В другой раз, как наступит утро

Мерлин никогда бы и не подумала, что неделя без Его Величества в Камелоте пролетит незаметно. Но это так: казалось, будто чиновники, разгребавшие государственные дела, иностранные послы, и даже самый последний крестьянин отложил все свои очень важные проблемы на потом из некой деликатности, проявленной влюблённому сердцу. Так что, не считая проекта самой Мерлин по разведению рыб, проблем в Камелоте не наблюдалось. Королевство покорно ждало своего господина, потерявшего голову от пусть и противоречивой с точки зрения слухов, но при том всё же красивой Гвиневры. Мерлин наведывалась к влюблённому идиоту ещё пару раз, но затем, поняв, что всё вроде бы идёт как надо, махнула рукой. В последний раз Артур негодующе шикал на неё из-за кустов, собственно, как ещё и два предыдущих раза, от чего волшебница почувствовала себя старой ворчливой бабкой, которая зачем-то портит жизнь внуку, а потому, учитывая, что горький осадок ничем не смывался, заняла себя так, как умела всегда: работой. Крестьяне, хоть и со скрипом, но поддержали её идею по разведению рыб, и действительно пошли туда работать, как всё на самом деле оказалось просто, пусть и спортивный интерес от ловли таких рыб не то чтобы сильно присутствовал. Решив, что со спортивным интересом она разберётся потом, дочь Белиаруина занялась ещё одним немаловажным проектом, пусть и не игравшим особой роли для королевства: воспитанием Ифау. За это время шустрый зверолюд уже успел проштудировать книгу вдоль и поперёк, пусть и не без помощи Мерлин, и теперь в его комнате наблюдалось несколько томиков рыцарских романов, которые тот хоть и со скрипом, но действительно пытался читать. Дочь Белиаруина лишь усмехнулась, увидев закладку, разорванную на четыре части и разместившуюся в четырёх разных книгах: усидчивости ему всё же не хватало. Даже если и хватало, Ифау, уже понявший, что из букв складываются слова, вычитывал самое интересное, например, захватывающие турниры, а то, что понуднее откладывал на потом. Мальчишка и есть мальчишка, что с него взять. С друзьями у него тоже наладилось, а потому Мерлин в итоге сняла ограничивающие чары, поняв, что полукровка уже осознал, насколько он сильнее обычного человека. Проблем было всего-ничего, но особенным камнем преткновения стали когти. – Знай вот что, – Мускари, с которым Мерлин встретилась через пару дней после отъезда Артура из Камелота, был непреклонен, – У нас, зверолюдов, есть определённый свод правил, нарушая которые мы становимся равно что звери. Не ходить на четвереньках, не пить воду языком и не точить когти об стволы деревьев – основные из них. Пока он маленький, Ифау мог всё это делать, в конце концов, и анатомия позволяла, но теперь вот, – снова зайдя в свою по-звериному вонючую обитель, антропоморфный лис вернулся снова, подавая Мерлин напильник, – Мы стачиваем когти этим, ножницами стричь не получается, наверное, у него тем более не получится, поскольку он лев, и форма далека от лисьих. Поэтому пусть привыкает, я знаю, что это неприятно, но это необходимо. Мерлин с немалой долей сомнения взглянула на напильник, проржавевший в паре мест, который более всего напомнил ей некое орудие пытки из подземелья: – Ты уверен? – Мы народ простой, обходимся тем, что можем найти, – Мускари развёл руки так, будто Мерлин лично уничтожила пару сотен его сородичей, а теперь пришла жаловаться на жизнь, – К тому же, со львами, тем более, с полукровками-львами, я всё же не сталкивался, быть может, ты изобретёшь что-то гораздо лучше. Увидев, как и Ифау скривился от созерцания выданного Мускари предмета, Мерлин поняла, что изобретать придётся, и быстро. Несмотря на негодование подростка, точильное дерево всё же было убрано, и раньше, чем тот присмотрел себе балясины в качестве возможного место для вострения когтей, дочь Белиаруина изобрела изящную пилку, распределив на ней алмазную пыль. И ещё пару минут любовалась на то, как лицо отрока, до этого скептическое, если не презрительное, вытягивается в восторженное. И было от чего: вещичка, украшенное