, — легонько тянет его Джисон. — Поспим. Нужно набраться сил. Перед чем? – остаётся висеть в воздухе непроизнесённым. В утробе лесной чащи прохладно. Джисон с нежностью осматривает коллекцию плакатов, украшающую стену. Многие из тех, кто наблюдает за ним с истончившейся бумаги, уже много лет как мертвы. Оказывается, это не так страшно. Чонин был прав. Выхода нет только из забвения. Они падают на кровать Минхо, прямо поверх мятого покрывала. Измученные, грязные. От них пахнет копотью. Кровью. Ладони в порезах, сердца в горле. Слишком большие, чтобы умещаться в грудь. Они закрывают глаза, они держатся за руки, они вместе. А, значит, всё будет в порядке.

***

Сновидение расслаивается. Дети кидаются врассыпную, теряя тени. Лиц не разглядеть, потому что на каждом – по маленькому зеркалу. Ладони вцепляются в медные ручки дверей. Рты смеются. Босые ноги в мягких носках. Оглушённый Джисон бредёт по коридору. Привычному, но... другому. Словно по обороту шва. В заспиртованной полутьме болтаются оброненные кем-то мысли, чьи-то следы гнездятся около плинтуса, стены нежные от отпечатков ладоней. Джисон прикладывает к одному из них свою. Не совпадает. Воздух точно формалиновый, шагать здесь даже тяжелее, чем плыть. Он доходит до телефона, над которым кнопкой приделан рисунок. Изнаночная сторона листа чистая. Джисон долго смотрит на просвечивающие пятна от фломастера, но так и не решается перевернуть. Рисунок знаком. Сновидение ничем не пахнет. Тени детей перебегают из комнаты в комнату, хохоча. Они расплывчатые, гибкие. Воздух за ними мнётся. Они ничего вокруг не замечают, а Джисон просто тихонечко стоит у стены и наблюдает. Их так много. По несколько теней на ребёнка. Каждая – какого-то своего возраста. Только смеются они всё равно одинаково. В аквариумном доме нет электричества. Совсем, никакого. Одна из теней выскакивает из кладовки, держа в руках маслянистый подсвечник. Пламя выхватывает чернильное пятно головы. Тень ненадолго останавливается, глядит на Джисона, совсем не двигается. Такая вытянутая. Джисон смотрит на неё, пока она вдруг не вздрагивает, стоит другой пронестись мимо; спохватывается и бросается следом. Двери распахиваются сами по себе. Сновидение тихое. Оно шелестит и шепчет, но проворно убаюкивает. Тени не говорят, их слова – это шорохи. Они сталкиваются друг с другом, берутся за руки и наклоняются к вискам. Призрачные рты издают призрачные звуки. Слушать их – это как слушать CD-плеер, крутящий пустой дисковод. Джисон заглядывает в комнаты, каждая из которых зеркально отражает ту, что хранится в памяти. Всё на месте, только всё наоборот. Теням нет счёта: они сидят на диванах, ютятся в креслах, прыгают на матрасах, теснятся на подоконниках, листают книги в книжном шкафу, дерутся за плед, валяются на половицах, прижав лоб ко лбу. Их ничем не отвлечь. Они так стремятся прикоснуться друг к другу, что без конца вцепляются в запястья и локти, а если не могут дотянуться – бегут, пока не догонят. Сновидение заперто внутри себя. Идти по коридору можно без страха, потому что никто из теней не подходит ближе, чем на метр. Джисон пробирается к лестнице. Та неторопливо вздымается и опадает. Одна из теней стремительно убегает вверх по ступенькам, оставляя после себя вихрь обрывочных фраз-воспоминаний. «Нарисуй вот здесь!..», «я слышу твоё сердце», «смятые шеи, смятые руки, смятые головы, смятые... берегись!», «ну не может же всё действительно быть так просто», «...завтра в двенадцать тридцать пять...», «помнишь..?». Джисон не знает даже, как зовут ребёнка, которому принадлежит тень, но уже невыносимо скучает. Отражение его спальни пустует. Он заходит внутрь, прикрывает за собой дверь. Кровать устало вздыхает, когда Джисон садится, и покрывало идёт складками. Здесь так спокойно. Но всё равно пусто. Чего-то не хватает. Кого-то. Джисон долго разглядывает потолок, прежде чем понять: под кроватью тихо. Слишком. Никто не ёрзает во сне. Удивительно тяжёлую голову тянет к земле, так что шея болит. Джисон с усилием удерживает спину ровно. Он поднимает ладони и касается собственного лица. На нём зеркало.

