Заплесневелый кофе

Быть плохим – это честно.

      — Ким Намджун! — стальной мужской голос раздаётся на другом конце коридора, он громкий и требовательный – как раскат грома. Намджун поднимается с лавки, упираясь ладонями в колени, растирает затёкшие плечи, сонно раскрывает глаза и оглядывается. — На выход.       — На выход? — Намджун с недоверием поглядывает на раскрытые перед ним двери камеры.       — Я дважды повторять не буду. Иначе останешься здесь надолго. — Мужчина постукивает дубинкой по железным прутьям, этот звук бодрит Намджуна, и он подчиняется, не понимая сути, хочет надеяться, что его отпустят просто так. К примеру, Ким Намджун, ты нам тут не нужен. Тут слишком много подонков, которые совершали более тяжкие нарушения. Поэтому иди и отоспись. А ещё прими душ. Да, точно, от тебя скоро начнёт вонять, как от вспотевших яиц.       — Но зачем? Куда? — он выходит, дверь за его спиной тут же закрывают с невыносимым лязгом.       — Далеко отсюда. И навсегда, надеюсь. За тебя штраф заплатили, так что свободен, поторапливайся. Ещё раз попадёшься – живым не выползешь.       На выходе из полицейского участка Намджун, загибаясь, заходится в кашле. Воздух постепенно пропитывается наступлением зимы, поэтому придётся начать копить на зимнюю куртку и на зимнюю обувь. Намджун обожает свои мёртвые, но всё ещё не разорвавшиеся найки – они пережили три зимы, и Намджун очень хотел бы, чтобы для них наступила и четвёртая зима, но они сильно промокают, в них невозможно ходить. Отрывая взгляд от найков, Намджун вспоминает, что в участке ему сказали, что кто-то вытащил его отсюда. Неужели мои за меня впряглись? С чего такая щедрость? Да и они сами знают, что надолго я там не задержался бы. Я им нахуй не нужен. Напротив стоит заведённая Феррари, и свет фар, озаривший лицо Намджуна, вкладывает в ладони ответ. Тронутое тревогой лицо. Накатывает паника, что-то вроде необоснованного страха, который возникает резко и без особых причин. Намджун мгновенно вспоминает их последнюю встречу и прикованного себя на всю ночь. Он хочет забежать обратно на участок и попросить задержать его на несколько суток, даже если над ним будут издеваться, он всё равно не хочет видеть его и говорить с ним.       Намджун понимает: надо уносить ноги. Быстрее! Его останавливает и оглушает знакомый голос.       — Намджун! — взволнованный голос из-за опущенного стекла, Чимин раскрывает двери и выпрыгивает из машины.       — Какого хуя ты тут делаешь? — Намджун пятясь поднимается на ступеньки, оглядывается на раздвижные стеклянные двери. Они же остановят его, если он снова накинется на него? — Стой, где стоишь! Не приближайся ко мне! Мусарня прямо за моей спиной!       Чимин останавливается от предупреждения, строит непонимающую мину, взгляд у него страдальческий, виноватый. Взгляд – «Я не понимаю, почему ты так ведёшь со мной? Мы ведь провели с тобой недавно чудесную ночь вместе». Взгляд выражает все эти не произнесённые слова. Разве такого отношения он заслуживает в ответ на свою любовь и заботу? Да он же всё ради Намджуна сделать готов. И с крыши спрыгнуть, и свои накопления отдать, и приютить, и унизиться в очередной раз. Ну почему? Почему? Почему он не позволяет ему любить его?       Снова и снова. Снова и снова он повторяет себе это. «Я ненавижу себя». Случается такое, что волна негатива и самоненависти резко отступает, и Чимин знает, что быстрый отход воды от берегов – признаки цунами. И тогда ему кажется, что он становится обычным человеком, проблемы которого ограничиваются только опозданием на совещание или штрафом за скорость. Но потом, по стечению некоторых обстоятельств, он снова вспоминает о своих недостатках, о том, кто он самом деле и кем был до этого. Он тряпка. Он мразь. Он ничтожество. И он никогда не сможет добиться внимания человека, которого он любит. Он раз за разом отвергает его, но Чимин не может противиться воле своего сердца. Чимин не может так просто взять и отпустить, его спасёт только собственная смерть, потому что даже если умрёт Намджун, Чимин отправится вслед за ним. Все знают, что он урод. Что он тварь. Что он безынтересная личность. Что общение с ним – это пустая трата времени. Он балласт. Ещё немного, и он разрыдается. Эти глаза, на поверхности которых читается страх вперемёшку с презрением. Он ведь так хочет любить его.

