цветы шутовства

      Густые серые облака заволокли всё небо, порывистый ветер срывал редкие иссохшие листья с голых деревьев, катал листву по сухому сизому разбитому асфальту. Небольшое здание приюта было ограждено высоким железным чёрным забором, засохший плющ вился между брусьями.       Дазай разглядывал через редкие просветы в растительности детскую площадку: потрескавшиеся качели, страшного вида горка, сломанные скамейки. Небольшое спортивное поле, заросшее бурой травой. Дети стояли в ряд, все как на подбор в серых скучных пижамах, будто то была их тюрьма.       Ворота в приют были закрыты. Чуя недовольно цокал, глядя на них. Он всем своим видом высказывал недовольство поводу очередной бессмысленной затеи босса Портовой Мафии. Ему были далеки мысли и идеи Дазая. Тот в свою очередь воротил, чего желал: положил жизни мафиозников на кон борьбы с «Мимиками». Вышел-то он победителем с высоко поднятой головой, но ряды подчинённых сильно поредели. А значит кому теперь работать?       — Скажи, Дазай, ты решил набрать детей в мафию, чтобы через годика два-три заменить ими мёртвых сотрудников, — дёргал Чуя ворота. Они были уже в котором за этот день приюте. Дазай кого-то искал, а кого — не говорил, лишь криво улыбался и редко посмеивался.       Была ли эта его цель или нет, но за пару месяцев он создал образ жуткого и скрытного босса мафии. Его двоякий подход к делам порождал слухи о том, что Дазаев на самом деле два: Сюдзи и Осаму. Кто-то говорил, что их вовсе три, добавляя к ряду ещё и Ёдзо. Дазай же громко хохотал, когда один из наёмников, трясясь, потея в три ручья, поведал ему эту «шутку». Хотя с тремя боссами было бы явно удобнее, двое взялись бы за секторы влияния, а Осаму занимался поиском дорогого Одасаку.       — Идея хороша в долгосрочной перспективе, — заметил Дазай, всё разглядывая детей во дворе. Они стояли спиной к нему, наблюдая или выслушивая наказы от воспитателя.       В шёпоте осени раздался свист и крик ребёнка. Дазай дрогнул, оглядываясь на Накахару, что дёрнул калитку посильнее. Ворота сорвались с щеколды и мерзко проскрипели, отворившись. Первым прошёл Чуя, за ним последовал Дазай.       Дворик перед приютом не пестрил растительностью. Высохшие неприхотливые цветы грустными ветвями торчали из земли. Площадка для прогулки, как заметил ранее Осаму, не обновлялась последние лет десять. На ней дети покорно наблюдали за прилюдным наказанием. Мальчик лет четырнадцати стоял с вытянутыми вперёд руками. Рукава их серых пижам едва ли доходили до предплечья, криво обрезаясь на локте. Короткие бермуды в тон всей серости, чёрные чешки без носков. Не сказать, что погода на улице была тёплой, однако дети явно были одеты не по дню.       Плечи мальчика дрожали, сам он едва уловимо в тягучей тишине хныкал. Воспитатель бил его по рукам деревянной линейкой со свистом. Юноша дёргался от каждого шлепка по рукам. Удары приходились хаотично: то по предплечью, то по кистям.       Осаму нахмурился: единственный светловолосый мальчик в приюте. Он ли тот, кого искал босс? Знай имени юноши, поиски были бы короче и проще, однако кроме внешних признаков и каких-то деталей из жизни Дазай ничего более не знал о нём. Он сложил руки за спиной. Насилие — часть его жизни, оно не пугало его. Даже не вызвало никакого отклика в чернушной душе. Однако ж, что-то его задевало в поведении воспитателя. Ему нельзя было трогать его мальчика.       Покорность, что воспитал местный режим, явно была по душе Дазаю. Тот молодой человек из снов не подходил ему никак. Значит он сам взрастит себе подобного подчинённого. И вера в божественность Осаму должна быть базой их отношений.       — Чё, опять не то? — вскинул бровь Чуя, стараясь не глядеть в сторону площадки. Видно, данная сцена больше всего задевала устоявшиеся принципы Накахары, которые, по мнению Дазая, порой противоречили его роду занятия. — Молоденькие нравятся, значит.       Дазай опешил, однако виду не падал. Его уж как-то совсем передернуло от высказывания Чуи. Живот недовольно проурчал. Однако он лишь истерично засмеялся, почёсывая предплечье, поддевая бинты. Старые его старательные начёсывания покрылись корочкой, которую Осаму вновь содрал. На бинте выступили пятна ярко-красной крови.       — Чуя-кун переживает, что он меня не интересует. Как мило, — в ответ он получил сильный удар в плечо, отчего свалился на мощёную дорожку.       Суета незнакомцев перед крыльцом приюта не могла остаться без внимания взрослого. Дети же стояли смирно, пугаясь хлыста их воспитателя. Не разрешили, значит, не смотри на двух людей в чёрных костюмах.       — А вы кто? — обратился к ним мужчина в белой рясе, убрав руки за спину.       — Мы из Портовой Мафии, — ответил Дазай, за что получил пинок от Чуи.       — А таком вот так открыто не говорят, придурок, — процедил он сквозь зубы.       — Да какая разница, Чуя-кун, — он встал, отряхиваясь. Воспитатель значительно напрягся, смягчился.       — Что желает Портовая Мафия от нашего скромного приюта, — голос звучал учтиво.       — Ребёнка, конечно. Ну, если вы ещё торгуете чем-то под полом… — сощурился Дазай, глядя на воспитателя.       — Нет-нет, у нас тут христианский приют. Прошу, позвольте пройти в мой кабинет, — он указал на входную дверь.       Дазай указал на смирно стоящего мальчика с вытянутыми руками. Он всё ещё продолжал ждать своего окончания наказания.       — Как его зовут?       — Номер вось… Накаджима Ацуши. Знаете он у нас совсем проб… — Дазай прошёл мимо воспитателя к мальчику.       Присев на корточки, он желал лишь разглядеть его глаза, которые прятались за той же кривой челкой, за слезами. Он жмурился, дрожа нижней губой. Рука сама потянулась потрепать грязные светлые волосы. Несколько удивлённо мальчик посмотрел на Дазая. И, действительно, Осаму смог отыскать хотя бы кого-то: золотые лучи солнца тонули в синеве ночи.       — Пойдёшь со мной? — спросил он нежно, да так, что сам испугался своего голоса. Какая нежность? Неведомое для Дазая чувство.       Ацуши нервно оглянулся на воспитателя, словно у него не было права на решение. Мужчина недовольно поджал губы и прочистил горло. В этой ситуации права решения и у него не было. Если он откажет Портовой Мафии, ему грозило жестокое наказание.       Мальчик с трудом сложил дрожащие руки на груди, раздумывая над ответом. На деле, ребёнок расплакаться был готов от такого хорошего отношения к себе. Трижды был готов сказать: «Да». Ацуши едва заметно кивнул Дазаю.       — Вот, и чудесно, — накинул на него своё пальто Дазай.       — Это всё? Серьёзно? — скрестил руки на груди Чуя, ядовито цокнув.       — Ну, как всё. Тебе ещё с документами разбираться, — ехидно улыбнулся Дазай.       — Охренел? Я что ли усыновляю тут ребёнка?       — Чуя-кун, не босское это дело, — надул губы Осаму, придерживая Ацуши за плечо. Накахара вновь цокнул и тяжело выдохнул.

***

      Ацуши сидел в машине, прижавшись к двери, не желая занимать собой ещё большую площадь на сидении. Как ему казалось, он не заслужил этого. В чёрном пальто было тепло, но от нервной дрожи и озноба тяжело было скрыться. Хотелось укрыться этим пальто, свернувшись клубком.       Человек, что забрал его из приюта. Сидел на соседнем сиденье и напряжённо читал какую-то папку. Они стояли недалеко от приюта, в ожидании второго мужчины, которого одноглазый человек звал Чуей.       По крыше стучали крупные капли дождя. По затонированным окнам бежали мелкие ручья дождевой воды. Ацуши лишь мельком расслышал, что эти двое из мафии. Пугало ли это ребёнка? Да, однако этот человек проявил толику доброты к нему. К несчастью, это подобно конфетке в руках незнакомца. Для ребёнка не было никакой моральной дилеммы в человеческом мире. Когда человек не способен удовлетворить свои базовые потребности, стоит ли говорить о духовности.       Ему твердили: «Ты ничтожество, если не можешь никого спасти. Ты не заслуживаешь жизни». Его учили верить в Бога, молиться и кланяться ему. Однако писания отличались от серой жизни. Директор не гнушался жестокости по отношению ко всем воспитанникам. Чем же он отличается от мафиозников?       Живот болезненно скрутило от голода. Он схватился руками за него, стыдясь урчания, пытаясь заглушить звуки. Мужчина даже взглядом не повёл.       — Если Ацуши-чан хочет есть, ему стоит просто об этом сказать, — монотонно произнёс он.       Дверь машины открылась, пустив свежесть дождливой осени и прохладу дня. Мужчина был сухим, хотя зонта с собой у них не было. Это несколько удивило Ацуши.       — Держи, — он передал личное дело Ацуши. — Директор также был любезен предоставить информацию о том, что пацан эспер. Превращается в полночь в тигра.       — Знаю, — безэмоционально ответил его собеседник.       — Дазай, скажи, на кой хер тебе понадобилось брать на попечение ребёнка, да ещё такого проблемного, — Ацуши немного сжался в сидении, нахмурившись. — Без обид, Ацуши-тян. Просто не ясно, как твою способность контролировать адекватно.       — Наш подопечный кушать хочет, Чуя-кун, — проигнорировал вопрос Дазай.       — Понял, опять с пустотой разговариваю, — тяжело выдохнул Чуя, заводя двигатель автомобиля.       Тарелка с отядзукэ. Крохотное счастье Ацуши. Одной тарелки было бы достаточно, но Дазай заказывал вновь, как одна опустошалась. Нездоровый аппетит чем-то смущал Чую, который, косо глядя, пил кофе. Мужчина в бинтах же заказал себе просто чёрный чай. Накаджима до отвала мог наесться рисом с чаем. Ему не верилось в происходящее.       