***

Они все прокляты, но это ничего страшного. Когда в утробу лесной чащи забирается грязный рассвет, сновидение давно изживает себя. Джисон лежит на кровати, перетасовывая в голове образы. Смех, мягкие почерневшие силуэты, пламя на подсвечнике. Отражение дома было пугающим, но живым. Настоящий дом тоже такой. От спящего под боком Минхо тянет костром. Футболка в декоративных узорах: сажа и копоть. Джисон не поворачивает в нему головы, а только слушает медленное дыхание. Как будто ветер в ладони. Хочется покрепче сжать пальцы, чтобы не ускользнуло. Хочется пришить Минхо к себе, чтобы никогда не потерять его. Они все прокляты, и слава богу. Джисон аккуратно приподнимается на локтях. Сухожилия все насквозь поролоновые и хрустят. В воздухе вертится запах мокрой земли, свежей липовой коры, папоротника; и этот запах пришёл не снаружи. Он рождается внутри. Джисон встряхивает головой, разбрасывая по вискам остатки сновидения. — Что с тобой вообще творится? — шёпотом спрашивает Джисон у дома, заранее зная ответ. Первым делом он закидывает себя в ванную. В ту самую крохотную коморку, набитую зубными пастами, щётками, мочалками и гелями, часть из которых принадлежит детям, которым они уже не пригодятся. Джисон борется с желанием рухнуть в ржавую ванну и просто открыть вентиль, но есть риск, что их лейку разорвёт к чёртовой матери. Тем более, в бойлере нет горячей воды. Втыкать в стену, раскисая под ледяным душем, хочется не больше, чем рассматривать лишнюю пару полотенец в корзинке. Поэтому он просто дёргает рычажок смесителя и очень долго стоит над заляпанной раковиной. Существо, мутно разглядывающее Джисона из отражения, выглядит помятым и чуточку выпотрошенным. С ним нужно что-то делать. То ли помыть и накормить, то ли засунуть в ящик и запереть на ключ снаружи. Джисон проводит по лицу, наблюдая, как существо тоже касается оцарапанных щёк. Вот бы оно как-то само разобралось, что ему нужно. Спустя полчаса вода всё ещё хлещет. Счёт им придёт космический. Джисон опускает ладонь под холодную струю, ждёт, пока рука онемеет. Это приятно. Он неторопливо скребёт руки до локтя, наблюдая, как раковина глотает бурый водоворот. Звук успокаивает. Затем всё так же, с мокрыми руками, он направляется на кухню. По коридору, что неторопливо извивается. Это либо отравление керосином, либо дому стало совсем наплевать на приличия. Шагая по причудливой дуге, Джисон на всякий случай ведёт влажной ладонью вдоль стенки, просто чтобы не потерять её из виду. Та тёплая и пульсирует. — Вернулся, выходит, в своё тело? — уточняет Джисон. Дом кашляет пылью. Опустевшая кухня ветшает на глазах. Она как уставшее животное со сломанной конечностью. В ней столько трещин. Приходится приложить усилие, чтобы провернуть вентиль баллона самостоятельно. Джисон роняет чайник на газовую конфорку, закидывает чайный пакетик прямо внутрь и ждёт. Ему мерещатся созвездия под веками, так что он трёт глаза, пока те не начинают искриться. Неторопливо взбирается на подоконник, отодвигает в сторону полупустую пепельницу и целую пачку «Парламента». Разрешает тишине присесть с ним рядом. Чайник тихонько свистит, и Джисон слушает, прислонившись затылком к стеклу, пока свист не становится невыносимым. Он мог бы сварить собственные дёсны в кипятке, но послушно дует на кружку. Размышляет, растёкшись по подоконнику. Горячее донышко греет живот. Джисон рассматривает изнанку дорожного знака, покосившуюся калитку, ворон, копошащихся в траве. Нога покачивается в такт сердцебиению. Чьему именно – отличный вопрос. — Послушай, а ведь ты с самого начала всё знал, — наконец догадывается Джисон. Осиротевшая пачка «Парламента» ютится возле ступни. Джисон гипнотизирует её взглядом, слушая шёпот дома, катающийся по перекрытиям. Дырявая клеёнка прижата сахарницей и пустой вазой из-под печенья. Всё такое привычное. — Врёшь, — заключает Джисон и отхлёбывает кипятка из кружки. Барахтающееся в тучах солнце потихоньку карабкается выше. Джисон наблюдает за ним, периодически подливая из чайника. Глаза болят, потому что ночью они видели нечто необычайное. Ладони болят, потому что прижаты к обжигающему боку кружки. Сердце болит, потому что его слишком много, и оно давит на рёбра. Во что они все превратились? Допив пятую кружку чая, Джисон стаскивает себя с подоконника, закидывает кружку в раковину и гладит холодильник, проходя мимо. Тот тихонечко гудит. Грустный и уставший. Джисон кивает ему: — Скучаешь, знаю. Путь на второй этаж выходит короче, чем из ванной до кухни. Может, это потому, что полтора литра чая отогревают в Джисоне способность удерживать равновесие. Может, дом просто наигрался. Джисон перешагивает через шишки, которыми усыпана лестница, бесстрашно вцепляется в поручень. Шершавый. — Ты зарос, что ли? — догадывается Джисон, отдёргивая ладонь. На ней мох. По пути к дальней комнате Джисон вытирает руку о футболку. Полинявшая, хрустящая, она вся в угольных разводах. Красотища. Он скребёт ногтем отваливающуюся надпись «make love, not w», прижимаясь к обоям. Убеждает себя, что ему очень, критически важно отодрать, в конце концов, запах уксуса от ворота. Потом бросает. Разваливается по стенке и смотрит на потолок, теряющийся где-то в ветках. Нужно было брать кружку с собой. Под обоями тоже мягко. Руки тянутся к полу (к земле и к детству), чтобы нащупать траву, заполонившую стыки меж досок. Снова пахнет папоротником. Джисон размышляет о чае, о старом dvd-диске с фильмом про динозавров и о тенях, что прячутся в сумраке; а потом из-за двери раздаётся сиплое: — Долго ты собираешься там торчать? — в воображении так легко рисуется мрачное выражение знакомого лица. — Действует на нервы, знаешь ли. — Я войду? — уточняет. — Если бы я хотел тебя прогнать, ты бы в моих намерениях не сомневался. Джисон легонько толкает дверь внутрь. Она мягко поскрипывает, открываясь. Нос моментально немеет от запаха сандала, а глаза и правда искрятся. Это потому что вся комната целиком похожа на заколдованную шкатулку. Пёстрая, сверкающая, до рези