Уголёк

Ты, должно быть, сумасшедший, Раз выбрал меня...

      Он не повышал голос и даже не произнёс ни одного грубого слова. При этом отчитывал Дилюк по телефону беспутевого братца так, что Венти явственно ощущал свою вину: в конце концов, он был виноват в абсолютно тех же самых вещах. Опустив голову и чувствуя себя так, будто его щеки обмакнули в кипяток, он думал о том, что больше никогда не вздумает направляться в другой город без предупреждения, здравого смысла и гроша в кармане.       Даже таксист, подвозивший их от парка до дома, стыдливо вжал голову в плечи и, казалось, тоже мысленно клялся себе никуда без разрешения не уезжать.       Наконец, тирада завершилась тяжёлым вздохом слишком много говорившего за сегодня Дилюка и кратким гудком оконченного вызова.       – Начинаю догадываться, почему вы подружились. Это какой-то весьма схожий способ мышления. Вернее, его отсутствия.       – Как вы думаете, сюрприз с обеих сторон – это двойной сюрприз?       – Это провалившийся сюрприз.       Обстановка разрядилась. Прохладную ладонь накрыла теплая рука, большой палец нежно провел по тонкой коже запястья, под которой пульсировала синяя венка и там, где белыми нитями сходились шрамы.       – Скинете блудному братцу денег на обратный билет?       – Пусть добирается автостопом... Впрочем, я подумаю.       В тот момент Венти понял, что злиться Дилюк по-настоящему действительно не умеет.       Дорога обратно казалась дольше, и, проезжая мимо уже знакомых улиц, оба (один про себя, второй – вслух) удивлялись тому, как много мест они успели за этот день пройти и сколько всего обсудить.       Дилюк попросил таксиста остановиться возле аптеки, что располагалась среди прочих магазинов на первом этаже дома, а Венти – ждать снаружи, дабы тот не снес ничего ненароком Гитарой с полок.       Он вернулся через пару минут – в пластиковом пакете с логотипом аптеки по очертаниям угадывались две коробочки. Венти только брови поднял, но не стал задавать вопросов: он понимал, что оба слишком устали.       А почувствовав на лестничной площадке аромат приготовленной еды (спасибо, Аделинда), они поняли, насколько сильно, несмотря на охватившее их вдохновение, еще и проголодались.       Венти за обе щеки уплетал ужин, попутно умудряясь что-то рассказывать, Дилюк сидел напротив, молча выслушивая бесконечный монолог, готовясь в любой момент похлопать поперхнувшегося друга по спине и размышляя о том, в какой именно момент этого внезапного дня его дом стал Домом – с хрустальными сумерками за окном, сохнущими кружками из-под утреннего кофе на полке над раковиной, цветком с прозрачными жилками, который после прогулки вынули из волос Венти и отправили приходить в себя в стакан с водой на столе.       После ужина Дилюк принялся разбирать электронную почту: работа, пусть и в удаленном варианте, не отпускала его даже на выходных, а Венти занялся тем, что рассматривал нового друга жилье, надеясь найти, как он пояснил, сувениры от ликеро-водочного завода.       – Все равно не отыщешь, – равнодушно произнес Дилюк, не отрываясь от экрана ноутбука.       Звенящие стекольные радости Венти и правда не отыскал. Зато обнаружил в нижнем ящике книжного шкафа, между стопкой каких-то распечаток и папками документов, кое-что другое.       – Это что... пластинки? – восхищенно спросил он, скорее, не для того, чтобы получить утвердительный ответ, а чтобы выразить удивление.       – Остались от отца. Так и не поднялась рука выкинуть, – с плохо читаемыми эмоциями неопределенно ответил Дилюк.       – А проигрыватель есть?       – Есть. Только он все равно не работает.       – Где?       – Говорю же, не работает.       – А вы покажите.       Дилюк сдался. Не потому, что ему хотелось выполнять прихоти музыканта, а потому, что за этот день он осознал, что спорить с Венти бесполезно.       Черный проигрыватель, ныне казавшийся серым из-за слоя пыли, был извлечен с верхней полки, докуда бы Венти все равно не дотянулся.       – Ну, – не спешил отходить Дилюк, зная, что починке вещь в любом случае не подлежит, и готовясь тут же ее обратно убрать.       – А его смотрели? – допытывался Венти, касаясь пальцами то крышки, то кнопок, то тупой иглы.       – Смотрели. И я смотрел, и Кэйа, даже приглашали мастера, и, в общем... Оставь его. Теперь это просто память.       – Жестоко оставлять память пылиться среди хлама, – упрямо произнес Венти, и в дрогнувшем голосе, и в блеске зелено-голубых глаз Дилюк прочитал колкую обиду, словно бы в его присутствии оскорбили настоящего друга, живое существо. Некий детский трепет в отношении Гитары и Двалина отчего-то стал более понятен.       – Хорошо, – сдался Дилюк. – И что ты предлагаешь?       – Предлагаю сделать то, что я называю – «поработать волшебством», – улыбнулся музыкант, и, не успели ему в ответ выдать колкость, легко, словно на одуванчик, подул на проигрыватель, сдувая видимые и невидимые пылинки.       Раздалось тихое жужжание – как будто ожил дремавший за пластиком много лет шмель.       – Пластинку! Любую! Быстрее, а не то волшебство передумает! – воскликнул Венти голосом, которым обычно в сериалах на борту самолета или после ДТП ищут врача.       Дилюк, сам едва скрывая нетерпение, вынул из поблекшего со временем конверта «Сборник классической музыки» и протянул его Венти.       Пара торопливых движений – и Дом наполнила музыка.       – Сработало... – непроизвольно выдохнули оба и с тех пор, казалось, на какое-то время перестали дышать, впитывая тихое звучание фортепиано и потрескивающее жужжание невидимого шмеля, которое ничуть мелодию не портило – лишь придавало ей больше живости и уюта.       – Похоже на колыбельную... – наконец, произнес Дилюк. Он не знал, как иначе выразить те чувства, что музыка в нем вызывала. Впечатления наложились на воспоминания об отце, и было сложно подобрать слова, при этом он чувствовал, что должен хоть что-то сказать. Хотя бы ради того, чтобы косвенно выразить благодарность Венти.       – Это из балета «Нур и Анитра», а композитор – Ильинский, – легко сказал Венти так, словно невзначай озвучил ребенку общеизвестный факт.       – Никогда о таком не слышал.       – И не услышали бы, если бы оставили все, как есть, на полке среди хлама.       – Удивляешь меня все больше, – не глядя Венти в глаза, признался Дилюк.       Тридцатиминутный «Сборник классической музыки» был прослушан в окутывающей тишине и сгущающейся темноте за окном до конца.       – Поставим что-нибудь еще?       – Тут еще классика... И рок... И даже есть аудио-спектакль и сказки народов мира... Погодите, а как же ваша работа?       – П-подождет, – буркнул Дилюк, выбирая пластинку. – Скажу, что был за городом без связи.       – Все-таки рок? И да – удивляете меня все больше!       После пластинки с рок-музыкой последовал сборник сказок, под первую же из которых Венти, по привычке устроившись на диване с ногами и обнимая подушку, начал засыпать.       – Знаешь, что? Уже поздно. Остальное послушаем завтра, – предупредил Дилюк и осторожно, как ребенка, тронул Венти за плечо. ***       Загадочные коробочки из шуршащего аптечного пакета оказались антисептиком и набором пластырей.       Ранка на колене после душа выглядела так, словно Венти снова только что упал, да и старый пластырь пришлось оторвать. Едва взглянув на это, Дилюк сразу приказал Венти сесть и не двигаться.       Удивившись и ведя себя непривычно послушно, тот сразу устроился в кресле, так и оставшись в одном полотенце, обернутом вокруг тонкого тела. Нашел решимость он в себе что-то произнести, только когда Дилюк опустился перед ним на колено, пытаясь справиться с плотно запечатанной упаковкой.       – Если это предложение, то я согла... Ой! – резкая боль не позволила Венти закончить.       – Сначала нужно все обработать, а не просто залеплять пластырем грязь, – вздохнул Дилюк, обрабатывая края. – Как ты вообще умудрился так ободраться? – вопрос был задан не столько из любопытства, сколько ради того, чтобы пострадавшего, прижимающего в немом стоне ладонь к лицу, отвлечь.       Попытка провалилась.       – Настолько плохо переносишь боль?       Венти кивнул.       – Подожди... Сейчас, вот так, – следуя смутным детским воспоминаниям, Дилюк подул на ранку. – Теперь не болит?       – Теперь нет. Как это у вас получилось?       – Выражаясь твоим языком – поработал волшебством, – ответил Дилюк и залепил колено большим квадратным пластырем.       Подниматься не хотелось. Хотелось, следуя импульсивному порыву, обхватить руками худые ноги и поцеловать ямочку чуть сбоку от залепленной ранки.       Что он и сделал.       – Начинают с поцелуев в губы или, на крайний случай, в щеку! Кто же первый поцелуй дарит в колено? – весело произнес Венти, окончательно придя в себя после неприятной процедуры. – Странный вы!       – День сегодня странный, – признался Дилюк и положил, продолжая повиноваться внезапному порыву, голову на колени Венти, который тут же, оставив шутки, склонился над ним, словно оберегая, и принялся перебирать длинные волосы так, как перебирал только струны любимого инструмента.       Дилюк прикрыл глаза.       – Это похоже на таинство, не находишь?       – И правда, – прохладные пальцы поглаживали волосы и лицо, распутывали сцепившиеся пряди, убаюкивали невесомыми движениями.       – Я не религиозен... Но порой думаю: если бы Бог существовал, смог бы Он за все содеянное меня простить?       Венти не спешил отвечать. Сперва ответили глухим гулом трубы, затем – вскрик птицы за окном. Где-то у соседей скрипнула неосторожно сдвинутая мебель. Легкая рука задержалась над тонкой кожей века, оберегая взгляд от остатков света завершившегося дня, укутывая теплой безопасной темнотой.       – Бог давным-давно вас простил. Главное, чтобы вы себя простили...       ... В губы он его все же поцеловал. Но прежде покрыл поцелуями другую, еще целую, коленку, затем выступающую тазовую косточку, низ живота, затейливый бирюзовый символ, напоминающий расправленные крылья, нарисованный меж ключиц, и, наконец, поймал готовый сорваться стон.       В конце концов, в этом доме были до бесстыдства тонкие стены.