Заплесневелый кофе

      — Чонгук... я сделал... такую глупость...       Шёпот на грани разбитой в хрустящее стекло истерики. Пальцы, содрогающиеся от вибрирующего на полную мощность рассудка, хаотично оглаживают лицо. Из крайности в крайность.       Тишину утреннего рассвета нарушает металлический звон, солнце упирается в плотные занавески, но он знает – уже начало нового дня.       — Что? Что ты сделал? Что ты сказал? — Чонгук щурится – он хочет верить, что ослышался, и сильней прижимает трубку к уху.       — Я там... он в комнате... у меня в квартире... лежит.       Чонгук не находит слов для ответа, от Чимина он слышит тяжкий вздох, а затем, не сдержавшись, сбрасывает звонок. Отказывается верить собственным ушам и своему здравомыслию. Иначе как можно было допустить вести такую крепкую дружбу с человеком, который не делает никаких выводов из своих ошибок? Это не упрямство, это нежелание быть частью этой реальности, в которой происходит так, как должно происходить. Чимин пытается установить свои законы, переписать их, забывая о том, что главный закон вселенной гласит так: «Ну а кого мы любим, с тем никогда не будем». Нет, это уже не любовь, это что-то хуже, что-то мерзкое, невыносимое, что-то с привкусом грязи, и в попытке проглотить – ощущение текущих по пищеводу ржавых гвоздей. Чонгук не может подобрать к этому явлению даже слово «фанатизм», потому что в Чимине нет ни намёка на самоуважение.       Две роли крохотного театра – двое потерпевших и двое нападавших. И их история определённо не может иметь счастливый конец, даже если Чимин попытается обмануть себя и зрителей. Всё, что происходит за кулисами, остаётся там же. У них никогда не сможет быть «и жили они долго и счастливо». Для Чонгука уготовлена третья роль – посредник. Он долго наблюдает за развитием событий со стороны, не принимая участия, но по сценарию наступает его момент вступления, он врывается, понимая, что иначе и быть не может. Чонгук не хочет копаться в чужом белье, но товарищ в беде – долг.       Чимин стыдится самого себя в очередной раз, он дрожа сидит в автомобиле (даже не заводит, чтобы согреться), не имеет смелости вернуться в квартиру. Самый серьёзный приступ произошёл с ним под попытку Намджуна уйти, пока Чимин постепенно падал в сновидения.       Чонгук находит Намджуна в кровати Чимина, у него грозное выражение лица, пока он разглядывает лицо напротив и пытается понять, кто стоит в дверях.       — Он реально тебя приковал? — обречённо вздыхает Чонгук, замечая металлические наручники на запястьях, он до последнего верил, что Чимин этого не делал.       — Да. Чёрт, Чонгук, сними их, а! — Намджун дёргает руками, металл звенит.       — Ага, а ты мне чё?       — Блять, да по-хорошему, по-человечески прошу! Ты же не шизанутый!       Чонгук опирается о дверной косяк, складывая руки на груди, в голове воздвигается муравейник из мыслей. Он размышляет над мотивами Чимина, над его поведением, анализирует его психическое состояние, пытается взглянуть на всю ситуацию с его стороны, но ни к какому итогу не приходит, кроме как к одному – Чимина надо срочно изолировать. Если Намджун захочет, то он спокойно может отправиться в полицейский участок и написать заявление, и тогда Чонгук может пойти либо как соучастник, либо как свидетель, это уже зависит только от решения Намджуна. Чонгук не имеет ни малейшего желания светить своим именем в полицейских бумажках, но и Намджуна так просто он отпускать не хочет. Намджун снова шевелится на постели, обозначая себя, потому что ему не нравится эта глубокая задумчивость на лице напротив. Это бездействие подталкивает на неприятные мысли.       — Чонгук, вон там ключи, на тумбочке. Но я до них дотянуться не могу.       — Он что-нибудь сказал тебе перед тем, как уйти? Как ты вообще позволил ему приковать себя? — Чонгук раздвигает занавески (теперь Намджун точно уверен, что он дожил до нового дня), взглядом находит ключи на тумбочке, они лежат поверх рабочего блокнота.       — Ничего я об этом не знал! — возмущается Намджун. — Да как я вообще мог предположить, что у него под рукой наручники?! Откуда они у него?       — С одной тематической вечеринки, — припоминает Чонгук.       — Я просто попытался его передвинуть на другую сторону кровати, пока он спал, а потом он резко очнулся, перевалился и прицепил, я даже понять ничего не успел!       — Вот я удивляюсь тебе. Ты же в школе хорошо учился. Неужели на своей заправке совсем деградировал?       — Не понял.       — А чем ты думал, когда соглашался к нему идти?       — Да блять, эта херня полоумная с вывихом упала на дороге, чё его, бросить должен был?       — Не называй его так. Не забывай, что я его друг.       — Ну так если друг, то должен понимать, что это ненормально, блять!       Если ты, чёрт, хочешь этим своим ебанутым диалогом запудрить мне мозги и вывести на раскаяние, то я лучше себе лицо обоссу, чем признаю свою вину! Подойди поближе, и я плюну тебе в морду! Ты с ним заодно, осёл подзаборный. Так вот как вы решили расплатиться со мной, да?! Сволочи.       — Ну давай, сними! Я пытался докричаться до соседей, в стенку банкой стучал, но без толку. Сними их, чувак.       — Смотри, я тебя освобождаю, — Чонгук отталкивается от стены, зачёсывая чёлку назад, подходит к тумбочке, не прерывая зрительного контакта с Намджуном, который не скрывает презрительного блеска в глазах, цепляет ключи, трясёт ими перед его лицом, — а ты просто собираешь свои трусы и валишь отсюда, заявление никакое не пишешь, друзьям-полудуркам ничего не рассказываешь. Уяснил суть?       — А если он опять меня преследовать начнёт?! У него явно проблемы с головой! Я не хочу однажды возле дома получить кислотой в лицо! Пусть его на лечение заберут. Ему анализы сдать надо.       — Э-э-э, нет, Намджун. Так не пойдёт, — и он возвращает ключи на тумбочку. — Ты сам виноват, это карма.       — Но не такой ценой! Если вам так надо, то я могу просто извиниться перед вами на коленях!       Пизжу.       После такого вы достойны только обосранной могилы на помойке. Жалкие обиженки, которые не могут отпустить прошлое.       — А что же ты раньше не предлагал? Я бы посмотрел.       — Да потому что это всё в прошлом! Мы были молодыми и тупыми.       — Только ты, — поправляет его Чонгук.       — Блять, не придирайся к словам, — Намджун снова дёргается и приподнимается на подушках.       Намджун втягивает щёки, поворачивая голову к окну, его слепит утреннее солнце. Квартира больше не выглядит уютной.       — Ну так что решил? Освобождать? Смотри. Я ведь могу оставить тебя здесь, а потом с тобой Чимин будет разбираться.       — В... в смысле разбираться?       Отрежет мне задницу и замаринует её?!       — Ну-у-у... не знаю, как он тобой воспользуется. Может быть, ты станешь его секс-рабом, — Чонгук дёргает плечами, кладёт ключи в карман брюк и отходит от кровати.       — Э-э-эй! Чонгук, Чонгук! Чёрт... ладно, договорились! Я никуда не пойду. Но и ты пообещай, что этот сумасшедший за мной не увяжется!       — Ты мне условия ставишь?       — А ты снова хочешь приезжать по вызову Чимина и освобождать меня от наручников?       — А ты настолько тупой, что снова поведёшься на его уловку?       — А ты не думаешь, что он может меня просто где-то на улице выловить?       — А ты...       — Блять, всё, хватит. Это в твоих же интересах, Чонгук. — В уверенном взгляде Намджуна – правда. Чонгук слишком преданный и ответственный друг, чтобы бросать Чимина в неудобном положении, поэтому «в его же интересах» попытаться усмирить его зависимость.       — Окей. Я поговорю с ним, но учти: если будешь трепаться об этом, я найду тебя, неделю ходить не сможешь, — угрожает Чонгук.       Наручники открываются, Намджун спрыгивает с кровати, потирая запястья с ярко-красными линиями, обозначающими его отчаяние. Он свободен. Точнее, будет свободен, когда убедится, что Чимин к нему больше не приблизится. Он начинает собирать с пола одежду, двигаясь с особой торопливостью. Он делает всё резко и не задумываясь, потому что малейшее промедление может стать для него новой ошибкой. Может быть, эти нелюди играются со мной, как с животным? Я для них подопытный кролик. Сначала заманили, изнасиловали, прицепили к кровати, дали шанс сбежать, чтобы вернуть меня обратно? Они собираются играть с моей психикой. Ёбаные звери, а не люди. Правильно я делал, что унижал их в школе. Надо было не жалеть их, а быть более жестоким. Если Чимин попытается нагнать его и ударить, то Намджун – если не сможет ответить на удар – вцепится в его шею зубами. Ему наплевать, чьей смертью это закончится, но он явно не собирается дожидаться своей судьбы и быть распятым на алтаре в собственную честь. Вот она – настоящая жажда жизни. Этого адреналина Намджуну не хватало, чтобы понять окончательно, что умирать в ближайшее время в его планы не входит. Даже самоубийца после неудачного прыжка будет карабкаться обратно.       