Небольшое светлое кафе, оформленное под идзикай периода Эдо, пустовало в это время. В тишине звенели палочки, бьющиеся о фарфоровую посуду, где-то шипело масло на кухне. Стены были завешаны плакатами в духе нихонга. Чуя стучал пальцем по столу, желая поторопить сопровождаемых.       Дазай смотрел на тёмную гладь чая в чашке, не обращая внимание на раздражение своего исполнителя. Пусть ребёнок поест нормально. В любом случае, Накахара не оставит в покое его, рано или поздно добьётся хотя бы какого-то ответа на свой вопрос. Его Осаму уже придумал, просто держать Чую в бешенстве было забавно.       Беру пример с Мори-сама, благослови его душу Господь. И никого это не удивит. Готовить себе преемника со столь раннего возраста стало традицией. Не нужно знать людям про Оду. Нельзя выворачивать душу наизнанку. Тело клетка и ограда от гнусных падальщиков, что острыми клыками срывают цветы и бабочек.       Дазай знал иного Ацуши: чистого и светлого. Такой Ацуши его не полюбит, нет. Такому Ацуши он не нужен. А Осаму хочется красной нитью привязать к себе этого человека. В отличие от Оды, он ведь может построить с ним совсем другое единое будущее, в котором Накаджима никогда его не бросит, даже не осмелится об этом думать.       Он тихо засмеялся. Руки вновь нервно зачесались. Шипящая боль была приятна телу и духу. Взор тёмный и глубоко утонувший пугал всякое живое, но почему-то Ацуши совсем не испугался. Сейчас был лишь безмерно благодарен своему спасителю.       — Прекрати так смеяться, мумия. Пацана напугаешь, и он сбежит обратно, — поставил чашку Чуя. — Всё? Можем уже ехать в штаб?       — А мы спешим? — надул губы Дазай.       — Я хочу перед ночной сменой отдохнуть. Иначе я вас двоих тут оставлю, а сам поеду на квартиру, — откинулся на стул Накахара.       — Какой ты бяка, Чуя-кун. Нужно жить в свое удовольствие, — блаженно ответил Дазай.       — Был бы боссом, может и жил бы, — закатил глаза Чуя. Он встал со стула. — Поехали, Ацуши-тяна надо ещё медикам показать. Пинать балду вечно нельзя, Дазай.       — Это да, действительно, — вздохнул Осаму. Он вытащил смартфон из кармана и открыл чат с секретаршей. Мельком прикинув размеры мальчика, написал приказ купить одежды под Ацуши в кратчайшие сроки. — Идём.       В кабинете, что столь любим Дазаем, на кушетке сидел Ацуши. Амэнома осматривал внешние повреждения мальчика. Кроме свежих побоев и шрама от ожога на ребрах, Накаджима в целом был здоровым крепким юношей. Синяки через несколько дней сами сойдут. Врач сделал ему обязательные прививки перед тем как отпустить.       Они шли по пустому коридору, с которого открывался чудный вид на Йокогаму, по которой медленным шагом шёл дождь, застелая горизонты серой вуалью. Детский интерес подзывал мальчика взглянуть вниз с широких окон. От высоты дух захватывало. Щемящее чувство внутри груди порождало неосознанный страх высоты. Если упасть, то и не выжить.       Дазай остановился в ожидании Ацуши посередине коридора. Мальчика удивляло всё за неимением знаний и опыта, что не смог дать им приют. Он готов был стоять тут столько, сколько необходимо Накаджиме.       — Я теперь тут буду жить? — спросил Ацуши, нагоняя Дазая.       — Не прям в офисе, но да. Считай это своим домом, — мягко улыбнулся Осаму. Так приятно и тепло стало на душе мальчика.

***

      Резкий удар ногой пришелся в живот. Юноша закашлял, но на ноги обратно встал. Глаза налились золотом, зрачок сузился. Дазай немного ухмыльнулся, не более. Если бы в жизни Осаму можно было говорить о дне и ночи, как о разных проявлениях чувств, то сегодня была ночь, безлунная и непроглядная. Ни одна звезда не сверкнула в чернеющем омуте глаз.       — Недостаточно, — холодно отчеканил он, развернувшись к нему спиной.       На шеи юноши стянулся ошейник с шипами, что лично нацепил на себя. Он вновь встал в боевую позу, готовый получить новый удар. Беспристрастие Осаму могло смутить в первый, во второй и в третий раз, не более. Со временем свыкаешься, когда не стоит попадать под руку ночного Дазая. А когда можно прильнуть к дневному Осаму.       — Учи, — холодно ответил Ацуши, зеркаля голос Дазая. Он подобно прекрасному озеру, что отражал на своей глади и солнце, и луну. Год со дня, когда этот человек забрал его из приюта. Год, как он всё ещё благодарен ему.       Борьба Ацуши и Дазая не равновесна, и оба это понимали. Отнюдь не в сторону Ацуши был перевес, нет. Дазай обнулял его любое превосходство над угловатым и худым мужчиной. Перед ним он был слабым пятнадцатилеткой, который едва ли успел освоить в совершенстве рукопашный бой.       — Думаю, на сегодня достаточно, — направился Дазай к выходу. Цоканье каблуков ботинок разносилось по пустому большому складу.       