яшмой, выглядело как произведение искусства. – Если ты собираешься остаться при дворе, тебе, как истинному рыцарю, надлежит ухаживать за собой, – нещадно играя на чувстве взрослости, заговорила Мерлин, держа перед ним пилку, – И это будет инструментом для твоего ежедневного туалета. Я сделала всё возможное, чтобы тебе было комфортно. Попробуй, мне кажется, не должно быть неприятно. Только не так, как ты делал с деревом, держи в одной руке, и води одним когтем по пилке из стороны в сторону, пока не сточишь так, как надо. – Мне надо острые, – заговорил он, а затем взглянул на волшебницу исподлобья, – Но больше, кроме меня, острые никому не нужны, верно? Мерлин задумалась. В отличие от Мускари и прочих лис-зверолюдов, которым когти и правда были без надобности – лисы они лисы есть, это скорее инструмент для копания, нежели для атаки – вполне возможно, для Ифау полное стачивание когтей означало некое напряжение для его Природы, а потому пришлось придумать что-то другое. – Давай ты сточишь острые края так, чтобы за них не цепляться, но не полностью соскребёшь, не до пеньков, – снова заговорила дочь Белиаруина, –Позволишь? Взяв ладонь Ифау в собственную, она, поводив пилкой и оставшись довольна результатом, показала коготь и мальчику: – Вот. Тебе вот так комфортно? – Наверное, – Ифау как раз перешёл в тот возраст, когда однозначное «да» или «нет» означало бы полную капитуляцию, однако всё равно кивнул. – Тогда делай так, на том и порешим, и каждый раз, когда захочешь поточиться об дерево, бери в руки пилку, – убедившись, что всё получается как нельзя лучше, Мерлин осторожно похлопала его по плечу. – А ведь они могут мне пригодиться, – закончив со всеми когтями, полукровка шуточно встал в боевую стойку, – Вдруг на Камелот нападут? – Именно поэтому немного я тебе всё же оставила, – кивнула Мерлин, улыбнувшись этому боевому настрою. Вроде бы и времени прошло всего-ничего, а и Ифау рос не по дням, а по часам. Он раздался в плечах, и Мерлин, интереса ради отметившая его рост на косяке двери, через пару дней позвала мальчика туда снова, и удивилась, заметив, что метка переместилась на добрые сантиметр. Это у него так от кормёжки, или смешение крови устраивает танцы? Наверняка волшебница не знала, но точно была уверена в том, что нужно держать ухо востро: звериные импульсы всё же значительной степени руководили мальчишкой, и упускать его из виду было нельзя. Мало того, как ей показалось, стали заметны некоторые черты Эсканора. Ближе к полудню Ифау становился на редкость упрямым и несговорчивым, зато ночью был ни дать ни взять масло, такой покорный, словно телёнок, которого можно обвязать верёвкой и вести туда, куда пожелаешь. А ещё Мерлин выбила из колеи другая ситуация: мальчик проявил склонность к рисованию. – Я хочу попробовать, – сказал он один из вечеров, когда дочь Белиаруина, несколько уставшая от алхимических экспериментов, всё ещё продолжала штудировать один из гримуаров, который постоянно откладывала на потом из-за на редкость нудного изложения. – «Попробовать»? – встрепенулась чародейка, думая, что речь идёт о магии, но мальчишка показал пальцем куда-то в сторону: – Ну, это… Что на стенах висит. – Гобелены? – не поняла Мерлин, но когтистая лапа замахала в воздухе: – Нет, не они... Портреты, наверное. Нет, не то. Рисунки. – А, что ж, – вспомнив разговор с Мускари о том, что зверолюдам обязательно нужно тренировать мелкую моторику, Мерлин покинула насиженное место и вернулась к отроку, держа в руках стопку бумаги, карандаш и уголь, – Холст не предлагаю, ещё рановато, но как потренируешься, обязательно найду, если понравится. Для начала вот. Ещё могу дать сепию, или охру для цвета. – Спасибо, – вопреки её ожиданиям оставшийся доволен тем, что ему выдали, Ифау расположился прямо на полу, уверенно водя рукой по листу бумаги. Такое чувство, что он рисовал что-то, что уже виде. Мерлин уже знала, что ему нравятся лошади, и была уверена, что увидит целый табун этих животных, но в итоге её глазам предстало нечто совершенно неожиданное. – Это мне сегодня