Заплесневелый кофе

      Изначально по природе слабый человек никогда не приобретёт внутренний стальной стержень, сколько попыток он не совершал бы переплавить себя. Намджун в это верит. Он это знает.       Проходит чуть больше или чуть меньше года – Намджун не засекал и в календаре не отмечал. Он стоит напротив пыльного окна и, размешивая растворимый кофе, задумывается: неужели уже прошло так много времени?       Целый год он не слышал о нём и не видел его. Намджун вспоминал о нём изредка и в основном в моменты, когда что-то напоминало о нём. К примеру, улицы, по которым они проезжали, или похожий парфюм от незнакомого человека, или чужая Феррари, или реклама по похудению на биллбордах. Он свалился ему как снег на голову и так же внезапно исчез. Просто взял и резко перестал напоминать о себе, будто бы его никогда и не было. Намджун никогда не думал даже искать встречи с ним (он ведь знал адрес, но не знал место работы, чёрт возьми, а кем он вообще работал?), но иногда закрадывалась тень тревоги: а что если Хосок со своими дружками сильно избили его, а Чимин остался инвалидом или вообще потерял память? Но тогда Намджун начинал думать по-другому: ведь его предупреждали, ведь его просили. Возможно, это бумеранг. Намджун себе по лицу уже получил им – он давно на дне.       Этот год проходит без происшествий – монотонное течение жизни, возле грани самоубийства. Да, несколько раз нарвался на драку в общественном месте, столько же раз побывал в полицейском участке, но в десять раз больше он выпивал и в сто раз больше он курил. Наверное, его исход уже предрешён: либо от ножа, либо от рака лёгких, либо от алкоголя. А ведь если бы не ментальные проблемы, то мог бы от остановки сердца в восемьдесят лет или от счастья за покорённый Эверест. Намджун ничем не может похвастаться, но даже не перед кем. Сексом Намджун так и не занимался после Чимина. Когда Чимин снова заявился, тогда в Намджуне расцвело это половое влечение, но это было ненадолго и мимолётно. В принципе, он и в сублимации не нуждается.       Свою прежнюю работу Намджун не покидает, только изредка прогуливает смены или опаздывает. Почему не увольняется, он и сам не знает, но позже в один из вечеров наконец-то признается сам себе – его устраивает стабильность, ему не хочется познавать что-то новое, ему нравится только поглощать привычное и ничем не рисковать. Деньги и статус в обществе его не волнуют, ведь он ни в ком и ни в чём не нуждается. Зачем ему зарабатывать деньги, если ему ничего не нужно? Но если уходить глубоко к корням этой мысли, то можно окончательно разочароваться, поэтому Намджун опасается заходить так далеко в размышлениях. Ему нужно только полежать на диване, посмотреть телевизор, поесть, поспать, почитать что-нибудь лёгкое.       Белое дно в крапинках крошек табака. Намджун с раздражением сжимает в кулаке пустую пачку и отправляет в урну. Ему предстоит дойти до круглосуточного. Грязь, слякоть, мерзость, ледяной ветер – тошнота! До начала смены ещё полтора часа, но вибрирующая по сигаретной медитации душа Намджуна не выдержит этот бесконечный отрезок. А если ему через пять минут потребуется с кем-то поделиться осколком своих самоненавистных мыслей, а рядом никого не окажется? Он сможет спрятать в клубах дыма свои давние признания.       Он останавливается из-за развязанных шнурков, попавших в лужу, и присаживается на корточки, чтобы завязать. Противно! У него пальцы отмерзают, не чувствуют шнурков. Вся сосредоточенность на слабом узле рассеивается в тот момент, когда Намджун где-то в стороне слышит шум и неразборчивые голоса. Он оглядывается, не переставая перешнуровывать выжившие найки, натыкается на яркую вывеску клуба, такая же яркая, как та, что напротив окна квартиры Чимина. СНОВА. Чёртово напоминание. Если бы не работа, то Намджун заглянул бы в это заведение.       — Ничего я тебе не должен, ублюдок, иди нахрен!       Скукота собственной жизни настолько разочаровывает Намджуна, что он медленно начинает двигаться в сторону шума. У него нет планов ввязываться в чужие разбирательства, но если он сможет отвлечься, то ему не придётся возвращаться домой – он скоротает время и отправится сразу на работу. Чужая жизнь Намджуна редко когда привлекает.       — Я тебе сколько раз говорил, что у нас левачить никому не удастся! Я знаю, это ты в прошлом месяце пронёс мимо кассы два миллиона! — громкий, низкий и хриплый голос, взрослый, возмущённый и одновременно уставший. Намджун не видит лиц. Руки в карманы джинсов.       Узкий проход между двумя близко сведёнными зданиями освещается одним из двух фонарей (и Намджун смог бы разглядеть лица, если бы в его районе исправно работали абсолютно все фонари). Он резко останавливается, когда найками ступает в лужу, отскакивает, шикает, встаёт на цыпочки и обходит лужу.       — Да ты грёбаное брехло! Я ни одной лишней купюры к себе в карман не клал! Я уже написал заявление на увольнение по собственному! — голос высокий, запуганный, с взвинченными до предела нервами, ещё одна озвученная причина в его сторону – и в сторону полетят раскрученные гайки.       — Это мы ещё посмотрим, посмотрим! По собственному тебя никто не уволит, только через полицию, крыса!       — У-у-у-у, — неутешительно протягивает Намджун и, вытягивая шею, наклоняет вбок голову.       Шум нарастает в громкости, Намджун чётко видит два силуэта, стоящих друг напротив друга: один крупнее, второй ниже, один расправленный, а второй скованный. Намджун не знает, кто из них двоих прав, и он всегда соблюдает главное правило драки: не лезть, не разобравшись в причинах, но Намджун на дух не переносит заметную разницу в весовой категории. Бульдозер и кукольный столик для чаепития. Намджун, прислушиваясь к испуганному вскрику, колеблется. Ему запрещено вступать в драки; последние несколько раз, когда Намджун попадал в полицейский участок, его крепко избивали в камере, но после последнего посещения вынесли окончательный приговор: ещё один промах – и на него повесят обвинения в краже или употреблении наркотиков. Справедливость или инстинкт самосохранения? Инстинкт одерживает победу. Намджун уже поворачивается, направляясь в сторону круглосуточного на противоположной стороне дороги, ему надо только пройти десять метров. Точно ведь десять? А не двести десять? Но ноги сами останавливаются, найки врастают в асфальт, справедливость вынуждает Намджуна на громкое «Блять!» и снова вернуться. Он подхватывает лежащую возле мусорного бака разбухшую от влаги доску, пальцы мёрзнут ещё сильнее, Намджун забегает за угол здания, замахивается и со свистом рассекающей воздух доски опускает на затылок мужчины. Тот, прохрипев от боли, падает сначала на колени, а затем – лицом в лужу.       — Вот чёрт, дождь начинается, что ли? — Намджун смотрит вверх, на чёрный кусок неба, показалось – капля воды с вывески.       Тихий удивлённый вскрик, приглушённый ладонью. Намджун присаживается на корточки, переворачивая мужчина на бок и нащупывает пульс на шее. Пальцы находят точку под нижней челюстью, давят на кожу, нащупывая вены, а затем чувствуют слабоватые удары сердца, качающего кровь. Жив.       — Живой он, не переживай.       Стальные ноты самообладания в голосе стекают в уличные стоки в момент пересечения взглядов. Мутное равнодушное лицо озаряется вспышкой неподдельного удивления. Глаза округляются, лицо вытягивается. Резкий выдох.       — Это ты, Чимин?       