увешанная амулетами. Подвески из искусственного хрусталя на потолке, солнечные наклейки на окнах, стены, к которым булавками прицеплены шнурки и обереги, изголовья кроватей украшены бисером. От обилия деталей кружится голова: вот оно, то самое ощущение, что Сынмин всегда носил с собой. Калейдоскоп. — Тебе звук не мешает? — тихонечко выдыхает Джисон, разглядывая помещение. Тут всё звенит, позвякивает, лязгает и бренчит. Вся комната – как музыкальная подвеска. Сынмин коротко отмахивается: — Помогает отвлечься. Он поправляет пыльный ворот, и Джисону, наконец, удаётся рассмотреть его среди дымного сумрака и бликов стекла. Сынмин восседает в центре своей кровати, словно на паланкине. Всё так же укутанный в обожжённое пончо, ещё более таинственный, чем прежде. В его волосах копошится тусклый полдень и сверкает дюжина заколок, к рукавам прицеплены булавки, шея тяжелеет от бус, а мочки ушей покраснели из-за веса серёг. Он зажимает во рту кончик аромапалочки, что выпускает в воздух длинную змейку из дыма, а в его руках хрустят блистеры от таблеток. Выпотрошенные упаковки разбросаны по полу. — Не пялься, — щетинится Сынмин, подхватывая палочку свободной рукой. Его лицо такое... чистое. Брови практически полностью сожжены, а кожа белая и почти детская. Без очков он выглядит странно. — Откуда ты знаешь, что я пялюсь? — Джисон тушуется, но всё же отводит взгляд. На прибитом к стене крючке покачивается ловец снов. — Я, по-твоему, слепой или тупой? — он явно хочет по привычке закатить глаза и тотчас морщится, прижимает ладонь к векам, тяжело дышит. — Вот блин... Мог бы ещё сказать, что пришёл полюбоваться видом из окна. Сядь на кровать Чонина, будь добр. Терпеть не могу, когда висят над душой. Джисон послушно приземляется на одеяло с черепашками, усыпанное браслетами и кольцами. Полная упаковка благовоний брошена на подушку. Джисон берёт с кровати колечко и принимается вертеть в пальцах. Осторожно уточняет: — А где Чонин? Палочка, вновь зажатая между зубов, магнетически тлеет. — Спросил бы чего попроще. Где его только нет. Сомнения ворошат Джисону нутро, но он всё же признаётся: — Я видел что-то странное. Ночью, когда мы вернулись. Вчера дом... был им. — Он был каждым из нас в какой-то момент, — Сынмин равнодушно пожимает плечами. — Просто мы не помним. За Чонина не беспокойся – ему проще всех, он ведь ещё ребёнок. — Как это связано? — Честное слово, Джисон, почему самые примитивные вопросы я слышу именно от тебя? Логово ведьмы распухает от ароматического дыма, звенит от подвесок и дрожит от раздражения. Это потому, что Сынмин, его маленький проклятый дух, недоволен. Недоволен и измождён. Он в два раза злее, когда устаёт, и Джисон не может перестать разглядывать веки, плотно склеенные друг с другом. — Как твои глаза? — Не поверишь: сожжены. — Сильно болит? — Сильно, — апатично признаётся Сынмин. — Но это ненадолго. Он выскребает из блистера таблетки, набирая сразу целую горсть, и на ощупь шарит рукой по постели. Джисон привстаёт, чтобы подать Сынмину бутылку с водой. — Разве ты не должен схватить передоз от такого количества обезболивающих? — У нас завёлся новый специалист по таблеткам, я погляжу. Ой, точно, не погляжу, я же ослеп, — он раскручивает крышку и махом закидывает таблетки в рот; кривится, сглатывает, снова вгрызается в аромапалочку, затем поясняет: — Если бы я мог умереть от горстки препаратов, сдох бы ещё к утру. Дом этого не допустит – во всяком случае, пока. Ты и сам знаешь, как это бывает. Джисон знает: он помнит, как проснулся на утро после драки, в которой ему хорошенько украсили лицо, совершенно невредимый и даже без синяков. Тогда думать об этом совсем не хотелось. Теперь разгадка лежит на ладони. Сынминовой ладони, что только что сжимала медикаменты. — Почему он не залечит твои глаза? — Господи, Джисон, ещё одна подобная фраза, и я окончательно в тебе разочаруюсь, — Сынмин откидывается затылком на подоконник за своей спиной, вдыхает ниточки сладкого дыма через рот. — Поверить не могу, что из всех детей он выбрал тебя. В колдовской спальне клубятся воспоминания. Расплывчатые, нечёткие образы. Из-за них резь в висках кажется почти нежной. Тот, кому воспоминания принадлежат, неторопливо дышит, ожидая, пока подействует болеутоляющее. — Когда я сегодня пытался заснуть, — вслух вздыхает Сынмин, когда Джисон уже начинает испытывать неловкость от затянувшегося молчания, — мне казалось, что у меня началась лихорадка. Знаешь: ожог, поражение мягких тканей. Легко занести инфекцию. Я боялся прикоснуться к глазам, потому что не был уверен, что вообще их нащупаю. Просто забился в угол комнаты и дрожал. Я бы, наверное, убил бы, если бы ко мне в этот момент кто-то зашёл. Даром, что не вижу, куда целиться. Он кладёт аромапалочку на подставку для благовоний за своей спиной. Штора из хрустальных бусин чарующе поёт. Сынмин ёрзает на постели, усаживаясь удобнее, его голова по-птичьи клонится к плечу, словно он прислушивается к чему-то. — Какое-то время я даже был уверен, что умру из-за заражения крови или чего-то в этом духе. Чувство было такое – будто вены держат под напряжением. Хотелось снять с себя кожу, потому что всё тело горело, — он нащупывает новую упаковку таблеток и неторопливо вскрывает. — А потом всё вдруг прошло. Ненадолго, правда. Но я лежал на полу, вокруг меня шумела комната, лес, дом был вообще везде, и я, наконец, понял, почему вы с Феликсом никогда не боялись этого места. — Почему? — робко интересуется Джисон. Сынмин откидывает таблетки в сторону и нежно выплёвывает: — Потому что вы два идиота, — потом выдыхает, трёт остаток бровей. — Потому что такова ваша роль: вести за собой. Проводники не могут бояться. Даже если это безрассудно. Бояться могут хранители вроде Чана, или защитники вроде Чанбина. Им нужно знать, что стоит на кону. А вашей безголовой парочке страх ампутировали ещё при рождении. Оставили одно любопытство. Мне это претит, конечно, но я не могу не признать, что в этом и есть ваша ценность. Джисон тихонько поправляет: — Была. — Есть, — давит Сынмин. — Ты ещё не понял? Хватит относиться к мёртвым так, словно их больше нет. Быть могут не только живые. Тебе ведь снился лес, я знаю. Горло расходится на нити, когда Джисон сглатывает. — Где Феликс? — Я же сказал – ещё один подобный воп... — Где. Феликс? Сынмин сминает одеяло в пальцах. Так сильно, что костяшки белеют. Его лицо – это мозаика из отражений, каждое из которых принадлежит отдельному существу. У Джисона трещит рассудок, когда он на него смотрит, но лучше потерять разум, чем веру. — Там, — коротко толкает Сынмин. — С другой стороны. Куда забрал его дом, когда Чан оставил его в... честное слово, Джисон! Это ведь ты открыл чердак, почему я вынужден распинаться перед тобой, как на экзамене перед отчётной комиссией? Голова кружится. Это то ли духота, то ли усталость, то ли... — Я там даже не был. Чан отнёс его. Сынмин шипит, весь ёжась: — Не этот чердак. Это всего лишь... Ты думаешь, у Чана вышло бы зайти в комнату, если бы не вы с Минхо? Она была заперта почти десять лет. Мы дюжину раз пытались сломать замок, Чан рассказывал, что они даже пробовали снять дверь с петель. Ничего. Бестолку. А затем пришёл ты, и дому потребовалось меньше двух месяцев, чтобы выбрать тебя проводником... Он так долго ждал кого-то вроде тебя, что даже почти поставил на Феликса. Это была бы катастрофа, конечно. Феликс непредсказуем. Он бы всё подорвал. Он даже самого себя способен сжечь в полнолуние, не то, что проход. Ниточка дыма ползёт от окна к потолку, путается в амулетах из стекла, свешивается вниз и вьётся до пола. Сынмин выхватывает её конец и легко завязывает в узел. — Всю ночь я только и делал, что слушал... его голос. У меня как будто мозг пропустили через блендер. Это ведь даже не язык, а полная белиберда. Я умолял его вернуть мне глаза, представляешь? Готов был на коленях ползать. А он просто снова и снова заставлял слушать, слышать, пока я не перестал плакать. Примерно часа четыре я искренне вас всех ненавидел: дом, тебя с Феликсом за то, что запустили всё это, Минхо за то, что пригласил всех сюда, Чана с Чанбином тоже... Да даже Чонина. За то, что ему никогда не бывает больно. Он рвёт нить, и та моментально растворяется в воздухе, оседая пеплом на подушку. Сынмин скребёт собственные запястья до красноты. — Приди ты на полчаса раньше, я бы тебе глотку вскрыл. Он долго, мучительно долго молчит, вскапывая кожу короткими ногтями, прислушиваясь к дрожанию комнаты, сглатывая злость. Потом касается пальцами век. Признаётся: — Я терпеть не мог, когда Феликс называл меня ведьмой. Думал, он меня дразнит. А он просто боялся меня напугать. Колдовство лезет через белёсые глазницы Сынмина, когда он с трудом открывает глаза. И зрачок, и радужка превосходного молочного оттенка. Переливаются и сверкают. Джисон отшатывается, пугаясь странного духа, что катается по ослепшей роговице. — У тебя в глазах... — он сглатывает, не в силах произнести конец фразы. Сынмин горько улыбается. — Полнолуние, верно. Комната приобретает всё более жуткие очертания. Стены гнутся, сворачиваются в стволы, жмутся ближе. Тлеющий конец аромапалочки начинает похлопывать крыльями. Сынмин прикрывает веки прежде, чем логово ведьмы окончательно превращается в лес. — Извини. Пока не очень разобрался, как этим управлять. В похолодевшем горле Джисона дрожит осознание. Жуткое, колючее чувство. Он хватается за шею, пытаясь удержать себя от тошноты. Голова всё ещё кружится. — Я показал тебе лишь кусочек того, что находится за чердаком, — успокаивает Сынмин. Джисон испуганно на него воззаряется. — Откуда ты?.. — Это то, что я вижу. — Видишь? Сынмин устало вздыхает. Он снова маленький, и в нём снова намного больше знания, чем способно уместиться в одном ребёнке. Он нервно рыщет ладонью по кровати и успокаивается лишь тогда, когда сжимает пачку обезболивающего. Пальцы принимаются нервно выскребать блистер. — А теперь слушай меня внимательно, Джисон, — он царапает фольгу ногтями, выдавливая таблетку за таблеткой. — Есть кое-что, с чем нам следует разобраться прежде, чем наступит ночь. Потому что ваше с Минхо время на исходе, и тянуть больше нельзя. Ты слушаешь? Джисон кивает, хотя Сынмин не может этого увидеть. — Вчера ночью Чан отнёс Чанбина на чердак. Там и остался. Живым нельзя там задерживаться, но и Чан... Люди умирают от горя, знаешь? Инфаркт. Он почти ничего не почувствовал. Он снова набивает глотку таблетками и запивает. Морщится, прежде чем вновь заговорить: — Дом забрал их обоих. Чан едва успел – ему ведь восемнадцать, в нём почти не осталось ничего от ребёнка. Промедли он ещё хоть на день, чердак для него навсегда бы закрылся. Вы с Минхо младше, но последние недели измучили вас. Я это вижу. Я вообще вижу намного больше, чем раньше. Мне мешали глаза. Джисон разглядывает его мозаичное лицо, хранящее неуловимые следы ожогов, впечатанных под веки. — Теперь пришёл ваш черёд. У нас с Чонином ещё есть время в запасе – год или два, я точно не знаю. Чонин пока не сможет уйти, он слишком мал, чтобы сделать осознанный выбор. Дом забирает лишь тех, кто хочет этого. Чонину нужно подрасти. Я останусь с ним, потому что в одиночку он перейти не сможет. Тем более, кто-то должен приглядывать за домом. А вот вы двое – у вас другого шанса уже не будет. Минхо и без того чересчур повзрослел за последние месяцы. Смерть Феликса могла добить его. Если бы не ты, если бы вы оба не открыли дверь – он отказался бы от дома. Представляешь, что это значит для него? Это как вырезать себе сердце. Какое-то время даже можно продолжать жить, только лучше уж смерть, чем это. Сынмин кашляет. Его лёгкие набиты остатками пепла, его разум набит образами, которые режут виски изнутри. В желудке намешано такое количество препаратов, что ни один живой человек не выдержал бы. — Сегодня в полночь дверь закроется, — хрипло признаётся он. — Весна подошла к концу. Я придержу проход для вас на пару часов, если вы захотите. Но всего на пару – большее не способен предоставить даже сам дом. Попытка будет только