Protège Moi

– Хван, спину ровнее! – скрипучий голос преподавательницы танцев заставлял вздрогнуть. – Носок тяни! Все, не халтурим, работаем!       Злобная тетя Мэри – так за глаза её называли. Сухая и стройная, на вид ей было около 50 – возраст, когда многие женщины слегка озлоблены на то, что молодость и красота уходят. И хотя Мэри не растеряла свой шарм бывшей бальной танцовщицы, в глазах появилась тревога загнанного зверька – а вдруг, жизнь прожита недостаточно хорошо? – Задержитесь, Хёнджин, – она редко обращалась к танцору по имени, чаще просто выкрикивала фамилию. – Вижу, вы совсем отсутствуете на последних репетициях. В чём дело? – Всё в порядке, – Хёнджин ни за что бы не поверил, что тёте Мэри на него не плевать в глобальном смысле. – Вы – наш ведущий танцор, всегда в фокусе, – её рука в серебряных перстнях с крупными камнями коснулась плеча юноши. – Если что-то не так, со мной можно поделиться.       Вдруг на её лице проскользнуло что-то похожее на слабую улыбку, а глаза стали влажными. Где-то в закоулках памяти мелькали яркие кадры молодости – она и её партнер, сливавшиеся в страстных танцах, а после, вечером и в тайне ото всех в не менее страстных любовных объятиях. Танцорам было запрещено вступать в подобные связи, но кто будет соблюдать правила? Юноша отдаленно напоминал ей первую любовь. Его танцы выглядели как дар человечеству, сам Хёнджин выглядел как мечта, он пах как молодость, – свободой, дерзостью и упорством. Его хотелось касаться, но он был холоден, как прекрасная статуя, что застыла в вечном молчании. Лишь в танцах он проявлял себя, отпускал и был больше похож на реального человека, нежели на окаменелость. – Спасибо, но всё нормально, – процедил сквозь зубы брюнет. – Просто устал.       Хёнджин наспех жует сникерс и запивает колой, пока едет в автобусе домой. Последние листья оторвались от веток деревьев и кружили по асфальту. Дома ему запрещено было есть сладости, отец слишком бдительно следил за его диетой. Да и за жизнью в целом, если быть откровенным. Даже в 23 года Хёнджин не был хозяином своей жизни – отец всегда присматривал за ним, давал наставления и держал мертвой хваткой, если дело касалось личного.       Институт – отказ (только танцы), путешествия – отказ (хватит и окрестностей затхлого N.), свидания – снова, как вы поняли, отказ (будет отвлекать от танцев). – Мне нужен либо лучший сын, либо никакой, – однажды бросил мужчина своему пятнадцатилетнему на тот момент сыну, который тренировался по 30 часов в неделю.       Хёнджин был лучшим или одним из. Он изводил себя тренировками, потея до нитки, и чувствовал удовлетворение лишь когда обессиленно падал на пол.       Все его развлечения умещались в еженедельную тусовку, когда балетная группа напивалась до такой степени, что наутро никто из них не помнил своего имени.       В группе их было 12 человек первого состава, и шесть запасного, но в тусовочный круг входили лишь восемь – пятеро парней и три девушки.       Когда они достигли совершеннолетия, исчез азарт незаконной покупки алкоголя и просто напиваться стало чем-то обыденным и скучным.       Отцу Хёнджин всегда врал о поздних репетициях по пятницам и ночевках у друга. Тот, вымотавшись после рабочей недели любил уезжать на выходные за город. И если раньше Хёнджин не смел ему перечить и ездил вместе с ним, то после начала карьеры профессионального танцора он заявил, что будет проводить выходные так, как захочет.       Пара скандалов и отец смирился, тем более соседний загородный участок приобрела одинокая женщина и для нескучного уикенда ему больше не нужен был сын.       О своей матери Хёнджин ничего не знал, кроме того, что она, по словам отца: «плохая, скандальная и глупая женщина».       Иногда Хёнджину хотелось узнать её. Только… как бы это объяснить? Вернуться в прошлое, снова стать ребёнком и пройти взросление вместе с мамой. Увидеть её улыбку, узнать, чем пахли её волосы, попробовать еду, приготовленную ею… Но это было невозможно. А потому, Хёнджин иногда сам воображал, что она была в его детстве, – это был размытый и невнятный образ. В его голове мать была не такой как отец. Она не стала бы вымещать на сыне собственные обиды, пытаться реализовать себя через его карьеру танцора или запрещать всё на свете. Это был хороший, светлый образ, которому не суждено было воплотиться в реальность. – Никаких переездов, ты что себе думаешь? – отец хлопнул ладонью по столу, отчего солонка подскочила на месте. – Я могу позволить снимать себе комнату, нам необязательно жить вместе, – Хёнджин знал, что это дохлый номер, но попытаться стоило. – Ты понимаешь, что я взрослый человек? – Ах, он взрослый, – отец саркастично ухмыльнулся и скрестил руки на груди. – А когда наш взрослый начнет сам зарабатывать на бальную школу? – Ты же знаешь, я работаю в театре всего полгода, и меня только два месяца назад утвердили в основной состав. Думаю, следующее полугодие я смогу оплатить сам. – Ну вот дождемся весны, а там и посмотрим.       Интересно, что бы сказала мама? Поговорила бы с отцом, надоумила наконец отпустить Хёнджина? Или точно также удерживала бы его?       Иногда голову Хёнджина посещали странные идеи – бросить всё и отправиться на поиски матери. Путь в неизвестность за тем, чего никогда не было. Он думал об этом как о приключении или поиске сокровища. Вот только в одиночку не решался, да и к тому же, денежный вопрос давил на него во всех аспектах. N был неплохим городком, но не годился для великой карьеры, это было понятно сразу. Перспективы будущего были слишком размыты и Хёнджин витал в неопределённости и сомнениях, правда лишь тогда, когда мозг возвращался в реальность после долгих репетиций.       На сцене юноша чувствовал себя иначе. Сцена пробуждала в нем нечто непривычное, странное, неконтролируемое – так просыпался зверь.       Сначала Хёнджин боялся себя. Колючие взгляды, брошенные в размытую толпу зала, резкие движения рук, горделиво поднятый подбородок – он был очень, очень хорош в своем деле, и порой даже пугал людей своей энергетикой, отчего у них перехватывало дыхание и внутри все замирало. На него хотели смотреть, им питаться, охать с восторгом, любить, восхищаться… Любовь и обожание, острая зависть и ненависть – настоящую бурю из человеческих эмоций ему сулила карьера танцора, вот только был ли он готов к этому, хотел ли?