Намджун поддаётся сомнениям: точно ли? Он не видел Чимина чуть больше или чуть меньше года, и воспоминания о нём постепенно начали выцветать. Он был уверен, что этот человек больше никогда не появится в его жизни. Намджун сожалеет, что человеческая память ужасная, невыносимая вещь, и он так и не смог вытеснить из своей памяти поведение Чимина и его отвратительные жесты, сначала наступает реакция – раскрывающийся испуг, но его заменяет собой спокойствие, потому что Чимин чем-то отличается от себя прежнего. Не от того Чимина из старшей школы, а от того Чимина из Феррари. Снова изменился. Ещё сильнее сбросил, лицо осунулось, кожа выглядит бледной, румянец не проглядывается, плечи опустились, волосы выбелены, нездоровые. Чимин напоминает мебель, которую использовали уже так много лет, что лакировка покрылась паутиной трещинок. Выцветшая, протёртая до дыр. Она уже не была новой, и в ней никто не нуждался. Не человек, а забытый всеми скрипучий шкаф. Губы, застывшие в некрасивом разрезе, лишаются защиты ладони. То ли болен, то ли подавляет неприятные эмоции от встречи с Намджуном. Намджун от чувства собственного величия не страдает, но разве можно с таким выражением лица смотреть на него? В последний раз он видел такую эмоцию у матери. Точно. Они чем-то похожи. Такие же непонятные и больные.       — Ты как тут... — он роняет вопрос на асфальт, опуская голову, тут же ныряет в глубокую тень. — Уйди. — Неуверенный голос. Будто ему тяжело произносить любое слово.       Чимин стыдится. И себя прошлого, и своего внешнего вида. Стыдится того, где оказался, стыдится ситуации, в которую попал, стыдится того, как обращался с Намджуном год назад. Сплошной стыд, стыд, стыд, стыд, а в груди нежатся прошлые чувства к Намджуну – покрытые мазками обиды на случившееся. Чимин предпринимал отчаянные попытки закопать в себе эти никому ненужные чувства – как собака с оторванной лапой, – зарывал их глубоко в себе, но всё равно возвращался на могилу и потрошил свежую почву. Чимин не смог найти ему замену, потому что не был в состоянии обмануть сердце. В каждом чужом лице он пытался разглядеть хотя бы одну черту, которая напоминала бы что-то отдалённое о Намджуне, но всё было не то, не то, не то, НЕ ТО! А теперь они снова сталкиваются лицом к лицу, как тогда на заправке. И Чимин боится посмотреть Намджуну в глаза. Он расправляет кофту.       Намджун хлопает руками по карманам, залезает в них, пытаясь подцепить из них какие-нибудь слова, которые он предложит Чимину, а потом отталкивает в сторону это непривычное чувство неловкости:       — Ничего сказать не хочешь?       Чимин мотает головой, виновато глядя под ноги, его взгляд невольно падает на валяющееся от него в метре мужское тело и опоминается:       — Спасибо, что помог... Я бы... — не знает, как продолжить. Но что ему делать потом? По камерам ведь видно, что это не он ударил его по голове.       — Ну да. Так как ты? — Намджун делает шаг навстречу, но сжавшийся ещё сильнее Чимин в качестве предупреждения о чём-то важном вынуждает остановиться. Либо напоминает о том, насколько безумным он был когда-то, либо не желает вторжения в своё личное пространство, либо это отголоски правосудия Хосока. Наверное, тогда Хосок преподал слишком убедительный урок. Удивительно, что Чимин теперь не зовёт кого-нибудь на помощь, чтобы теперь уже его спасали от Намджуна. Очередные проблемы, а Намджун проблемы ненавидит. И решать их ненавидит ещё больше – он предпочитает делать вид, что их не существует.       — Я... в порядке, в полном.       Какой банально отвратительный вопрос. Как стоит на него ответить? Если отвечать честно, то ожидания не будут соответствовать реальности, а Чимин не хочет больше испытывать боли. Он ведь предпринял попытки смириться. Не надо.       — Спасибо ещё раз, — он трясётся, когда ветер ударяет в спину. На самом деле, он не в порядке.       