одна. Если согласитесь – он заберёт вас тоже. Холодная ладонь прижимается к раскалённому лбу. Джисона мутит. Логово ведьмы ловко скручивается вокруг него, сжимая просевшую грудь. Так хочется выскрести из себя лёгкие. — Он заберёт нас... куда? — Туда же, где сейчас Феликс, Чан и Чанбин. Они ждут вас. Но вы не обязаны. — Всё это время за чердаком было, — он сглатывает, безуспешно пытаясь подобрать слово. — Что? Сновидение? Отражение? Другое пространство? Сынмин выглядит таким утомлённым... Измученным, но добрым. Как странно. — Ты считаешь это другим пространством, но для дома наш мир и есть «другое пространство». Он пришёл из леса. Из чащи, в которой... — В которой мальчику отрезало голову, — заканчивает за него Джисон. Сынмин поворачивает в его сторону непроницаемое лицо. — Ты помнишь. — Я думал, это всего лишь сон. — Это сон. Но не твой. Его. Он перебирает бусы, которыми увенчана шея. По привычке опускает голову, но, конечно, ничего не видит. Иногда что-то из амулетов покачивается от сквозняка, и Сынмин дёргается, оборачиваясь на звон. Ведьма в нём боится человека. — Что насчёт вас с Чонином? — Мы придём. Но позже, — кивает Сынмин. — Этот мир мне не нужен. А этому миру не нужен ослепший я. Зато я нужен вам, и вы... Вы нужны мне. Признание даётся ему так тяжело, словно он глотает раскалённый металлический шар. Джисону хочется обнять его. — Мы всегда будем детьми, — догадывается Джисон. — И всегда в доме, — соглашается Сынмин. — Это не вечность – там, где нет времени, не бывает и вечности. Но это по-настоящему. И если вы согласитесь... — Мы перейдём, — перебивает его Джисон. — Мы оба. Сынмин чуть улыбается: — Говоришь за Минхо? — Мы ведь связаны, верно? — Джисон вытаскает из-под ворота футболки шнурок. — Камень, что дом передал его бабушке. А той ночью, когда Феликс ушёл за чердак... — Не продолжай, — Сынмин морщит нос. — Вы особенные, конечно. — Ты тоже особенный. — Я тоже особенный... — он вздыхает, сжимая в пальцах синее стекло подвески, на которой нарисован глаз. — Значит, идёте? — Если скажешь, что делать. Сынмин нащупывает аромапалочку за своей спиной, снова втыкает в зубы и неторопливо дышит, прежде чем ответить. — Найди свои таблетки. Они ведь ещё остались? Я знаю, что ты давно перестал принимать их, дом мне всё рассказал. Мы устроим вам передозировку. На двоих должно хватить. Это не больно, но придётся немного подождать, хотя, думаю, мне хватит сил придержать дверь, пока вы не перейдёте. С собой ничего не берите, только то, в чём будете сами. И, Джисон? Джисон поднимает на него глаза. — Я не знаю, что именно это значит, но... В общем, дом хочет, чтобы ты знал: если собираешься позвать кого-то с собой, лучше делать это сейчас. Пока ты здесь. — А ты ещё говорил, что не чувствуешь его так, как мы с Феликсом, — благоговейно выдыхает Джисон. Увешенная кольцами рука Сынмина касается щеки возле ресниц. Он легонько трёт веко, под которыми прячется полночь. Бережно жмурится. Запястья, украшенные алыми полосами от ногтей, исчезают под рукавами пончо. Сынмин затихает, вынимая палочку изо рта. — Иди. Мне нужно набраться сил, вам тоже. Прибери вещи, поговори с Минхо, займись чем-нибудь. Советую попрощаться с Чонином, он будет скучать. — Я тоже буду по тебе скучать, — тихонечко улыбается Джисон, вылавливая смысл из слов. — Пока вы не придёте к нам. Сынмин ёжится и втягивает голову в плечи. — Катись. Давай-давай, брысь отсюда. Ты мешаешь мне слушать. И переодень футболку, она ужасно пахнет. Ты понял? Не заставляй меня целиться в тебя бутылкой, я попаду не с первого раза, но будет больно. Джисон еле сдерживает порыв обнять Сынмина за узкие плечи и клюнуть в висок, изрезанный шёпотом дома. За такое его могут проткнуть одной из бесчисленных подвесок. Теперь в Сынмине нетрудно найти ведьму: намного сложнее разглядеть мальчика. — Увидимся вечером, — оборачивается он у двери. Сынмин цокает языком: — Думай, что говоришь. Я слеп, мать твою.

***

Дом стоит на городской отшибе, на просевшем фундаменте, на зыбкой приозёрной земле и самую малость – на честном слове. Сидя на осыпающемся крыльце, Чонин баюкает в ладонях резиновый мячик, внутри которого плавают блёстки и крохотный светодиод. Капюшон хлопковой кофты наброшен на кудрявую макушку, так что трудно разглядеть глаза. Он постукивает мысками по ступеням, перекатывает мяч из руки в руку, жуёт собственные губы. Детские привычки так просто не вытравить. — Мне будет грустно без вас, — бесстрашно признаётся Чонин. Так прелестно. Он ещё недостаточно взрослый, чтобы стесняться своего сердца. Джисон с любовью оглядывает тёмный контур его силуэта. — Нам тоже. Но это ведь ненадолго, верно? Сынмин сказал – год или два. Мы встретимся совсем скоро. «И на этот раз – навсегда». Чонин дуется: — Тебе легко говорить. У вас там нет времени. Что для вас какая-то пара лет? — Ну, во-первых, мы ещё никуда не ушли, — Джисон падает спиной на крыльцо, вкручивая взгляд в тёмно-серое небо. Из-за облаков не видно солнца. Светодиод в резиновом мяче вспыхивает. Он торопливо моргает, так что болят глаза, и Джисон жмурится. Прикрывает веки, вспоминает электрическую луну, что лежит в дымовой трубе на крыше. Фантомный голос Феликса в голове шепчет: это ведь Сынмин её принёс. Надо же. — Вы собираетесь отравиться таблетками, да? — уточняет Чонин. Из его детских уст это звучит действительно жутковато. Джисон приподнимается на локтях. Приходится осторожно пояснить: — Это всего лишь метод. Сынмин не рассказывал тебе про переход? Чердак не пускает живых. Мы будем мертвы, ну... он силы пару минут. — Пару часов, — спокойно поправляет Чонин. — Сынмин не рассказывал, рассказывал дом. Или это теперь одно и то же? Я запутался. В общем, я в курсе. Но всё равно. Тебе не страшно? Джисон задумчиво разлохмачивает край футболки, выуженной из шкафа Минхо. Она мягкая, пахнет липой и немножко великовата. Забавные далматинцы вертятся на груди. — Совсем чуть-чуть. Но, честно говоря, я устал бояться. И ещё я соскучился по Феликсу. Знаешь, когда-то у меня были