приснилось, – со всей серьёзностью заявил Ифау, протягивая ей исчерченные лист бумаги. – А как держать? – Мерлин повертела листок и так, и эдак, но затем, обнаружив чётко обведённые края нескольких секторов, буквально похолодела изнутри. Пусть вкривь и вкось, но отрок изобразил подобие витража, и вряд ли бы дочь Белиаруина удивилась, однако этот рисунок был ей знаком. Он не размещался в окрестностях Камелота, мало того, такой витраж существовал исключительно в воображении художника, решившего оформить бутылку эля. Яблоки и стрекозы, будто собранные из осколков – они встречали такой логотип лишь однажды, путешествуя в составе Семи смертных грехов, и Эсканор, всегда увлекавшийся выпивкой в виду выполняемой в «Шляпе кабана» роли, обратил внимание на эксклюзивную этикетку в коллекции Бана. И вот... – Где ты её видел? – совершенно сбитая с толку, переспросила Мерлин. – Во сне, – тон у Ифау был недовольным, как у ребёнка, которые обнаруживает, что его всё это время не слушали. – Нет, не то, – Мерлин со всей бережностью вернула рисунок обратно, – Я имею в виду, быть может, ты видел это при дворе, и поэтому тебе это приснилось? Я просто уверена, что это копия чего-то другого. – Не видел, – паренёк сдвинул брови, действительно задумавшись, а затем снова взглянул на неё, – А что? – Да так, – окончательно отложив гримуар в сторону, хмыкнула Мерлин, – Мне кажется, у меня появились вопросы к Гаутеру. Подожди меня здесь, я скоро вернусь. Увы, к огорчению дочери Белиаруина, найти странника в месте, где он обосновался, уже не представилось никакой возможности: хозяйка постоялого двора сказала, что «приятный на лицо господин» ушёл восвояси день назад. Пусть его и не было на месте, Мерлин не ощутила совершенно никакой вины, обвинив старого брата по оружию заочно. Если Гаутер и мог что-то сотворить с памятью Ифау, то непременно сделал это, ему только дай, А если к стенке прижать, начнёт сказки рассказывать, мол, так оно «правильно». Не Гаутеру судить, правильно или неправильно, и раз человек забыл, это его право, по крайней мере, так думалось Мерлин. Неудивительно, что, вернувшись, она устроила отроку допрос с пристрастием, но встретила лишь изумлённо выпученные глаза: – Сэр Гаутер? Нет, мы просто обсуждали книги. Услышав это, дочь Белиаруина лишь глубоко вздохнула. Разумеется, если этот негодяй загипнотизировал мальчишку, то его невольная жертва точно ничего не помнит. Сама идиотка, что спросила. – А ещё что-нибудь, было она, но в итоге махнула головой. Если спросить, не начали ли мерещиться мальчишке ещё какие-то затейливые сны, она лишь подстегнёт ту, прошлую жизнь, всплывающую в его памяти. И потом этот снежный ком будет уже не остановить. – Я так и знал, что рисую плохо, – ближе к вечеру Ифау более всего напоминал аналогичного Эсканора, робкого и застенчивого, неуверенного в себе. – Нет, это не так, рисунок чудесный, и я думаю, что тебе нужно продолжить тренироваться, – подойдя к столу и отодвинув добрую половину собственных банок и склянок, Мерлин положила туда ещё листов бумаги и выделила отроку карандашницу, – Я раздобуду для тебя восковые мелки, раз уж тебе и правда нравится рисовать, нужно попробовать много всего разного и найти то, что тебе понравится. Что бы ты хотел рисовать? – Не знаю, – несколько иначе взглянув на изображение из своего сна, даже улыбнулся Ифау, – Животных, растения... А ещё, наверное, я бы хотел попробовать нарисовать тебя. Мерлин как наяву почувствовала, что эта робкая отроческая улыбка превращается в нож, впивающийся в её собственное сердце. Со времени появления Эсканора в Семи смертных грехах его поэтические упражнения целиком и полностью сосредоточились на Мерлин, и, как дочь Белиаруина понимала сейчас, стали для него началом конца. – Но рисовать людей сложно, как мне кажется, – снова заговорил Ифау, не заметивший перемены в настроении своей наставницы, – Мне нужно потренироваться. Правильно? Я Джека попрошу, он немножко умеет рисовать, расскажет мне, что к чему. – Отличная идея, заодно вам будет, о чём с ним ещё поговорить, а не