На него должно быть стыдно смотреть, с ним должно быть стыдно говорить, рядом с ним должно быть стыдно находиться, рядом с ним должно быть стыдно дышать, вместе с ним должно быть стыдно иметь одинаковые воспоминания. Убежать в убежище, спрятаться подальше от его глаз, скрыться или улететь в другую страну. Снова проклёвывается та спящая любовь, пробивая старую скорлупу, но вот от неё не улетишь в другую страну. Влюблённость и страдания по другому человеку можно перекрыть другим человеком, можно вынужденно переключить внимание на кого-то другого, но крепкая любовь будет следовать повсюду: она будет валяться в кармане, звенеть на связке ключей, звучать рингтоном на телефоне, мелькать на знакомых улицах, вплетаться в памятные запахи. Чимин снова страдает по Намджуну, который ничуть не изменился: он носит ту же одежду оверсайз (потому что ненавидит одежду в обтяжку), носит тот же пробор, у него такие же покрасневшие пальцы, у него такой же равнодушный взгляд, отправляющий стрелу на поражение точно в душу. И желание бросить курить у него такое же перманентное.       Немыслимая тоска охватывает Чимина, он украдкой поглядывает на Намджуна и чувствует, что снова может плакать искренне и по-настоящему – навзрыд, до этого он ощущал себя слишком бессильным для слёз.       — Я пойду, у меня дела. Всего хорошего, Намджун, — прощается Чимин и торопливо обходит Намджуна; он боится, что сейчас он схватит его за локоть или попытается как-нибудь остановить, тогда он разглядит все вырисовывающиеся линии страдания на лице Чимина.       Намджун не притрагивается к нему, но окликает, когда Чимин уходит на несколько метро, он, сгорбившийся (от холода и навалившихся на плечи эмоций), замирает, но не поворачивается. А Намджун, наверное, я, блять, выжил из ума, зовёт его выпить куда-нибудь. Он вспоминает про ночную смену и ругается вслух, втягивая щёки и поднимая лицо к ночному небу.       — Нет-нет, не надо, всё в порядке. Я правда в порядке.       В порядке, в порядке, в порядке.       Намджун знает, что это такое – быть в том самом порядке. На самом деле, под этой безразлично брошенной фразой кроется признание, зашлифованное вежливостью. Испытывая все жизненные тяготы, находящийся на грани самообладания человек будет спасать себя этой единственной фразой: «Я в порядке». Он в отчаянии, и настолько глубоком, что не сможет помочь сам себе, Намджун уже давно в этом отчаянии, настолько давно, что у него там и регистрация, и выплаченная трёхкомнатная ипотека. Может быть, словами Чимин и может обмануть, но только не глазами и внешним видом. Намджун срывается с места, бежит за Чимином, а тот, перепуганный до глубины души, убегает в сторону магазина. Намджун нагоняет его возле раздвижных дверей, безжизненно холодный свет обволакивает Чимина, но это не солнце, от света он содрогается и прикрывает глаза. Намджун с жалостью смотрит на Чимина, но затем опоминается и снова строит безразличное выражение лица, потому что понимает, что жалость мужчину всегда губит.       — Пойдём. Я как раз сюда за сигаретами припёрся, — он хлопает Чимина по плечу и, заталкивая его в круглосуточный, отправляет сообщение, что опоздает на смену.       Их встречает неприятный запах хлорки и залежавшихся фруктов, на витринах сырое мясо, Чимин смотрит.       Да он чё, мать твою, на экстремальных диетах сидит, что ли?       Они стоят в очереди за табаком. Чимин стоит рядом, но отвернувшись, он накидывает капюшон на голову и разглядывает полки магазина.       — Иди уже, — не выдержав, говорит Намджун и пихает Чимина в плечо с грубой заботой. — Купи себе уже что-нибудь, жрать же хочешь. Хорош на своих диетах сидеть. Твой вес это в прошлом.       — Я не хочу есть, — оправдывается Чимин, дёргая плечом. — И на диетах я не сижу.       Неженка какая, обидел я его, видите ли. Чё думал, меня наебать?       — А взгляд голодный.       — Нормальный.       — Голодный, блять.       — Нормальный!       — Я тебе сказал: иди уже, возьми что-нибудь.       — У меня денег с собой нет, — в подтверждение своих слов Чимин выворачивает карманы, из одного вываливается брошюра, он тут же поднимает её и пихает обратно. — Ни телефона не взял, ни карточку. У меня в планах не было, знаешь ли, бить человека по голове и идти с кем-то в круглосуточный.       — Бля, не выёбывайся. Я просто куплю, а ты отдашь. В чём проблема? — Намджун начинает раздражаться.       — Я не хочу есть.       — Бесишь, мать твою!       Он не собирается уговаривать или умолять, но он прекрасно знаком с чувством голода, поэтому Чимину с его выпученными от голода глазами верить не собирается. Намджун оставляет Чимина возле касс, обходит ряды, не глядя хватает пачку молока, оглядывается в размышлениях и цепляет булки с сахаром и лапшу. Тратиться у него, знаешь ли, в планы не входило. Он возвращается, Чимин не произносит ни слова, он всё так же стоит к нему спиной и смотрит на раздвигающиеся двери магазина.       Перед Чимином ставят кружку, в неё кидают пакетик чая, заливают кипятком и молоком, на стол бросают булки. Намджун обращается к мужчине за стойкой:       — Дядь, ничего, если он тут просто потусует, лады? — Намджун кивает в сторону Чимина, запихнув руки в карманы куртки. Мужчина молчаливо кивает в ответ. — Ты это, ешь давай, я щас вернусь.       Возле бензоколонки ожидает машина.       Чимин долго гипнотизирует чашку, не решаясь притронуться к ней, думает, анализирует, взвешивает, размышляет, а затем неуверенно обхватывает ладонями и делает глоток. Он следит за Намджуном, за тем, как он что-то говорит в приоткрытое окно машины, как принимает деньги и, поправив козырёк кепки, отходит назад. Скучал ли Чимин?       Он не знает.       Он не понимает.       Ни сути происходящего, ни своего положения, ни прогнозов на будущее.       Он не надеялся когда-то на их новую встречу, даже опасался её, потому что понимал, что она принесёт страдания и самокопания. Он хочет поговорить с кем-нибудь, выговориться, поделиться эмоциями, но исповедоваться Намджуну определённо не имеет желания, но другого пути нет, выбора ему не предоставляют. Нет, выбор есть, выход есть. Чимин кладёт недоеденную булку обратно, оттряхивает рот от крошек, поднимается с места и направляется на выход. Мужчина отрывается от газеты и спрашивает:       — А ты что, пошёл уже? — взгляд из-под очков.       — Кто пошёл? — переспрашивает неожиданно вошедший Намджун, приподнимая одну бровь. Он с немым вопросом в глазах глядит на Чимина, ожидая от него объяснений. Тот тушуется и падает обратно на диван, принимаясь от волнения грызть ногти.       Намджун усаживается напротив и складывает руки в замок, потом понимает, что тоже хочет пить, и идёт заваривать себе чай, мужчина в очках откладывает газету в сторону и негромко включает радио – ему скучно.       — Думал свинтить?       — Нет.       — Ну да. Так что у тебя там? — искренне интересуется Намджун, возвращаясь с кружкой к Чимину за стол. — Доедай.       — Там?       — Бля, давай без тупых вопросов. В жизни у тебя чё происходит?       — Живой. Руки, ноги целы. Шевелить могу. Со здоровьем проблем нет. Ни на что не жалуюсь.       — Мать твою, это не приём у врача.       — А что, у психолога?       — Знаешь, по твоему виду и не скажешь, что у тебя всё тип-топ. Ощущение, будто по улицам шастаешь и наркоту толкаешь.       — Не шастаю я... и... не толкаю ничего.       Мужчина увеличивает громкость на радио.       — Значит, не хочешь рассказывать? — он говорит невнятно из-за жевания, но ему не терпится расколоть этого проклятого Чимина. К чему эти секреты? Зачем он строит из себя неизвестно кого? Загадочной личностью решил заделаться? Баба, что ли? Рассказать напрямую нихрена не может. — Или ты прикажешь мне тут сидеть и на картах и чайной заварке гадать, в какой заднице ты оказался?       — Гадать не надо. Ты лучше о себе побеспокойся и дружках своих, — язвительно отвечает Чимин и допивает чай.       — Блять, Чимин, если ты обижаешься, то я тут не виноват. Им в голову моча ударила.       — А кто им рассказал всё? Я, что ли?       — Ну... — Намджун перестаёт жевать, скривив лицо, — да, рассказал, да, в этом мой косяк. Но я не заставлял их идти и бить тебя! Я человека взрослый, если бы захотел, начистил бы тебе лицо сам.       — Ох, спасибо за откровение!       — А чё ты хочешь? Ты по-другому не понимал. Стал бы я за чужими спинами прятаться? Как там Чонгук, кстати?       — Не знаю, — огрызается Чимин и взгляд отводит к окну. До рассвета ещё далеко, и ни одной машины, которую стоило бы заправить.       — Ого, чё это? Неужели поссорились подружки?       Ответ – удручённый вздох. Чимин роняет руки на стол и разглядывает пальцы, сжимая и разжимая их.       — Я свой бизнес потерял, — признание. Он ещё ни разу не признавался в этом вслух, никому. Намджун – первый свидетель. Он проглатывает последний кусок булки, но давится.       — Чего?! Как? Как так?       — Ну вот просто. Взял и потерял. Знаешь, бизнес – дело очень непростое, вечная конкуренция и бесчеловечность. Нельзя терять форму. Никому не составит огромного труда вытолкнуть тебя с насиженного места. Отвлёкся на что-то – всё, прощайся со своим делом. И наплевать вообще, сколько лет ты горбился над этим, сколько сил вложил. Ни за что туда не вернусь больше. У меня не хватит ни моральных сил, ни нервов, чтобы всё это восстановить.       — И на что же ты отвлёкся?       Чимин хотел бы ответить: «На тебя», но сердце лопнет. Он только смотрит на него равнодушно, подбирая что-то удачное, но не знает, что ответить. Намджун продолжает разглядывать ничего не выражающее лицо Чимина, подмечая, как оно немного осунулось, и замечая синяки под глазами. Чимин знает, какие мысли посещают голову Намджуна, он прекрасно знает, насколько ущербно выглядит сейчас.       — Ничего особенного.       — Ничего особенного? Именно поэтому ты молчал целую минуту?       — А ты засекал?       — Не язви. Я из чистого интереса спрашиваю, — Намджун откидывается на спинку дивана. — Это простой вопрос, но почему-то он заставил тебя задуматься. Что ты скрываешь?       — Это просто случилось само собой. Нет какой-то одной причины, там целая цепь из событий.       — Понятно.       Сожалеет ли он, что не сказал правду? Безумно. Но Чимин не мог. Из-за совести, из-за осознания собственной ошибки. Он знал, на что шёл, он понимал, какую боль это всё принесёт ему. Ему и вправду больше нет дела до того, на какой вершине он был до этого. Он даже не посмеет обвинить Намджуна в собственном крахе. Намджун – это не отражение Чимина, обвинять и вправду больше некого. Настолько сильной была его любовь, что он готов был пожертвовать всем, но получил только разочарование. Чимин только спустя месяцы понял, что его любовь – это сильная зависимость, он не знает, с чем сравнить то, что он испытывал по отношению к Намджуну, но он забывал в этих чувствах самого себя.       Чимин погружается в раздумья, принимается вкратце анализировать тот переломный момент. Нет, виноват только он сам. И Чонгука он из-за самого себя потерял, и работу потерял, и жильё потерял, и сбережения потерял, и возможность на нормальную жизнь тоже потерял. Настолько ему всё безразлично было, что не осознавал, что если он выберется из того состояния однажды, то ему придётся разбираться со всеми проблемами в уже настоящем. Сейчас он тонет в ошибках прошлого, и тогда со дна всплывает Намджун, лезет в его душу. Намджун знает, что Чимин его ни в чём не обвинит.       Конечно, Чимин, всё так и есть.       — И кем ты сейчас работаешь? Где живёшь? — допив чай, Намджун отставляет кружку в сторону. Он отодвигает занавески и заглядывает в окно, оглядывается на мужчину, продолжающего слушать радио, и возвращает взгляд на Чимина.       — М... — он кусает губы, снова не зная, что ответить.       Сейчас он безработный. Начиная с сегодняшней ночи.       