Ацуши злило, когда босс был холоден к нему, как сегодня. Ему было в нрав измываться над ним физически и ментально. Сколько раз он бил его ногами, ремнём своих брюк в наказание, а после как ни в чём не бывало уходил. В нём играл юношеский максимализм, строптивость, свойственная его возрасту.       Тигру же подобное отношение и подавно не нравилось. Со дня ухода из приюта он взывал к себе Ацуши, являлся в снах и отзывался внутренним голосом, предлагая оторвать голову Дазаю. «Не сработает», — отвечал смешливо на это предложение Осаму.       Он перегородил ему дорогу к выходу. Длинная полоса лунного света тянулась к нему из открытой двери. Лицо Дазая оказалось в тени, лишь бинты отдавали каким-то неестественным сиянием.       — Я сказал: учи тогда, — он был настойчив. Ничего общего с той вкрадчивой покорностью, что была в нем первые несколько месяцев. Всё утекло со слезами боли от избиений.       — Твоё рвение похвально, однако времени у меня нет. Понаблюдай за работой Чуи, раз хочешь учиться, — потянул за ошейник Дазай. Шипы на загривке болезненно впились в кожу. Ацуши мелко задрожал от колющей боли, прошипев. По шее, щекоча, потекла струйка крови.       «Боль лишь часть короткого мига, что мы зовём жизнью», — говорил Дазай. Бояться боли естественно, это неприятно, раны долго заживают. Однако всё обратимо в нечто удовлетворяющее. Ацуши, привыкший к ней, порой не думал о мелких ранах, о вонзающихся кольях. Тигр мог восстановить его тело за секунды.       Дазай прошёл мимо Ацуши и продолжил свой путь из склада. Накаджиме хотелось от распирающей злости сломать, разорвать что-то. Он будто сходил с ума каждый раз, когда подобное происходило. Вновь брошенный ребёнок.       Осаму радостно возился с готовкой тофу, придумывал каждый раз новые рецепты, желая сделать его тверже. Забавный, радостный в красном фартуке в тон шарфа босса мафии, он возился на кухне своей личной квартире.       Вычурная, залитая лоском и кожей. Кухня была довольно большой, не как в тех временных обиталищах, в которых он жил будучи исполнителем. Право дело, место правителя мусора на мусорке, среди гниющих и разлагающихся помоев. Однако ж, босс — лицо мафии, и едва ли приятно вести дела с дурно пахнущим человеком. Пришлось напрочь отказаться от столь радикальной мысли, как жить на помойке.       Ночь давно опустилась на город тяжёлым одеялом. Лунный свет растворялся в акварели ночного города. В гостиной горел редкий свет, за столом с раскиданными бумагами, отчётами и прочей документацией мафии. Монитор ноутбука мерцал голубым светом.       В миску летело содержимое разноцветных пакетиков: и дрожжи, и желатин, и красная паприка. Едва ли Дазай готовил классическое миндальное тофу.       — Перца чили недостаточно для Одасаку, — сложил он, замешивая ярко-красную субстанцию.       Гость на мягких лапах пробрался в жилище беззаботного хозяина, что бодро распевал песни под носом. Украшал тарелку с тофу. Ацуши глядел на это зрелище тихо и мирно, поблёскивая глазами в темноте. Он оглядывался на рабочий стол, на открытый монитор ноутбука с чьим-то делом. Перед глазами и ушами забывшегося в суете Дазая можно было щеголять голым. Толк? Не заметит.       Однако ж, стоит развернуться в сторону стола, как холодный и пустой взгляд пронзил его. Ацуши опешил, застыв на месте. То случилось рефлекторно, при надвигающийся опасности.       — Ацуши-чан, давно ты тут? — голос был лёгкий и звенящий, отчего спокойно выдохнул Ацуши.       — Только пришёл, Дазай-сан, — тихо ответил Накаджима, убирая руки за спину.       — Как дела?       — Всё хорошо. Накахара-сан, просил передать вам отчёт по сегодняшнему инциденту в гавани.       — Прелестно. Ты сам решил зайти ко мне в гости в этот-то час? — голос похолодел. Ацуши напрягся, ожидая скорейшего наказания от босса. — Молодец. Попробуй моё тофу.       Осаму сунул в рот ложку с красной субстанцией, отчего прожёг язык юноши. Ацуши хотел было выплюнуть редкую гадость. Однако Дазай взирал на него на редкость светлыми и полными надежд глазами. Покрывшись испаринами, он долго держал кусок во рту. Перешагнув себя, проглотил склизкое, острое, нисколько не сладкое желе. Натянув натужную улыбку, Накаджима кивнул.       — Гадость? — спросил босс.       — Та ещё, — ответил без страху подчинённый. — Вам не стоит заниматься готовкой, Дазай-сан.       — Да? Согласен, может ты займешься ею тогда?       — Я? — икнул Накаджима. Дазай упивался растерянностью Ацуши. Однако, от неё и следа не осталось за долю секунды. Расстегнув свою чёрную куртку с меховым воротом, он бросил её на ближайшее кресло. Стянул с босса фартук и принялся рыться в холодильнике.       Наблюдать за готовящим пусть и простые блюда Ацуши можно было вечно. Дазай сидел на столешнице, болтая ногами. Эта сцена была до ужаса ему знакома, от неё проходили мурашки мелкой дрожью по всему телу. Неприятно скручивало в животе. Ощущение, будто его ошарашили ведром холодной воды.       — Только не карри, — молил Дазай Оду, что уже отварил рис.       На плите кипела турка с кофе, шипя и рыча стекая по стенкам. Ода поздно спохватился за неё, половина содержимого утекла на плиту. Дазай лишь злобно расхохотался от этой картины.       — Мог бы и сказать, — цокнул Одасаку, разливая остатки по чашкам.       — Тогда не было бы интересно, — утирал слезинки в уголках глаз. — И всё-таки, что ты готовишь?       — Тамагояки, Дазай-сан, — ответил Ацуши, возясь с квадратной сковородкой. — Сейчас, конечно, не утро. Но и тяжёлой пищей питаться на ночь не стоит.       Дазай глупо моргал. Перед глазами всё рябило, что голова разболелась. Почему Ацуши готовил на его кухне, в его фартуке? Что за место то было, вообще? Он должно быть побледнел, раз Накаджима подорвался со своего места у плиты.       — Дазай-сан, вам плохо? — он держал его за плечи. Осаму неуверенно глядел на его руки. Когда потерялась грань, где подчинённый так непринужденно касался его?       — Да, — сухо ответил Осаму, слезая со столешницы. Он побрёл к своему рабочему месту, разглядывать отчеты и документы.       За вечер он даже не поблагодарил Ацуши за ужин, лишь молча махнул ему в сторону двери. Тот в свою очередь понял указания без пояснений. Внутри неприятно щемило от столь холодного отношения к себе: в миг солнце сменилось луной. За днём приходила ночь. Вечный круговорот, подобный приливам и отливам. Ацуши стоял то по щиколотку, то по колено в воде.       Он бы рвался в самое сердце моря, но было безумно страшно от скрывающихся в омуте мыслей и чувств. Неясный восторг от внимания попечителя и наставника, сменяющийся злобой к его жестокости. Был бы он псом, Ацуши безукоризненно и радостно вилял бы ему хвостом. Однако ж он из семьи кошачьих, имел в себе гордость не падать так низко.

***

      Было забавно от щиплющей боли на руках, от стекающей по пальцем жизни. Мутным туманом растворялась кровь в воде. Лежи себе и жди сладостной неги. Это было подобно тому чуткому дню в старой потресканной ванне. Лежа в ржавой воде ожидать холодной смерти.       Перед глазами расстилался светлый чудный потолок с едва заметными узорами от трещин. Плясали и блуждали мыльные круги. Однако сейчас он ждал, что может кто-нибудь придёт, как в прошлый раз. Вытащит его из долго сна. И может взаправду чудо случится, очнётся в том милом мире?       Вода убегала сквозь пальцы, плескалась от бортика к бортику. Ноги немели, неприятно пощипывая. В душе до ужаса было погано: тяжёлым грузом свисал день, неделя, месяц, год, вся жизнь. Выронило сердце под ноги к нему. Было бы что там растоптать?       Мысли блуждали от Оды до неотложных обязанностей. Извечный вопрос: почему же я не заслужил любви? Почему меня одолевает тоска и грусть? Я что-то не так делаю, даже зная свое будущее, будущее других людей. И ведь нашёл-таки Ацуши, почему не было щемящего чувства в груди, радости от общения с ним. Блеклая копия того юноши из сна.       И быть может час ожидания был бессмыслен. Кто такой он для Оды? Страшный враг, сумасшедший незнакомец, горячо любимый фанат творчества, что не явился на этот короткий свет. Глаза закрывались от усталой тяжести, сон подзывал к себе.       Под водой было тихо. Вода забилась в глотку, горло горело, а в рот забилась мягкая, но противная на вкус вода. Его выдернули из мирной тишины чьи-то руки. Он не разглядел своего спасителя. Миг был до стучащей боли на висках знакомым. В голове текла вода. Дазай видел очертания излюбленного лица: тёмные волосы, щетина. Однако не глаза.       Рефлекторно от горького желания впился, как казалось в бреду, в родные губы, потресканные, сухие. Смазанный, пролетевший мило поцелуй нарисовался радостной улыбкой на лице Осаму.       Ацуши растерялся. Сердце грохнуло, когда он завидел тело в кровавой ванной под водой. Совсем биться оно перестало, когда мертвецки вцепившийся за него Дазай поцеловал его. В голове был сумбур, неясный и сбивший его с хода действий: спасти босса.       Беседу об этом он оставит на никогда. Дазай был нездоров умом, Ацуши знал это, то есть видел и замечал. В беседах с ним, он обращался к нему как к другому человеку, чьё имя было Одасаку. Накаджиме, впрочем, дела не было, пока эта одержимость не начала и его сводить с ума от распирающий тоски.       Обработав раны до прихода врача, Ацуши ждал, сидя на углу кровати. Мокрые следы поцелуя призраком рисовались на губах. Рефлекторно ему хотелось стереть их, но сколько бы не елозил рукавом водолазки след не уходил, сгущался и будто краснел ярко-алой помадой. Чувства внутри тяготили и царапали рёбра остро заточенными когтями.       Он ли был тем человеком, которому был адресован поцелуй в мертвенном бреду босса? Вновь обознался. Неправильно… Было неправильно.

