Разные

      Он называл её куклой.       Субин — дочь личного секретаря его отца, хрупкое создание, сплетённое из контрастов. Белая-белая чистая кожа, тонкая до прозрачности. Чёрные волосы, в которых терялись любые лучи света. Нежный музыкальный голосок, рассыпающийся колокольчиками, когда ей доводилось отвечать в классе. Молчаливость, не позволявшая губам даже улыбаться, тяжёлой печатью сковавшая их. Огромные карие глаза, опушённые длинными ресницами, и постоянно спрятанный взгляд. Гибкая фигура танцовщицы и застывшая неестественно прямой спина…       Он всегда её замечал, как бы она не старалась быть тенью, следуя негласным правилам его дома.       Он потому только и знал, какого цвета глаза и каким выразительным бывал её взгляд, что подстерегал, выслеживал, провоцировал.       Он не любил её, точно. Но она жила в его доме, с его семьёй, его слугами. Ходила в ту же школу, в тот же класс. Аккуратная, тихая, красивая.       Он бы хотел, чтобы её не существовало. Чтобы не приходили в голову мысли, что её можно встретить в коридоре поздней ночью, если выйти из своей комнаты. Что можно «случайно» коснуться утром, садясь в автомобиль, который отвезёт их в школу. Что можно позвать по имени в школе, ведь они жили в его доме.       Она была в его жизни, и он хотел бы игнорировать этот факт. Не замечать ту, которую сложно заметить, если не знать, куда смотреть. Не подсматривать из окна, когда она брела по поручению его материи через двор по вымощенной дорожке к калитке для персонала.       Кукла.       Просто красивая кукла.       Так он уговаривал себя.              Ким Намджун отложил в сторону скрипку, которую мучил последние полтора часа. Одна из ссор родителей, что отец растит из сына свою точную копию — бездушную и бездуховную, чёрствую и равнодушную, закончилась победой матери. Намджун сам не понял, почему принял её сторону, когда его вдруг спросили, но почему-то идея часть занятий финансами заменить на уроки музыки или живописи ему понравилась. Он уверенно выбрал музыку.       Родителей это не примирило. Отец уступил, явно уверенный в своей правоте, а глаза матери слишком ярко пылали торжеством одержанной победы, чтобы будущие перемены в расписании Намджуна и правда сулили приятности.       Ах да! Секретарь отца, Ан Хёнсу, отец куклы, безмолвно взирал на борьбу за Намджуна, стоя за плечом отца. Секретарь вздёрнул бровь едва заметно, когда отец обратился к Намджуну с вопросом, на чём играть он будет учиться. Вздёрнутая бровь секретаря виновата в том, что Намджун вдруг вспомнил о Субин, вдруг передумал заниматься музыкой и тут же решил не отказываться, но наказать всех. Секретарь Ан виноват в том, что Намджун выбрал скрипку — самое хрупкое, лёгкое, изящно-трогательное и непонятное, что смог придумать.       Ким Намджун быстро освоил основы и выучил несколько простеньких мелодий. Трёх часов в неделю с учителем хватило, чтобы через месяц за ужином мать свысока смотрела на отца, упоминая театры, пьесы, концерты, оперу. Всё это было в её юности — ровно до замужества, и она верила, что природная утончённость позволила ей пленить сердце отца, тогда ещё только богатого наследника.       А затем часы с учителем урезали в два раза, но добавили часы на самостоятельную практику. Потому что прогресс Намджуна резко остановился на этих простеньких мелодиях, которые он исполнял воодушевлённо-душераздирающе. И это Намджуна устраивало. Инструмент пытки он с удовольствием таскал за собой везде, демонстрируя упорство и последовательность.       Впрочем, финансы давались ему играючи, потому скрипку у Намджуна не отбирали — главному она не мешала.       Скрипку Намджун откладывал сам. Когда видел, что больше некого пугать визгливой мелодией. Или когда Субин показывалась во дворе.       Субин возвращалась, выполнив очередное секретное поручение матери Намджуна. Окна всех комнат Намджуна выходили на задний двор, где происходило куда больше интересного, чем у парадного входа. А главное, от калитки для прислуги было довольно близко до автобусной остановки, а вот от парадного входа можно вообще не попасть на автобус. Это казалось Намджуну символичным: два разных мира, которые соприкасаются, пересекаясь в пространстве, и расходятся, хотя совсем разделиться не могут. И его дом — портал между мирами. В школу Субин ездила вместе с Намджуном, на машине с водителем, но по делам бегала через задний двор и калитку.       Хрупкий силуэт плавно продвигался по мощёной дорожке, старательно огибая раскидистые ветви кустов. Недавний дождь вымочил задний двор и всю растительность, но Субин шла без зонта и не выглядела промокшей.       Она прижимала к груди свёрток, явно оберегая его.       