только носиться по лугу как умалишённые, – кивнула Мерлин, и снова увидела, как брови полукровки сходятся на переносице: – И вовсе не как умалишённые! Мы изображаем битвы прошлого! Это сложно, между прочим! – Всё, всё, я не критикую, – решив, что вопрос улажен, Мерлин снова расположилась в кресле, хотя уже понимала, что читать гримуар ей точно не хочется. – Мерлин, – он уселся рядом с её креслом, упирая голову об подлокотник и смотря на волшебницу снизу-вверх, – А ты никогда не жалела о том, что не играла в детстве? – Сложно жалеть о том, чего у тебя никогда не было, но, наверное, нет, – дочь Белиаруина и сама не знала, зачем рассказала ему некоторые детали из собственного прошлого, но, как говорится, сказанного не воротишь, – В конце концов, книги всегда нравились мне больше людей. – И больше меня? Передумав перелистнуть страницу, Мерлин снова посмотрела на эти жёлтые глаза. Уже такой большой, а иногда хочет простой нежности, словно малыш. – Разве же можно такое сравнивать? Книги это книги, а люди – это люди. – Всё равно, – упрямо занудел полукровка, не давая уткнуться в книгу снова, – Между этой ерундой и мной – кого бы выбрала ты? – По чести сказать, этот гримуар такой нудный, что его впору использовать для растопки, но я приучена, это же книги, даже если они кажутся мне плохими, – окончательно захлопнув том и отложив его в сторону, Мерлин подвинулась, призывая мальчика сесть рядом, а сама вооружилась гребнем, дабы расчесать копну непослушных, более похожих на гриву волос. Тот с радостью забрался к ней, подставляя голову. Эта процедура нравилась Ифау далеко не всегда, но он ценил моменты уединения совсем как представитель больших кошачьих, ведь недаром же они живут семьями и периодически вылизывают друг друга, укрепляя социальные связи. – Значит, всё же я? – не упустил случая промурлыкать отрок, когда Мерлин принялась превращать непокорные кудряшки в какую-никакую, но систему. – Если мы сравниваем именно с этим гримуаром, то ты определённо в выигрыше. – А остальные? – снова принялся выпытывать он, но получил лёгонький тычок гребнем по макушке: – Сиди смирно, не ёрзай. – Вот я, – спустя некоторое время снова заговорил Ифау, – Выбрал бы тебя, даже если бы мне предложили целую стопку рыцарских романов, от пола до потолка. – Даже если бы там были описаны сцены битв, превосходившие всё то, что ты когда-либо читал? – удивлённо переспросила Мерлин, поневоле включаясь в эту диковинную игру. – Да, – судя по жесту, мальчишка даже боевито скрестил руки на груди, – Хоть какие. Если я стану рыцарем, я и сам смогу поучаствовать в битвах, так что невелика потеря. – А ты уже решил быть рыцарем? – на всякий случай уточнила дочь Бедиаруина, увидев, как дёргаются эти плечи, уже приобретавшие вполне себе взрослый трапециевидный силуэт. – Я ещё думаю, – протянул он, а затем оглянулся на волшебницу через плечо, – Но я всё равно выбираю тебя. Ты замечательная. – Это же откуда такая уверенность? – Я так чувствую, – Ифау облокотился назад, прижимаясь к ней, и Мерлин не стала возражать, тоже приобняв мальчика свободной рукой и продолжая укладывать уже не волосы на затылке, а те, что обрамляли этот упрямый полузвериный лоб. – Выходит, прожить лучше, чем прочесть? – зачем-то уточнила волшебница, наконец откладывая гребень в сторону и вдыхая запах полукровки, сложную смесь мускуса дикого животного, аромата скошенных трав и цветочной пыльцы, с небольшой ноткой кислого хлеба, столь характерного для растущих отроков. – Мне кажется, что так, – из горла полукровки вырвалось то, что Мерлин уже давно распознала как мурлыканье, пусть и гораздо более грубое, чем таковое у кошек, но свидетельствовавшее о явном довольстве, – А ты как думаешь? – Я… – перед глазами пронеслись тысячелетия надежд, связанных с Мелиодасом, миллионы строчек книг, в которых возлюбленные обретали свой счастливый конец, и, чуть подумав, Мерлин заявила, – Должно быть, я того же мнения, что и ты. В книгах происходит много всякого, такого, что может с тобой не случиться, но некоторые вещи хороши именно в реальности.