      — Что случилось? Почему ты не переодеваешься? Сейчас начнётся урок, нас заставят пробежать десять кругов.       — Я что-то устал. Колени разболелись.       — Да. У меня тоже иногда пропадает желание что-либо делать.

      — Ты не хочешь разговаривать со мной?       — Да я... да я видеть тебя не хочу! Знать о тебе не хочу! Разъебать бы тебе что-нибудь. Была бы твоя мать рядом, я бы её ногами хуярил! Ты!.. Ты!.. Да что с тобой не так? — отчаянный разрез рта. Наружу валит пар клубами. И снова эти покрасневшие от холода кончики пальцев.       — Но я и вправду переживаю из-за тебя, Намджун, — Чимин сильнее кутается в чёрное гигантское пальто и трёт тыльной стороной ладони кончик носа. — Я ведь помог выйти тебе отсюда.       — А я просил? Я просил?! Ты что, хочешь, чтобы я был у тебя в долгу? Чёрта с два! — Намджун, оглушённый гневом, спускается со ступенек, размахивая руками, он добирается до Чимина и хватает его за воротники пальто. — Что ты хочешь от меня?!       — Я не имел даже мысли, чтобы ты оставался у меня в долгу! Это сущие пустяки! - возникает лёгкая дрожь во всём теле, колени подгибаются. — Я... я просто хотел помочь, сделать как лучше...       — Да не всралась мне твоя помощь! Помощью тоже можно нанести вред! Это ваш ёбаный эгоизм! Сначала надо спросить, нужна ли помощь! А уж тем более от тебя мне нихуя не надо. — Сквозь зубы цедит Намджун и пихает Чимина в грудь со всей силы, тот, не удержав равновесие, падает на землю, глядит снизу вверх, тень Намджуна, прикрывающего своим телом освещение над входом в участок, накрывает его полностью, поражая глубиной. — Я знать тебя не хочу. Ты жалок, Чимин. Над тобой хочется только смеяться. От таких, как ты, уезжают, скрываются.       — Но мы же переспали с тобой несколько раз, мы же целовались, мы же обнимались. Почему ты так поступаешь со мной?       — И что? И что с того? Это в прошлом, я совершил ошибку, повёлся на эту красивую обёртку, кто же знал, что под ней находится такая сука.       — Не говори обо мне так! — Чимин недолго терпит, он поднимается на ноги и бьёт Намджуна в лицо. Он хотел бы вложить в этот удар всю свою боль, но тогда Намджун с головой уйдёт под асфальт. — Я люблю тебя, а ты даже не желаешь принять тот факт, что тоже испытываешь ко мне чувства! — Чимин замахивается для удара, но Намджун перехватывает его руку, опускает, прижимая к телу, сцепляет запястья и грубо прижимает к машине. Удар спиной, болезненный стон.       — Пошёл. Нахуй. Из моей. Жизни. Я испытываю к тебе только презрение. Надо было раньше думать своей бестолковой головой, прежде чем обращаться со мной, как с какой-то вещью. Думал, приковал меня, и я сразу полюблю тебя? Ещё раз я увижу тебя рядом со мной – пожалеешь, что появился на свет. — Злость кипит, кровь бурлит, глаза горят яростью, пальцы оставляют на плечах отметины.       Он в молчании разглядывает лицо перед собой. Чимин разбит, Чимин в отчаянии, но его любовь не гаснет. Наверное, думает Намджун, он мазохист телом и душой. Иначе это явление никак не назовёшь. Намджун ослабляет хватку, отбрасывает запястье, Чимин тут же скатывается спиной по двери, пряча лицо в ладонях. Жалкий. Но до ужаса упорный. Намджун покидает это проклятое место, а затем уже оглядывается издалека, чтобы убедиться, что Чимин не проследует за ним. Но он всё на том же месте. Свет фар выглядит как-то одиноко и уныло.       — С вами всё в порядке? Вам помочь?       — Да. Я в порядке. В порядке. Не надо.       Он снова остаётся один.       