***

– Что значит вы уходите? – от удивления Феликс подскочил со старого гаражного дивана и закружил по маленькому пространству подобия кухни.       Младшие явились к нему с не самыми радостными новостями, но очень важными для обоих. – Ну, мы… – замялся Чонин, опуская взгляд в пол. – Мы будем учиться и работать, как нормальные люди, – закончил за него Сынмин. – Мы не считаем всё это ненормальным, если что, – Чонин окинул взглядом гараж, который стал ему почти родным. – Но Чан, который был нашей опорой, теперь в тюрьме на пару с Чанбином, а двигаться дальше без них слишком опасно. Ты простишь нас? – Вы оставляете меня одного, черт возьми! – Феликс с досадой ударил ладонью по столу.       Внутри проснулся тот самый маленький беззащитный мальчик, который до ужаса боялся одиночества и темноты. Хотелось плакать. – Чонин, у тебя ведь проблемы дома, куда ты пойдешь? – Мы с Сынмином.., – было видно, насколько он нервничает. – Мы будем вместе снимать жилье. – Вот как? – Феликс кивнул головой. – Могли бы рассмотреть вариант совместной аренды, хотя стоп – вы ведь даже мне не предложили! Супер, спасибо!       Феликс достал из холодильника последнюю банку пива и вернулся на диван, чтобы продолжить пить и жалеть себя. – Тебе нужно кое-что знать, Феликс, – Чонин с опаской покосился в сторону Сынмина, но кивнул, чтобы тот продолжил. – Мы с Чонином… давно любим друг друга, – он выдохнул и зажмурился, словно боялся реакции.       В ушах зазвенело. Их дети, славные, почти непорочные оказались одними из «этих»?.. Было сложно поверить, но Феликс пытался. Он не мог понять, что чувствует. Совершенно невозможно было не любить этих двоих только из-за их предпочтений, а значит не все геи такие, какими рисовало их общество? Можно быть обычным уличным пацаном и любить других пацанов? Феликса осенило, он никогда не думал об этом раньше. – В таком случае, – юноша кашлянул, подбирая слова. – Я рад за вас, ребята.       Он слабо улыбнулся, когда увидел влажные глаза Чонина и то, как они взялись с Сынмином за руки. Вот так просто – можно любить кого угодно, а почему тогда Феликс всю жизнь думал, что любить можно только тех, кого разрешает общество?       После ухода детей слезы полились градом, а в горле застрял неприятный ком. Феликс анализировал прошлое, своё поведение, эмоции… Он понял, что упустил что-то важное, словно и не жил по-настоящему.       Из тумана воспоминаний всплывали чувства, которые Феликс не мог себе объяснить и никогда не пытался. Например, почему при объятиях с лучшим другом детства в груди так сладко щекотало, почему с ним было всегда теплее и веселее, чем со всеми остальными, почему хотелось касаться? И сердце билось быстрее от этих случайных прикосновений и щеки краснели… Феликс вспомнил, как злился, когда у друга появилась первая девушка, потому что они стали проводить меньше времени вместе. Тогда он был уверен, что все дело в дружеской ревности и не придавал этому никакого значения.       Очень скоро он и сам стал встречаться с девушками и напрочь забыл все глупости, связанные с его уже бывшим другом. Завоевывать девчонок одну за другой было куда более увлекательно. Феликс решал их словно задачки, находил подход, учился флиртовать, спал с ними, а затем просто исчезал без следа. Без чувств и привязанности, и это тоже казалось ему абсолютно нормальным. Иногда юноша думал, что и вовсе не способен на любовь в романтическом смысле. Это и пугало, и радовало одновременно, ведь так проще жить.       Впереди у Феликса была целая бессонная ночь, которую он провел в попытках понять себя или хотя бы приблизиться на шаг к истине, которая ускользала от него все предыдущие годы.