***

      Приют, что покинул Ацуши несколько лет назад, казался ему небольшим кукольным домиком, что оставили рядом с мусорными баками: тусклый, потресканный. Живность далёких дней совсем иссохла, коряво торчала из земли. Мощёная дорожка разбилась, срастаясь островами в мусоре. Колодец, где набиралась вода, пересох, ржавое и мятое ведро лежало умершим от обезвоживания где-то у обрушившихся камней.       Пустые серые коридоры — тусклая киноплёнка детских воспоминаний. Что-то под кожей зудело от пролетающих мимо взора травм. Здесь, у дверей ему выбили зуб. В комнате наказаний двери едва держались на петлях: сырое и сизое помещение со следами когтей на стенах. Чуть дальше кладовая, где Ацуши прятался от наказания и подворовывал еду от голода.       Приют был одним лишь местом адской боли. Пролитые в детстве слёзы заполнили бы до потолка редкие комнаты. Накаджима шаг за шагом приходил лишь в сильнейшее бешенство, желание разорвать, сжечь. Дьяволом за ним следовал Дазай, который уж совсем притих, словно призрак, блуждающий за Ацуши.       Он не желал возвращаться в эти места, даже ради сладостной, как ему казалось, мести. Какие-то раны не стоит бередить, отпустить и забыть вовсе. Однако то было желанием босса.       Потерянный между старыми воспоминаниями и желанием своего спасителя, он шёл осторожно, как в тумане. Дойдя до кабинета директора, Ацуши распахнул дверь.       Животный страх перед обидчиком застыл в его жилах. Он замер на проходе. Его учили не бояться, смотреть страху в глаза. Но сейчас в нём бился обиженный и недолюбленный ребёнок. Холодная рука Дазая коснулась его спины, подталкивая его вперёд на решительный шаг.       Директор стоял в глубине светлого кабинета, сложив руки на груди. Он глядел прямо на юношу, что стал старше, крепче. Несмотря на ужас в глазах, лицо его не дрогнуло. Наоборот, с каждой секундой искажалось в маске отвращения и злобы.       — Ты поздно явился, номер семьсот восемнадцать, — сказал он.       Ацуши был насторожен ожидавшим его директором. Не козни ли то дьявола за спиной? Ведь Дазай так рьяно хотел этой встречи спустя годы в попечении.       Пустой надменный взгляд воззрился на него свысока, подобно вечно наблюдающему оку.       — Я тебе не семьсот восемнадцатый, — отрезал Ацуши       — Что ж, на свой выпускной ты всё же успел, — сказал он с таким лицом, словно видел его насквозь.       — Выпускной?       Железная дверь за Ацуши захлопнулась. Дазай куда-то исчез. Раздался щелчок замка. Накаджима растерялся, схватившись за ручку. Он её толкал, пытался разорвать её силой тигра. Однако дверь не давалась.       Раздалась сирена, от которой в груди застыло сердце, вспомнились обеды. В ушах звенело. Наблюдая за сотнями смертей, Ацуши не свыкся с безумной опасностью, что сопровождала его жизнь в мафии. Дазай говорил, что он не готов. И босс был прав. Ему рвалось следовать за старшим братом Чуей, быть достойным похвалы и любви Осаму. Но сейчас его сковали паника и страх.       Не с ними ли его учил бороться босс, на глупых и бессмысленных занятиях? Боль — часть жизни. И её нужно либо притупить, либо излечить. И время для этого пришло.       — Что, нахлынули воспоминания? — сказал директор, высокомерно глядя на него. — Это звук порядка. Звук, оповещающий вас о том, что существуют правила.       — Это верно, — ответил Ацуши, оглянувшись на мужчину. — В этом приюте нет часов. Только по сирене мы определяли, что нам надо делать. Это звук, который управлял нами. А им управлял единственный человек в приюте, имевший часы. То есть — ты.       На стене висели янтарные механические часы, подобно божественной реликвии. Время имело особенное значение в тюремных стенах приюта.       — Наличие часов доказывает, что человек имеет право распоряжаться своим временем по собственной воле, — в сотый раз проговорил он заученную фразу. — На самом деле…       — На самом деле, таким как ты, не нужны часы, чтобы распоряжаться и поучать, — закончил Ацуши за него. — Ты говорил это, когда запретил всем воспитанникам иметь часы. Помню, один из старших детей как-то купил часы на свои деньги. Ты выгнал его после того, как избил до полусмерти.       — Да, такое было. Но ты-то был не настолько глуп, семьсот восемнадцатый. Ты был послушным мальчиком, — с этими словами директор взял со стола деревянную небольшую белую коробку.       — Что это? — тело дрожало, но голос был чётким.       — Как что? — будничным тоном ответил директор. — Твоё выпускное свидетельство.       В коробке медленно тикали то ли часы, то ли взрывное устройство — вот, что уловил тигриный слух. Дрожь пропала с тиком, во втором случае даже можно было ожидать нечто подобное от столь жестокого воспитателя. Годами не гнушался измываться над детьми ради глупого урока. Каков шанс выпал избавиться от самого проблемного?       Между страхом и безразличием была пропасть, в которую легко рухнуть. Однако узкая тропинка через боль неслась над пучиной. Всегда можно уничтожать, что вызывает в тебе страх.       В груди безумно билось сердце, хотелось зажмуриться от болезненно сжимающихся лёгких. Директор надвигался нарочито жутко и медленно. Словно до конца держал возведенный образ в глазах воспитанников.       Директорская спесь выводила его постепенно из себя. Как нечто ничтожное могло вести себя подобным образом перед ликом смерти? Зубы неприятно скрипели.       — Помнишь ли ты мои уроки? — спросил директор, подойдя ещё ближе. — Жизнь того, кто никого не спас, не имеет никакой ценности.       — Прекрати, — рука Ацуши сама занеслась перед ним. Это был предупреждающий удар, пришедший по воздуху.       — Сегодня твоё обучение окончено.       — Перестань!       Раздался чавкающий звук, кровь хлестнула на его лицо. Когти разорвали живот директора. Прошла приятная дрожь по телу, и он вновь нанёс удар. Опустошенный рвал тело мужчины, захлёбываясь слезами.       Где то облегчение, что он должен был испытать от смерти обидчика? Был лишь гнев к самому себе, не более. Лужа крови, в которой он залип, растекалась по молочному кафелю. Он рухнул в ту грань, от которой его держали годами на красной нитке.       — Молодец, — холодные объятия Дазая и нежный голос. Он лизнул кровь на щеке, оставив сухой поцелуй. Путь к сердцу усеян трупами. — С днём рождения, Ацуши-чан!