Ему едва удалось выкарабкаться из той ямы, когда оказался банкротом. Обратиться за помощью к Чонгуку не позволили крошки совести и гордости, от гнетущего положения спас незнакомец. Ким Сокджин. Он тогда работал барменом в одном из стриптиз-клубов, пообещал устроить и обучить всему, что умеет сам.       Первые несколько недель не задались (Чимин подрался с одним из мужчин, который попытался потрогать его через стойку, в другой раз он вылил коктейль на чью-то кудрявую голову, в другой раз он во время вспышки агрессии разнёс кабинку в туалете), и Сокджин снова выручил новой работой, предложил заселиться к нему. Чимин не знал, чем отблагодарить, даже если Сокджин отказывался от его помощи, а затем начал испытывать к нему какие-то чувства (не что-то мощное, как к Намджуну, а более лёгкое и незамысловатое), поэтому время от времени согревал собой постель Сокджина. Но он устаёт нести в себе всё это, не позволяет себе выговориться Сокджину, он устаёт настолько, что переходит дорогу в неположенном месте и не оглядывается на автомобили. Слышит скрип шин и брань и думает: «Ну, не в этот раз». Он не потенциальный самоубийца, но если бы в его жизни появился хотя бы один человек, ради которого стоит встать на ноги, Чимин снова начал бы ценить свою жизнь. Но Сокджин – он не Намджун. Ради него хочется улыбаться, но не жить. Жить во имя Намджуна, это ближе. И Намджун, собственной персоной, смотрит на него как ни в чём не бывало и пытается разобраться в конструкторе из Чимина, и мотивы его неизвестны.       — Чего замолчал-то? Или что, тоже ничего особенного?       — Да так... нигде особо. То тут поработаю, то там поработаю. У меня нет постоянной работы, как у тебя. Вообще, я работал в клубе. Но до того момента, пока ты менеджера по голове не стукнул.       — Не за что. Но знаешь, твоё лицо говорит об обратном.       — Да что ты к моему лицу прикопался? Лицо как лицо, — бубнит Чимин, — ну да, страшное. И чё?       — Не страшное оно, не мели чушь, — кривится в лице Намджун, складывая руки на груди. По лицам плывут два луча света, — погодь, я щас вернусь.       Чимин кивает, провожая Намджуна взглядом. Он смотрит на настенные часы, висевшие над самым входом, опускает взгляд на кружку, в животе раздаётся урчание. Обычно одна-две кружки сладкого чая способны заглушить голод. Чимин обращается к мужчине, подобравшись к стойке:       — А можно ещё чай?       Мужчина опускает очки на кончик носа и какое-то время молчаливо смотрит на Чимина, ожидая чего-то ещё от него, но затем отвечает:       — Конечно.       — Только положите, пожалуйста, пять ложек сахара, — Чимин припадает всем телом к стойке, укладывает на неё подбородок и обхватывает ладонями края.       — Пять?       — Ага.       — Редко такое встречаю.       — Вроде того.       Их диалог больше не продолжается, Чимин, не шевелясь, разглядывает помещение и потолок, ему подают кружку чая, и он возвращается на место одновременно с вошедшим Намджуном, и они продолжают разговор.       — Слушай, я что ещё хотел спросить-то... — Намджун начинает говорить на пониженных тонах, — ты ведь... больше ничего ко мне не испытываешь?       Чимин торопеет от вопроса в лоб, нет, от кирпича в лоб. Что за наглость? Он даже не знает, как описать свои эмоциями словами. Чимин тупит взгляд, внутри него всё закипает, он хочет взорвать эту заправку вместе с Намджуном. Вспоминает: сила – она в самообладании.       — Нет.       Эмоции не должны быть сильнее человека.       Достаточно безэмоционально, достаточно равнодушно, достаточно выдержанно.       — Вот и отлично, иначе, знаешь, я тебя опять бояться начал бы, — смеётся Намджун, сводя всю боль Чимина в шутку, а он стискивает зубы, через силу самообладания выдавая улыбку. Пальцы сильно-сильно сжимаются.       «Сильно, Ким Намджун, сильно. Браво за насмехательство. Ты даже не представляешь, каких усилий мне стоило солгать тебе», — думает Чимин, заглядывая на потолок. День и вправду не задался.