побочки от первых препаратов. Я слышал и видел всякое. Галлюцинации. Странные сны. И я был в этом совсем один. Так что нет, сейчас я почти не боюсь. Меня ведь ждут на той стороне. Чонин грызёт щёку, долго не решаясь что-то сказать. Затем прячет мячик в карман хлопковой кофты. Обхватывает ноги под коленями, укладывая сверху подбородок. Тихонько признаётся: — Я бы хотел умереть от кровоизлияния в мозг. Ему всего четырнадцать. Он бесстрашно жил, а теперь не боится умереть. Что за мир. — Почему? Чонин пожимает плечами. — Не знаю. Мне кажется, это быстро. И не больно. Задохнуться насмерть страшнее. Мне очень плохо после приступов, и грудь болит. Как думаешь, Сынмин сможет сделать так, чтобы я умер от кровоизлияния? Подобравшись ближе, Джисон тянет Чонина к себе и целует в пушистые вихры. Он мягкий, как свалянный из шерсти щенок. Не удивительно, что Чанбин так любил его тискать. Джисон чувствует, как Чонин обхватывает руками вокруг живота и улыбается в мятую морду далматинца. Необычайный талант Чонина, мальчика с болезненными лёгкими и безупречно-здоровым разумом: молниеносно забывать о грустном. В такой позе их застаёт Минхо. Он выскребает себя из коридора, устало мнёт глазницу, зевает. Джисон видит его чуть потерянное, но нежное лицо, обнимая Чонина за спину. И улыбается. Минхо отражает улыбку, только слегка сонно. — Я там кашу сделал, — сообщает он. — Ты не выспался, — догадывается Джисон. Чонин выбирается из его объятий, вытирает намокший нос. Минхо отмахивается: — Отосплюсь ещё. Вы будете есть? Только я бы, наверное, сюда вынес, потому что на кухне сейчас... Как бы это сказать. Короче, у нас теперь есть абажур. Джисон поднимается, хрустит ступеньками, следом – позвоночником; проворно ловит ладонь Минхо пальцами. Тепло крадётся аж до груди. — У нас есть абажур? — Лучше сам посмотри. Абажур: ветка плюща, тянущаяся вдоль провода, и несколько цветочных бутонов, надувшихся возле лампочки. Джисон разглядывает их, сидя на стуле, пока Чонин и Минхо хлюпают рисовой кашей. Клеёнка вся в крошках от сухарей с изюмом. Горячий чайник ютится на пробковой подставке. Дом потихоньку оживает, готовясь к круговороту лета. — Я хочу сбегать в магазин до дождя, — предупреждает Минхо, постукивая по сколу на краю чашки. — Пойдёшь со мной или останешься? Джисон впервые в жизни жалеет, что у них нет часов на кухне: — Мне нужно кое-что сделать. — Тогда я сам. Не вопрос, — кивает в ответ. — Чонин? Чонин булькает что-то с набитым ртом. Его взгляд всё яснее с каждым часом. Он звонко сглатывает и раскрывает: — Сынмин просил заглянуть к нему. — Интересно, осталось ли у него ещё обезболивающее, — Джисон разглядывает липкие облака за окном. — Сколько он принял? — интересуется Минхо. — С такими дозировками не живут. — Понял. Куплю пачек двадцать. Завалив раковину посудой, они разбредаются по комнатам. Джисон утаскивает к себе в спальню самую большую заварочную кружку, из которой разит чабрецом и яблоками. В конце коридора раздаётся непрекращающийся, завораживающий звон. Джисон даже останавливается ненадолго, слушая, как спальня Сынмина рассыпается на перебор звуков. На втором этаже вовсю царствует сердцевина чащи. Плинтус безнадёжно вытолкан ростками осоки, обои отслаиваются из-за мха. И без конца пахнет папоротником. — Любопытно, кто сойдёт с ума раньше: мы или ты, — Джисон на ходу отхлёбывает чая и плечом толкает дверь в собственную комнату. Дом неторопливо наблюдает за ним, свернувшись в кольцо. Под кроватью тихонько сопят. Джисон падает поверх покрывала, раскидывает в стороны руки, болтает ногами, что не достают до пола. Иногда ему кажется: он растёт в обратную сторону. С каждым годом становится всё младше. Хорошее ощущение. Шелковистый потолок нависает мягким ковром, а Джисон валяется, перекатывая из виска в висок липкие размышления. Погода всё портится. Времени осталось совсем немного, только это отчего-то не пугает его. Странная дрожь, рассыпающаяся с чердака, словно забирается в вены. Джисон чешет запястья, пробуя выскрести её вручную. Дом завещан детям, а дети не намерены делиться. Это жадность, но она искренняя. Они бы спрятали друг друга от всего мира, если бы могли. Дождавшись первых капель, Джисон достаёт из стола ручку, выдирает листок из тетради в клетку, отхлёбывает чая и садится писать.

***

Стать бессмертным, в сущности, очень просто: достаточно несколько раз умереть. Окно распахивается с такой силой, что потолок сыпется. — Господи! — Минхо подскакивает на кровати. — Сейчас зальёт. Джисон кидается к плачущим петлям первым. Вцепляется в раму, захлопывает, проворачивает хлипкую ручку до щелчка. Поправляет задвижки и отряхивает ладони от крупы из краски. Оборачивается, сверкая намокшей чёлкой. Сообщает: — Шторм. Сидящий поверх заправленного покрывала Минхо тревожно косится на улицу. Небо вывернуто наизнанку. Город, погребённый под ливнем, невесомо покачивается и трясётся. Он весь как колыбель, в которую уложили завёрнутое в пелёнку проклятие. Может оторвать руки, если неудачно высунуться наружу. — Я надеялся вечер будет... спокойнее, — устало признаётся Минхо. — Сынмин предупреждал, что переходить всегда непросто. — Мне казалось, он говорил о том, что происходит на чердаке, — Минхо кивает куда-то наверх, откуда фланирует пыль из штукатурки. — А такими темпами дом смоет, и мы никуда не дойдём. Дом и правда пугающе подвижен. К привычному ощущению шевеления в стенах и коридорах добавляется мягкость фундамента, что ползёт по зыбкой почве. С каждым ударом грома в деревянном чреве что-то вздрагивает. Удивительно, как тут всё не развалилось к чёртовой матери ещё лет пять назад. — Корни, — объясняет Минхо, когда Джисон бормочет вслух. — Бабушка говорила – дом стоит на корнях. — Врала, конечно? — подсказывает Джисон. Минхо непроизвольно тянется рукой к груди, на которой больше не болтается шнурок с камнем. Джисон вытаскивает его из-за ворота футболки. — Как и всегда, — соглашается Минхо. Они дожидаются, пока часы с кукушкой не начнут отсчёт. Бой: неторопливый, мерный. Как