Свои переживания и волнение Намджун старается затушевать алкоголем, но сколько бы он не выпил, градус на него не влияет. Наверное, это всё из-за того, что сегодня он слишком сильно перенервничал, и сон не приходит даже под самое утро. Он ещё не смотрелся в зеркало, но если однажды заглянет, то не увидит ли он там седые волосы? Зачем Чимин снова объявился в его жизни? Надо было над этим придурком больше в школе издеваться, как и все остальные. Но я слишком был занят девчонками и учёбой. Ему надо было говорить тогда что-то такое, чтобы эти слова навсегда у него в башке застряли. Только сейчас я страдаю втройне. Звонок от Хосока как глоток свежего воздуха. Как тогда, когда он вышел из полицейского участка.       — Слышал, тебя отпустили, — бубнит Хосок. Он лежит на диване, подперев голову твёрдой подушкой, у него на груди открытая коробка пиццы, по телевизору показывают фильм о Франкенштейне. — И чё, как на воле?       — Хуёво. — Лениво отвечает Намджун, падая в чёрное потрёпанное кожаное кресло, ногой он задевает и опрокидывает стоящие на журнальном столике пустые бутылки и банки.       — Слышу знакомый звон. Ты мне не друг.       — Этот проклятый Пак Чимин никак не может угомониться. Чтоб он в аду горел.       — Да ладно, всё так скверно? Знаешь чё? — Хосок делает паузу, ожидая, когда отзовётся Намджун, и раскрывает пачку чипсов. — Ты, как школу закончил, начал сбрасывать с себя ответственность. Тебе всё бумерангом вернулось, хули.       — А тебе что-то никто бумерангом по жопе ещё не захуярил, мистер справедливость. Таких, как он, реально надо изолировать, брат.       — Не, бро, я тебя не осуждаю. Хочешь ебаться – ебись. У меня такой же девиз. Но блять, как тебя угораздило связаться с таким шизиком? Реально дурка плачет по нему. — Хосок закидывает горстку чипсов в рот и жуёт. — Я тебе ещё со школы говорил, что он пиздецки странный. Вспомни, у него же все принадлежности с каким-то персонажем из аниме были. И одежду такую же покупал. И фразы эти ёбнутые цитировал. Он одержимый. Ты думаешь, мы его гнобили только за лишний вес?       — Ну а мне теперь что прикажешь делать?!       — Я ебу, что ли? Хотя знаешь, что? — Хосок снова ненадолго замолкает, пережёвывая чипсы и обсасывая пальцы. — Я наших парней позову, мы с ним по-тихому переговорим. Проведём профилактическую беседу, а? Смекаешь?       — Эй, братишка, только без рук, договорились?       — Обижаешь, бро! Если только сам на нас с кулаками не полезет.       — Ca va.       Намджун пересказывает Хосоку драку, в которой оказался случайно после смены, и рассказывает о том, как познакомился там с наркоманом, который когда-то встречался с его двоюродной сестрой (той самой, которая работает в его любимом стриптиз-клубе). Когда Хосок был в средней школе, ему нравилась сестра Намджуна, но потом она выпустилась и сразу же попала в неправильную компанию.       Когда Намджун пробуждается, он сразу же отправляется в душ, разминает тело и растирает больные мышцы, перекусывает бутербродами с сыром и отправляется на работу. Его окружают вопросами, всех волнует его синяк под глазом, Намджун устаёт лгать и каждый раз придумывать нелепые причины. Нет никакой дверной ручки, скользкого асфальта, невидимого фонарного столба, кривой лестницы или развязанных шнурков. Есть только толпа из пятерых парней. Они все знают, что от Намджуна только проблем и ожидать. Однажды он нарвётся на что-то более страшное. Было бы славно, если бы они знали о том, какую головную боль приносит ему Пак Чимин.       