Скрипка окончательно отправилась в футляр. Намджун ждал, когда Субин вернётся в дом, чтобы исполнить свой репертуар с особым рвением. Чтобы снова попытаться уловить на её лице тень недовольства. Но свёрток переключил мысли Намджуна на иное.       Он поспешно спустился к чёрному входу, только в последнем коридоре притормозив и приняв расслабленный вид. Медлительная Субин ещё не добралась до двери, и Намджун снова скорректировал план.       Выскочив за дверь, он перехватил Субин у порога и утянул под дерево. Тонкое запястье холодило ему пальцы, но Субин даже не дёрнулась, когда он её схватил, и Намджун сжал хрупкие косточки сильнее.       В его ладони рука Субин казалась ещё тоньше и невесомее, будто веточка. Пальцы впивались в мягкую кожу, ощущая всё, что та скрывала. Намджун задержал дыхание, прислушиваясь к Субин. Пусть вздрогнет. Ойкнет от боли. Хоть что-нибудь.       Она даже глаз не подняла.       — Что это у тебя? — притягивая её за руку ближе к себе и второй касаясь свёртка, выдавил Намджун. Горло перехватывало от неуместного волнения. Наверняка мать посылала Субин в аптеку за «лекарством от нервов» или в магазин за сигаретами. Ничто из этого не интересовало Намджуна, его мать могла как угодно развлекаться, изображая страдания. Но Субин… Как можно быть настолько бесплотной?!        Намджун придвинулся ближе, навис над мелкой Субин. Она и правда как игрушечная, настолько миниатюрная.       Он недолго рассматривал кончик носа, единственный видимый ему сверху. Намджун отвёл чёрные волосы Субин за плечо, подхватил ладонью щёку, мягко поднял её лицо, всмотрелся в знакомые черты вблизи. Субин в самом деле красива, ему не чудилось из-за извращённой игры гормонов.       Чуть погладив большим пальцем по щеке, Намджун дунул на губы Субин.       — Так что ты притащила в мой дом?       Собственный хриплый голос царапнул слух, и без того истерзанный скрипкой. Но Намджун был способен только на грубость. Ан Субин, эта чёртова кукла, ни единого раза не дала повод для нежности! И сейчас её пустой взгляд и сомкнутые губы издевались над Намджуном. Это его отец растит бездушным и чёрствым? Мама, присмотрись же к своей доверенной служанке, разве сравнится он с ней?       — Субин, ты должна учиться лучше, если не хочешь всю жизнь бегать по мелким поручениям. Знаешь же, что отец пока что закрывает глаза на мамины прихоти, но как только мама пересечёт черту, тебя первой накажут?       Намджун не опускал руку, которой едва ли удерживал лицо Субин, не мог. Нежная кожа оказалась мягкой, бархатистой, прохладной. Тянуло пройтись по ней, обводя скулы, нос, губы, брови, потрогать реснички, надавить за ушком, обхватывая шею. Тем более что Субин молчала и не шевелилась. Как кукла.       — Субин, — продолжил Намджун озвучивать глупости, лишь бы заполнить паузу, на большее его не хватало. Побуждение к действию бродило под кожей, неопознанное. — Мать наверняка ждёт тебя, а ты никогда не торопишься возвратиться, какое бы поручение не выполняла. Я тоже ждал тебя. — Он замолчал. Потому что его палец сам по себе надавил на подбородок Субин, прямо под губой, почти коснувшись.       Субин промолчала. Она даже глаза не распахнула испугано! Её что, совсем не заботило, что он с ней сделает?! Она его не опасалась?       Но что же он сделает?       Намджун надавил сильнее, ногтём всё-таки коснулся губы. Ничего это ему не дало. Он ничего нового не почувствовал. Он и так неподобающе разволновался из-за прикосновения к Субин.       Может, поцеловать её?       Раскидистое дерево надёжно закрывало их от любопытных взглядов из окон второго этажа, а на первом этаже окон тут и не было.       Но зачем ему целовать Субин? Она наверняка останется такой же застывше-равнодушной, холодной. Это он тут волнуется и бесится, что-то чувствует. Да и не опустится он до домоганий, это ему не подходит.       Намджун прикрыл глаза, склоняясь к губам, жадно высматривая дрожь, мурашки, хоть какое-то движение. Вряд Субин уже целовалась, так неужели ей будет не жалко отдавать первый поцелуй ему?       Но всё, что получил Намджун — это её едва уловимое дыхание на своих губах. И это он вздрогнул, осознав, насколько близок к первому поцелую. Насколько захотел его забрать у Субин.       Он резко отступил, не отводя взгляда от Субин. И дёрнул за ближайшую ветку.       Многочисленные капли сорвались в недолгий звенящий полёт, обрушились отложенным дождём на Субин и Намджуна. Влетели расползающимся холодом за шиворот, на макушку.       И Субин дрогнула.       Подняла ошеломляюще-огромные глаза, плеснула на Намджуна смесью разочарования и печали.       Намджун похолодел. Его бросило в жар. И снова ледяные мурашки прошлись по загривку. Ладони вспотели, и он усилием воли не вытер их о брюки и не спрятал в карманы — остался неподвижным, как Субин.       — Пойдём, мне нужен слушатель. Скрипка слишком своеобразный инструмент, но я хочу научиться на ней играть.