метроном, как зубы, стучащие на холоде, как сердечный пульс. Удары нельзя услышать, но почувствовать выйдет безошибочно. Джисон проворно вцепляется в ладонь Минхо, у которого восхитительно зеленеет взгляд. — Знаешь, как тебя называл Феликс? — Удивляй, — позволяет Минхо. — Малахитовым принцем, — Джисон переплетает с ним пальцы. — Я всё гадал, почему никто, кроме него, не замечает. Дождь липнет к стёклам. За окном копошится ночь, такая тёмная, что можно выйти на крыльцо, проколоть глазницы, и ничего не изменится. Мокрый мир вспыхивает урывками – царапинами от молний, миганием уличных фонарей. Минхо выходит из комнаты первым, перешагивая через набухший корень, развалившийся возле порога. — Аккуратнее, — предупреждает. — Не запнись. В гостиной сопит свернувшийся на диване Чонин. Ему дурно от обилия магии в воздухе. Он промаялся все сумерки, тяжело волоча конечности и ползая мутным взглядом по стенам. Его завернули в плед, принадлежавший Чанбину, уложили на диван и наказали отсыпаться. Под конец поцеловали в середину лба, оставив невидимый ожог на память. Проходя мимо двери в гостиную, Джисон выхватывает через щель образ: необычайный ребёнок вертится в полусне, шевелясь вместе с домом. Ингалятор валяется на полу поблизости. Джисон ещё даже не поднялся на второй этаж, но уже тоскует. Будущее безнадёжно отстаёт. Подъём по лестнице, до хруста заваленной шишками, заросшей рогозом, покосившейся и хрипящей, превращается в приключение. Приходится перескакивать через две ступеньки за раз, чтобы не угодить в провал между досок. Из-за травы не видно щелей. Джисон крепко держится за перила, тёплые и подвижные, а Минхо гладит стену, мягко тянущуюся к прикосновению. — Страшно? — уточняет Минхо, крепче сжимая ладонь. Джисон без сомнения соглашается. — Феликс говорил, реальность – это то, чего не получается не бояться, и то, во что всё равно хочется верить. Их реальности наплевать на здравый смысл, и поэтому она бессмертна. Они с трудом продираются до дальней комнаты на втором этаже. Звуки из-за дверей будоражат сознание. Джисон вглядывается в потолок, которому нет конца, пока Минхо тянет его вперёд. Сынмин приглашает их раньше, чем Минхо успевает вцепиться в медную ручку. — Заходите! Шустрее. Он всё в той же позе и на том же месте; словно совсем не двигался эти двенадцать часов. Зубы грызут кончик ароматической палочки, пальцы тасуют колоду. Постель усыпана опустевшими блистерными упаковками, наполнением которых теперь нафарширован желудок. Сынмин откладывает колоду и поворачивает лицо на звук. — Принёс? Джисон бережно высыпает ему в руки несколько коробок рецептурных медикаментов. Сынмин пересчитывает их на ощупь, беззвучно бормоча цифры. Удовлетворяется, видимо. Подпаленные кончики его волос прячут веки, плотно сшитые друг с другом. Сынмин поправляет пончо и предупреждает: — Пятый удар уже прозвучал. Помогите мне подняться. Он позволяет взять себя за руки, хотя морщится. Каждое движение высекает режущий звон. Сынмин поправляет браслеты и кольца, осторожно выпрямляется. — Там на стене, — он указывает куда-то в сторону, не поворачивая головы. — Это же ловец, который я тебе подарил, — вспоминает Минхо. — Возьмёте с собой, — приказывает Сынмин. — Поймаете доброе сновидение, чтобы не заблудиться. Он прислушивается, когда новый удар прокатывается по дому. Тревожит стены и обращает комнаты в шкатулки с секретами. Джисон улавливает причудливый гул, который всё накатывает, мягко давя на виски. — Шестой. Больше тянуть нельзя. Пойдёмте. Втроём они выбираются на тропинку, что бездарно прикидывается коридором. Сынмин ведёт рукой по веткам, вырастающим из рисунка на обоях. Его чуткий слух не хуже компаса. Среди них троих слеп лишь один, но двое зрячих покорно следуют за ним, потому что туда, куда они стремятся, глаза не привести не способны. Лестница на чердак магически очищается. Сынмин стряхивает пыль и хвойные иглы рукавом пончо, чтобы не скользить на ступеньках. В конце кроличьей норы маячат две двери, одна из которых ведёт в комнату с выходом на крышу, а другая и есть выход. — Не передумали? — Сынмин останавливается у развилки. Он ничего не видит, но Джисон уверен, что их с Минхо руки, сцепленные крепче металлического замка, отпечатываются в его сознании превосходным образом. — Говори, что нужно делать, ведьма, — твёрдо просит Минхо. Таблетки переползают из рук в руки. Сынмин щупает их запястья, изучает рисунки вен, гадает. Ветхость чердака развоплощается в его причудливых, но спокойных движениях. Джисон словно ощущает прикосновение полуночи к своим рукам. Оттого кожа холодная и чуть светится. — Пойдёте туда вдвоём, — наказывает Сынмин. — Что бы ни случилось – назад не выходите. Время примет обратный ход, чтобы дом смог пустить вас, пока не началось лето, так что может кружиться голова или вспоминаться что-то из того, чего с вами пока не случалось. Ничего не бойтесь. Будет страшно – держитесь рядом. Минхо прижимает к груди коробки с препаратами. Джисон ловит ладони Сынмина в свои и выжигает в памяти тень улыбки на его лице. — Всё-таки я был прав. Ты и правда солнечное затмение. — Не слишком-то надувайся, — осаждает Сынмин без прежнего недовольства. — Ты всегда хорошо видел волшебные вещи. — Я могу попросить тебя об услуге? — Можешь попробовать, — Сынмин милостиво усмехается. Джисон сжимает его пальцы, усыпанные кольцами и шрамами от осколков. — В моей комнате, возле окна, в правом ящике стола. Там письмо в конверте. Очень важное. Сможешь передать его тому, для кого оно написано? Сынмин утомлённо вздыхает: — И как, по-твоему, я должен это узнать? Я же не вижу. — Хёнджин. Его зовут Хёнджин. — Хёнджин... — задумчиво повторяет Сынмин, что-то вспоминая. — Мальчик с игольницей вместо сердца. Он придёт сам. Что ж, хорошо. Раз так, я передам. Объятия выходят колючими, но искренними. Сынмин морщится, позволяя, его подвески, булавки и значки цепляются за футболку Джисона. Отпечаток от серёжки остаётся на щеке. Из-за колдовства, обильно несущегося по его венам, хочется без