Чонгук провожает его спокойным взглядом, присаживается на край кровати и, сцепив руки в замок, думает. Намджун выбегает из квартиры, прихватив найки, и проклинает каждый этаж этого дома, что не отозвался на его зов о помощи. Он бежит по лестнице, потому что боится встретить в лифте Чимина. Намджун совершенно не представляет, что происходит в его голове. При желании он мог убить Намджуна и разделать, а мог разделать его живым в качестве расплаты за страдания. Определённо мог.       Чонгук остаётся один, он закрывает двери, а потом обходит всю квартиру. Он возвращает одежду на вешалки, поднимает упавшую мебель, моет посуду, раздвигает все занавески (а эта адвокатская реклама днём выглядит безобидной). Параллельно Чонгук обдумывает и выстраивает диалог с Чимином. Его сил здесь будет недостаточно, как он сможет убедить его?       «Пойми, Чимин, он не хочет даже видеть тебя после твоего поступка».       «Как ты представляешь это? Люби меня, Намджун, и не бойся того, что в какой-то момент, когда ты захочешь расстаться, я ампутирую тебе конечности – и тогда ты точно не сможешь уйти от меня!»       «Намджун больной ублюдок, который заботится только о себе и собственном удовольствии».       «Неужели ты хочешь только любить, а не быть любимым?»       «Намджун – не единственный человек не свете».       «Я твой друг, я желаю тебе только всего самого хорошего, поэтому я говорю тебе: твоё поведение – это ненормально».       Всякая зависимость губительна, но Чимин переходит все границы, и это приносит вред окружающим людям, даже если он не имел злого умысла. Но Чимин вряд ли станет прислушиваться к нему. Его упорству и вправду можно позавидовать (особенно когда он худел), но оно одновременно и пугает.       — Чимин? Он ушёл, — вполголоса от усталости произносит Чонгук.       — Куда?..       — Не знаю, но явно не тебе навстречу. Собрал свои манатки и свалил куда глаза глядят. Только жопа сверкала. Я сказал ему, чтобы он не подавал заявление.       — Он сказал, что хочет написать заявление? — встревоженно.       — Ага. Но я поставил ему условие: он не пишет заяву, а ты не бегаешь за ним.       — Это... это конец? Ты отпустил его, да? — Чимин не знает, какой ответ хочет услышать. Но он хотел бы знать, что Намджун не сердится на него.       Если мы оба умрём, то я найду тебя в аду и превращу твой ебальник в кровавое месиво!       Чимин отчаянно вздыхает.       Сколько боли и разочарования.       Страшно сильно любит.       Страшно любит.       Страшно.       — Спасибо, друг... если честно, я не знаю, зачем только сделал это, — он упирается лбом в руль, разглядывая свои колени, а затем заводит автомобиль – ему пора возвращаться домой. — Я с ума схожу, когда вижу его, просто мозг отключается.       — Тебе надо прекратить искать возможности встретиться с ним.       — Это всё равно что сказать человеку на диете «Ну ты не ешь главное».       — Это плохо кончится для вас двоих.       — Но почему, Чонгук, почему?.. Я всего лишь хочу любить его. Это запрещено?       — Любить можно, но то, чем занимаешься ты, нельзя назвать любовью. Ты преследуешь его, рыщешь по городу, следишь за ним, затаскиваешь в постель – а это можно назвать изнасилованием, – а в заключение приковываешь его к кровати! Хватит позорить себя.       — Когда любишь – стыдиться нечего. В любви нет стыда.       — Когда человек от любви перестаёт стыдиться, он становится посмешищем. Отстань от него, забудь его! Неужели ты не понимаешь, что не нужен ему? Да ему вообще никто не нужен, он со школы такой ещё! Думаешь, он изменился?       — Да.       — Ты полный придурок, Чимин.       — Да...       — Прекрати. Слышишь? Иначе приковывать уже я буду тебя.       — Нет.       — Не будь эгоистом. Всё. Жду тебя. И попробуй только поехать за ним.       Чонгук сбрасывает звонок и в гневе на Чимина бросает телефон на кровать. За столько лет не поменялся ни Намджун, ни сам Чимин. Проблема гораздо серьёзней и масштабней, чем казалось прежде. Чимину необходима квалифицированная помощь, дружеская беседа - это разовая акция.