И Намджун снова вливается в свой привычный образ жизни, который начинается ненавистным подъёмом и заканчивается такой же ненавистной ночью. Он обожает только ночные смены, потому что мимо них проезжает очень мало автомобилей, и в такие часы Намджун развлекает себя видео или играми. Но скоро начнётся зима, у него будут отмерзать пальцы, и тогда на улице будет невыносимо находиться, тогда ему разрешат находиться внутри. Если на телефоне мало заряда, то Намджун занимается разглядыванием неба, чтением оставленной газеты или собственными кислотными мыслями. Когда его смена заканчивается, по пути до дома он выкуривает ровно три сигареты, и ему, на самом деле, нравится зима тем, что его день начинается и заканчивается во тьме. Иногда ему бывает страшно идти одному до дома, но год назад ему подарили настоящий заточенный нож, и если нож не создаёт ощущение безопасности, Намджун заглушает мир наушниками. Фонари на дороге к дому не всегда работают исправно, и тогда Намджуну приходится пользоваться фонариком на телефоне, поэтому если кто-то подойдёт к нему с безобидным вопросом или просьбой, то Намджун может не разобраться и ударить на реакции. Мёртвый квартал. Намджун сюда переехал почти сразу после окончания школы. Он был уверен, что сможет поступить, и он поступил, но из-за своего состояния был вынужден отчислиться за полгода до окончания университета. За все эти годы здесь ничего не поменялось. Те же лица и те же неработающие фонари. Затем Намджун возвращается домой, разогревает еду из супермаркета в микроволновке, которая стоит на холодильнике (в интернете Намджун читал, что так делать нельзя), и ест либо в тишине, либо перед телевизором. Вот тот момент, когда он сидит, объятый одиночеством квартиры, и вилка стучит о стенки тарелки, и мысли в голове вырисовывают самые бесперспективные и безнадёжные развития событий. Если ему становится слишком тоскливо и невыносимо, то он либо пьёт, либо принимает невыносимо горячий душ. И новый день начинается в такой же темноте (в голове или на улице), заправка даже издалека ярко светится на фоне тёмно-синего неба, если лампы могли бы орать, то освещение на заправке было бы самым оглушающим на свете. И снова смена, проведённая в ожидании чего-то там.       Постепенно переживания из-за Чимина и страхи постепенно стираются. Он снова проводит вечера перед телевизором либо в одиночестве. И он доволен такой жизнью. До того момента, пока очередные бесполезные мысли не атакуют его ночью. Но пока что он доволен.       — Э, братишка, Пак Чимин?       Время близится к ночи. Чимину не нравится этот вопрос. Особенно в такой поздний час, особенно когда он не дошёл до подъезда несколько метров. Чимин начинает судорожно шарить по карманам, чтобы поглубже спрятать карты и наличные деньги. В них куча билетов, фантиков, листовок и мелочь. Голос приближается. Он уже прямо за спиной! На плечо Чимина укладывается грузная ладонь. Чимин, дрогнув, оглядывается из-за плеча. Знакомое лицо, но легче не становится.       — Хосок? Ты?       — Не, нихера ты изменился. Вблизи я тебя ещё не видел, — тут же начинает Хосок, не убирая ладонь и изучая Чимина с ног до головы. Товарищи Хосока стоят возле него, но ничего не понимают – они Чимина видят впервые.       — Ты напугал меня! Я думал, это какие-то бандиты со стороны конкурентов собрались обокрасть меня или побить, — он расслабленно выдыхает и полностью поворачивается к Хосоку, своему бывшему однокласснику, тот не перестаёт тщательно разглядывать его.       — Ну это мы ещё посмотрим, чем наша беседа с тобой закончится. — Тяжёлый взгляд. — Увидел бы тебя на улице, ни за что бы не узнал.       Он упорно пытается разглядеть в нём своего бывшего одноклассника, которого он видел в последний раз в выпускном классе. Да, что-то знакомое есть: те же глаза с хитрым прищуром, те же полные губы, которые вызывали в Хосоке какую-то неприязнь, тот же округлый подбородок, те же крошечные крылья носа, которые раздувались при улыбке. Но всё остальное будто не ему принадлежит. Что-то украденное или одолженное. Взятая взаймы внешность. Он хорошо поработал над своим телом, но то, что находится внутри, изменить невозможно. Содержимое оболочки – Хосок чует знакомый запах нездоровой психики. Попытки разнюхать его личность до конца не приносят результатов.       — А ты и... твои друзья... что вы хотели? — Чимин наклоняет голову набок, разглядывая незнакомых парней за спиной Хосока. Среди них нет Намджуна.       — Да вот, знаешь, портишь ты жизнь одному нашему близкому товарищу. Не чужой человек ведь. А мы не любим, когда нашим не чужим приносят проблемы. Смекаешь?       — Не смекаю, — нахмурив брови, отвечает Чимин и делает шаг назад. Он слышит, чувствует перспективы на неприятную беседу. Их подослал Намджун?!       — Не притворяйся, мы с тобой оба прекрасно понимаем, что речь идёт о Ким Намджуне.       — А давайте вы, рыцари подворотней, не будете лезть в чужие жизни? Сами разберёмся, мы люди взрослые, — Чимин делает ещё один шаг назад, просовывает руки в карманы и сжимает их в кулаки.       — Ты тупой? — Хосок толкает Чимина в грудь, когда тот внезапно начинает приближаться к нему. — Взрослые – невзрослые. Возраст тут не имеет отношения. Если у человека изначально беды с кукухой, то тут надо крышу на скворечник обратно приделать. Ты человеку жизнь портишь, хотя он тебе, сука, тысячу раз говорил, чтобы ты отъебался от него. — Он повышает голос, мышцы на шее становятся каменными, кожа краснеет, и проступают вены. Выражение лица преображается, на него неприятно смотреть, и Чимин, сдавая в позиции, отводит взгляд. — Ты опасный опарыш. Ублюдок. Надо было тебя больше колотить тогда. Чё заткнулся? Очко затянулось?       — Ты что вы пристали все ко мне?! — Чимин отталкивает Хосока, взъерошивает волосы от раздражения, глаза у него становятся от обиды злыми, бешеными. — Почему все запрещают мне любить его?! Почему я должен спрашивать у кого-то разрешение?! Что это за время, что за мир такой? Я знаю, что я люблю Намджуна, и он тоже любит меня, только скрывает свои чувства, я знаю, знаю!       — Блять! Ты себя слышишь вообще, залупа немытая? — Хосок прерывает Чимина одним точным и крепким ударом в солнечное сплетение. — Истеричка!       Как только кулак Хосока бьёт по чувствительной зоне, Чимин мгновенно ощущает, как сокращаются мышцы, а лёгкие выплёвывают воздух, и становится невозможно дышать. Задыхается воздухом. Давится. Хосок не похож на спортивного парня, у него худое телосложение, но сила определённо чувствуется. Чимин сгибается, прижимаясь спиной к железной двери, обхватывает ладонью грудь и поднимает расфокусированный взгляд на Хосока – дожидается, когда он снова атакует.       — У тебя мусорка в голове, ты ЭТО знаешь? Ты никогда не нравился нам, Пак Чимин. Таких отстреливать надо, как бродячих псов. Видел, как в провинции отстреливают дворняг? Ты должен быть в их числе.       Когда Хосок отвлекается на монолог, Чимин решает: надо нападать первым. Неожиданно. За несколько секунд он совершает удачный манёвр: отталкивается от железной двери и, делая шаг в сторону, набрасывается на Хосока с громким криком от адреналина, который разлетается эхом по двору и отскакивает от стен домов. От страха у него всё плывёт перед глазами, рук он совсем не чувствует, но видит – они быстро двигаются, рассекая воздух, и колотят чужое тело, которое чужие руки пытаются прикрыть и защитить. Его с головой накрывает тошнотворный испуг, перевозбуждение. Чимин не даёт Хосоку и шанса на совершение удара. Необъяснимая реакция организма, перезагруженный рассудок заставляет кровь бурлить, страх перерастает в слепую ярость, и она выплёскивается наружу. Он вспоминает Намджуна.       — Урод! Ненавижу тебя!       В это мгновение кто-то отталкивает его. Нет, кто-то пинает его со всей силы в плечо, оно немеет, когда Чимин, откинутый от Хосока, оказывается на земле, тот медленно поднимается на ноги, опираясь на парней, и, потирая ушибленные места, приближается к Чимину. Его тень не такая восхитительная и глубокая, как у Намджуна, она жалкая, бледная и совсем не пасмурная. Срабатывает защитная реакция, и Чимин, снова поднимаясь, ногой без чёткого понимания происходящего бьёт Хосока в живот, тот скрючивается от боли, выкрикивает что-то гневное. Чимин, прежде чем нанести первый или ответный удар, не успел предположить и взять в расчёт тот факт, что кто-то может вмешаться. Чимин был слишком уверен в своих силах. В плечах, спине, руках и ногах возникает ноющая боль, Чимин защищается, прикрывая голову ладонями, и терпит, сжимая зубы и думая о несправедливости жизни. Разве такое он заслужил? Разве такое? Такое он заслужил? Именно такое? Точно? Такое? Да как вы можете такое утверждать? Нет, не верится.       Тело сжимается от каждого прозвучавшего удара. Хосок не знает, почему не может остановиться, ненависть к этому человеку прошла много лет назад, но сейчас задето что-то живое. Он не понимает. Может быть, вымещает на нём злость за вчерашний испуг на перекрёстке, когда его почти не сбили? Но Хосок знает точно: он должен выбить душу из-под его костей, чтобы Чимин всё понял, чтобы большие никогда и ни за что. Он говорит себе: «Всё, хватит, достаточно! Он не сопротивляется, не шевелится даже!», а ноги не останавливаются, они заряжены для нового удара.       Из подъезда выбегает сотрудник охраны, он, удивлённый, вытягивает ладонь вперёд, требуя остановиться. Хосок кричит: «Бежим!», и они разбегаются в разные стороны. Это их план. Чимин, упираясь ладонями в асфальт, поднимается, теряет равновесие, встаёт на колени, но снова падает, мужчина помогает ему подняться.       — Господин Пак, вы в порядке? — тревога в нескольких сантиметрах от уха. — Что это за ужасный поступок? Кто эти люди? Вы знаете их? Давайте мы сейчас зайдём с вами в холл и вызовем полицию.       — Нет-нет-нет! Всё в порядке! Просто... грабители какие-то. Хотели кошелёк всего лишь украсть. Вы мне только до квартиры помогите подняться.       — Но... вам бы скорую...       — До квартиры. Пожалуйста.       Тело воет, но серьёзных повреждений нет, только ушибы, царапины и грязь. Скоро расцветёт гематома, как подснежники на весну. Голова в порядке, потому что Чимин защищал её ладонями. Они в крови. Чимин, шипя, заваливается в кресло и, держа в дрожащей руке гранёный стакан, заполняет его коньяком. Чимин уже изрядно измотан, он устал рыдать за эти последние несколько месяцев и те годы в старшей школе. Чимин пытается навести порядок в голове, но ничего не получается из-за боли, безразмерного разочарования и сбитого от слёз дыхания. Он почти не шевелится, потому что каждое движение вызывает боль в какой-то части тела: наклонится вперёд – заноет спина, поставит стакан на подлокотник или стол – задрожит рука, потянется за бутылкой – стрельнёт в плече, ноги выпрямит – бёдра примут на себя удар. Мозги превращаются в бесформенную массу. Чимин до сих пор ничего не понимает. Ни одного ответа на его главный вопрос.       Почему?       Он всегда хотел любить.       Он устаёт. То ли от собственной жизни, то ли от царившей в квартире тишины, оглушительной и настойчивой. Чимин находит в себе последние силы, чтобы подняться, подхватывает стакан с коньяком, хромая доходит до окна, раскрывает и, выползая в него по талию, кричит о том, как ему этот мир абсолютно не по вкусу.

Быть плохим – это вкусно.