конца чихать или утирать кровоточащий нос. — Съешьте всё, как войдёте, — Сынмин вцепляется в запястье Минхо, стоит Джисону отступить в сторону; затем прислушивается. — Седьмой... Вам пора. Не усложняйте мне работу. — Ты сможешь добраться назад сам? — Уж как-нибудь справлюсь. Мне ещё кучу раз врезаться во всё подряд, пока не привыкну. Вы всё запомнили? — Не выходить, не бояться, не разделяться, — послушно повторяет Минхо. — Мы будем скучать. Сынмин отмахивается, облачаясь в обыкновенную колючесть. Его глаза не могут плакать, потому что плотно закрыты, так что Джисон трёт свои за двоих. — Встретимся ещё. Не последний раз. Передадите от меня привет Ликсу и остальным. Он всё-таки выхватывает ещё одни объятия от Сынмина. Кости трещат. Мальчик, чьи глаза выжжены прозрением, держится за мальчика, который с самого начала видел больше, чем следовало. Необычайные рассудки сталкиваются до звона. Сынмин сжимает в кулаке мягкий рукав чужой футболки и на минуту позволяет себе вновь стать ребёнком. — Мы ещё увидимся, — выдыхает он на ухо Джисону. — Давай, Джисон, вас давно уже ждут. Они все связаны. Как деревья, чья корневая система спуталась в ужасающий узел. Как звёзды, собранные в созвездия. Как воспоминания. Их ладони сшиты друг с другом, и они будут держаться за руки, даже если земля оторвётся от неба. Минхо оборачивается, держась за шарообразную ручку. У него такой чистый взгляд, что можно увидеть рассвет. — Не заставляй нас долго скучать, Сынмин. — Не буду, — послушно кивает тот. — Вперёд. Осталось четыре удара. Джисон не видит, но чувствует: Сынмин открывает глаза. Слепые, выжженные глаза. Из них сочится полночь, вмиг заполняющая всё пространство. Нет больше ни стен, ни пола, ни дверей – один только лес, в кроне которого запуталась серебряная луна. Сынмин подталкивает их в спины, и что-то позади с грохотом захлопывается. — Идите. На чердаке нет времени. Такое простое и удивительное откровение: чердак не живёт, но существует. Джисон принимается тереть глазницы, затопленные мраком. Ничего не видно. Воздух густой, мягкий, точно заколдованный. Стены все сплошь в зеркалах. Джисон невольно заглядывает то в одно, то в другое, но ни в одном из отражений не находит собственного лица. Только чьи-то тени, бесстрашно перепрыгивающие из рамы в раму. — Помнишь правило полнолуния? — едва слышно шепчет Минхо. — Не смотреть в зеркала, — мигом догадывается Джисон. — Всегда мечтал нарушить его. Они проходят в сердцевину, осторожно шагая по хрустящим половицам. Туда, где на хлипком полу лежит превосходный стеклянный диск. Рука в руке. Джисон склоняется над ним, заглядывает внутрь и забывает вдохнуть. — Как будто... — Точно. Они глядят на самих себя – полнолунных, многоликих, только совсем потерявших возраст. Те, кто смотрит из зеркала, тоже с любопытством приглядываются. Стесняются, то пропадая, то проявляясь вновь. Джисон протягивает руку и касается гладкой поверхности. — Ой! — удивляется. — Мокрое... Часы с кукушкой, прибитые к стене под самым потолком, извергают новый удар. Дом вздрагивает. Приходится присесть на пол, чтобы не упасть. Минхо спешно делится блистерами. — Нужно поторопиться. Глаза прикованы к ладоням, в которых покоится пригоршня таблеток. Они видели так много зла. Они столько раз глядели с любовью. Джисон вспоминает, прикладывая пальцы ко рту: первую осень, чай, который никогда не кончался, снежного ангела, впечатанного во двор дома. Котёнка, что ползал по подоконнику, пока на плите кипела молочная каша. И рисунок фломастером, оставленный на кухонном окне с внутренней стороны. Обещание: я никогда не уйду. Всё то, чего с ним никогда не случалось. Зачерпнув прямо из зеркала, они запивают таблетки, чувствуя, как стекленеет нутро. Грудь Джисона горит, потому что её выжигает камнем. Взгляд Минхо расслаивается, потому что сердце слишком большое. — Просто держи меня за руку, — напоминает Джисон. — Пока всё не закончится, — Минхо сжимает его пальцы. — И больше никакого «в одиночку». Их детство – это белоснежный шрам, оставленный бутылочным стеклом на мягчайшем мясе. Луна на батарейках лежит на крыше дома. Она светится на чердаке, возникает в зеркалах, катится по заросшему коридору и будит свернувшегося в клубок бога. Она электрически гудит, а Джисону чертовски хочется спать. Стать бессмертным, в сущности, очень просто. И очень страшно. В Джисоне растворяется горсть таблеток, в Минхо тоже. Они умирают в мае – немного болезненно, но, на самом деле, очень пронзительно. И искренне. Они умирают в мае, далеко не в первый раз, но теперь уже – окончательно. Они падают и звенят опустевшими головами о половицы. Так и не расцепляют рук. Майские перерождения самые волшебные, а майские смерти – самые чувственные. Они умирают не слишком быстро, зато надёжно. И дом вспыхивает. Вспыхивает чердаком, вспыхивает электрической луной на батарейках, он зажигается тусклыми светильниками вдоль лестницы и лампочкой без абажура на кухне. Девочка – жёлтое воздушное платье и сердце такое огромное, что не помещается в грудь – заходит на чердак совсем незаметно. Просто возникает. Из изумрудного воздуха и невесомой пыли. Босыми ногами она прошлёпывает по грязному полу, не оставляя следов, и пачкает подол в земле, присев около двух умирающих детей со сцепленными руками. Гладит по экватору и беззаботно целует в лоб – каждого. Джисон ощущает в немеющей руке чужие пальцы, и ничего не видит. Уже несколько раз убитый, и столько же переродившийся. Бестолково влюблённый. Бесполезно счастливый. Зажав в руке чужую холодную руку, зажав в груди чужое тёплое сердце. Отдав в обмен своё. Его смерть ровно такая, как он и мечтал: тихая, почти незаметная, и почему-то – от мерцательной аритмии. Таблетки не успевают сработать, хотя это не имеет значения. Он слышит дудочку. Впервые так отчётливо – словно играющий сидит прямо перед ним. Кто-то гладит его по виску, кто-то смеётся, кто-то обнимает до тёплых, сияющих ожогов. Весна для них так и не успевает закончиться. Они умирают в мае. И возрождаются. Июнем.