***

      Ничего более на душе не проходило: ни смятения, ни страха, ни любви. Все то, что было вокруг, было фарсом, театральной постановкой. Кровь ручьями лилась по рукам, меж пальцев. Ацуши знал на вкус её: солоноватая, металлическая, мерзкая. Её резковатый запах сопровождал его всюду. Словно подношение он складывал трупы перед богом.       Дазай был и рад глядеть, как после очередного задания весь перепачканный в крови юноша еле волочил ноги в его кабинет. Ацуши был всегда расстроен тому, что дальше лифта с мёртвым телом не пускали. А так похвастаться хотелось боссу. Животными повадками казалась странная привычка, что сложила в нём первое убийство. По сей день никакого удовольствия от бессмысленных смертей во благо мафии, во благо её босса. Простое проявление жестокости в защиту своих границ, своего ареала.       Зато как его обнимал босс: тепло и нежно. Гладил его каждый раз после задания. У дневного Дазая было совсем иное поведение, совсем иной голос. То было блаженство подставляться под мимолетные поцелуи и касания. Быть обласканным всем его существом. Да было ли какое-то дело, что окликал он Ацуши на совсем другое незнакомое, но приевшееся имя? Накаджима привык, лишь бы босс был столь слащав в проявлении заботы.       Однако был и ночной Дазай: хладный и мрачный. Ему никогда не хватало ни времени, ни дела до Ацуши. Подобно коту он мог нести десятки мёртвых мышей ему под нос, но тот не пожалуется на трупный смрад, что окутает его кабинет. Осаму сухо отдаёт поручение и молча отвернётся к пустой стене. Такого Дазая хотелось добиться больше всего. Загнать в угол, довести до исступления, получить признание.       Навязчивой идей его не покидали порочные желания, что были плодом дазаевого воспитания. Так, он, быть может, оправдывался. Никого, кроме Дазая Осаму, у него не было. Ничего другого Ацуши и не желал. Не искал себе отношений среди сослуживцев. Даже «старший брат» Чуя в презренно замечал:       — Говорил же, из Дазая опекун такой же, как из меня пловец, — цокал он все себе под нос.       Между Дазаями разницу видел лишь он. К такой незаурядной мысли пришёл Ацуши. Однако ж дневного Осаму совершенно не хотелось обижать, чего нельзя было сказать о ночном.       В безлунную ночь шквалом шёл проливной дождь, стуча по окнам в кабинете Дазая. Свет тускло горел на столе. Он разглядывал довольным котом папку, что сумел собрать на нынешнего Оду: работает в Вооружённом Детективном Агентстве; присматривает за сиротами; часто заказывает карри в забегаловке по соседству с домом для детей; пишет роман. Последнее он дописал сам от руки.       Ацуши явился к нему весь мокрый и недовольным. Это забавляло Дазая, словно перед ним какой-то ободранный, облезлый кот. Накаджима убрал упавшую челку назад, и молча стоял перед его столом уже несколько минут, в ожидании когда босс отвлечётся на него.       — Дазай-сан, — наконец он подал голос. Холод пробирал до дрожи, он едва не стучал зубами от озноба. Хотелось скинуть тяжёлую куртку, но неявный страх перед трезвым Дазаем его пугал.       — Ты все ещё здесь? — безразлично заметил Осаму.       — Прикинь, — несколько резко ответил Ацуши. — Не я ведь себя отправил на задание под осенний дождь. В противном случае, отчёта мне и подавать не пришлось.       — У тигрёнка голос прорезался?! Удивительное дело, однако, — его взгляд блуждал по прочитанным десятки, а то и сотни раз, страницам дела. За вечер Дазай даже мельком не взглянул на Ацуши.       «Отличная возможность», — отозвался внутренним голосом тигр. Животная интуиция была на редкость лучше человеческой у Ацуши. Он давно примирился со зверем внутри себя, давая ему волю на изложение мыслей и действий. Так Накаджима жил в мире со своей способностью.       Он снял дурацкую куртку с меховым воротом, что упала тяжёлым грузом на красный ковёр. И даже это не привлекло внимание босса. Положив руки на стол, Ацуши наклонил голову, вглядываясь в лицо Дазая: мрачное и блёклое. Открытый глаз бешено бегал по строчкам текста, едва ли моргая, другой был вечно скрыт бинтами. Ему всегда хотелось узнать, что с ним не так? Может его там нет, или Дазай слеп на один глаз. Накаджима рефлекторно потянулся к повязке, наконец-то, получив заветное внимание Осаму.       — Многого хочешь, Ацуши, — схватил он его за руку.       — Нет, всего лишь вас, Дазай-сан, — томно ответил Накаджима.       Он потянулся к Осаму, налегая на стол между ними, закрывая открытую папку собой. Сухие потрескавшиеся губы коснулись губ Дазая. Воспользовавшись растерянностью и озадаченность босса, Ацуши углубил поцелуй, скользнув языком в рот. Осаму не сопротивлялся инициативе Накаджимы, что до боли раскусывал нижнюю губу в пылу страсти.       В конце концов, юноше пришлось перебраться через стол, сесть на колени Дазая. Опьянённый поцелуями очень скоро отрезвился, осознав происходящее. Здравость ударила неожиданным холодным дождём. Осаму пытался скинуть с себя Ацуши, однако получил шлепок по рукам, когда тот схватился за его бедра.       — Моя очередь, — грозно взглянул Ацуши, сверкая жёлтыми глазами. — Позаботиться о вас.       Воздух сперло от тона Накаджимы, Осаму позабыл как дышать. В груди все сжалось и начало гореть. Изящные пальцы Ацуши развязали галстук и припустили бинты на шее, чтобы впиться зубами в тонкую бледную кожу. Дазай прошипел и тяжело выдохнул. Щёки налились румянцем, уши вспыхнули пламенем. Становилось тесно и душно в своём теле.       Руки блуждали по худому телу: исследовали каждый его сантиметр; сжимались на талии; дразнили пах. Дазай дышал часто и прерывисто, поджимая и закусывая губы. Прохладой отдавали мокрые дорожки поцелуев на внутренней стороне бедра. Ноги подрагивали и немели лишь от жадного и похотливого взгляда Ацуши. Он брал несколько неумело, но глубоко, не сводя взгляда с растрепанного Осаму, с лица которого давно слетела повязка, закрывавшая глаз. Туманный, смущённый и потерянный взгляд сполна удовлетворял Накаджиму.       Дазай стенал, закусывая губу до крови. Он простонал имя Ацуши, изливаясь в него. Накаджима довольно проурчал, глотая белесую жидкость и подтирая её с уголков сытой улыбки. Стоило раз потянутся руке Дазая к волосам Ацуши, он бил по ней, не разрешая касаться себя. Осаму был послушен и складен понять правила этой игры.       Присев на край стола, пригляделся к рассыпающемуся Осаму, что обмяк на своём кресле и смотрел на юношу в бледной пелене. Теперь он _принадлежал_ Накаджиме. Картина сегодняшнего вечера писалась лишь для его глаз.       Дождь продолжал стучать по окнам, завывал осенний ветер. В кромешной ночной тьме проглядывался отсвет уличных фонарей, теряясь в тумане.

***

      — Наших Чёрных Ящериц избила кучка эсперов из Вооружённого Детективного Агентства, — заключил в раздражении Чуя. Он напряженно шагал вдоль кабинета. — Они ж буквально объявляют нам войну, Дазай.       — С чего вы это взяли, Чуя-сан? — спросил вместо него Ацуши, вернувшийся с отчётом с задания.       — А с хера они вообще разнюхивали что-то у наших доков? — оперся Чуя на стену. — Ты чё-нибудь скажешь уже, Дазай. Чё за тебя мелкий отвечает?       — Отличная возможность встретиться с Одой, — прошептал себе под нос Дазай, глядя куда-то в пустоту.       — Да вашу ж мать. Опять обкололся, что ли? И почему мафия все ещё не развалились? — щёлкал перед носом Дазая Накахара. — Эй, малец, знаешь кто такой этот Ода?       Ацуши лишь пожал плечами. Пожалуй, секрет личности Оды Сакуноске должен был оставаться между Дазаем и им. Сегодняшняя беседа не принесла бы никаких плодов. Осаму давно в забытье, а стычка с Агентством лишь складная на руку босса случайность, подводящая его к призрачному образу, что засел в его голове.       — Приведи-ка его в порядок, Ацу-тян. Нам ещё встречу с исполнителями проводить, — тяжело вздохнул Чуя, оставляя их наедине.       — Принести тебе карри, Осаму? — Ацуши подошёл к креслу босса.       — Было бы чудно, — несколько оживился Дазай. — Такой как у Одасаку, только.       — Конечно, — чмокнул в щеку его Ацуши, а Осаму и рад подставляться под поцелую Накаджимы.