Первородный грех

Он не замечал того, что всё случилось… так быстро. То есть, определённо, он знал, что шли часы, дни и даже, вот, минуло как целых три недели, однако всё казалось до ужаса естественным, неспешным, требующим столько времени, сколько необходимо. А теперь он сидел в кабинете у Пульчинеллы на психотерапевтическом приёме и силился скомпоновать всё пережитое в рассказ. Желательно адекватный. Как это принято — с началом, серединой, кульминацией, развязкой, и ребёнок бы справился. Почему-то у него превзойти в сюжетостроении какого-то выдуманного ребёнка не получалось. Может, всё дело было в особенно сегодня кажущимся мягким кресле, или в том, что часы тикали слишком бесшумно, мешая ему осознать, как долго на деле он молчит. Сказал лишь одно единственное слово, переступив порог кабинета — «Здравствуйте», — и на этом всё. Плюхнулся в кресло и задумался, слепо глядя на собственные пальцы. Пульчинелла, после приветствия, тоже замолчал. И Тарталья не ощущал даже его взгляда, хотя тот, определённо был. К нему проявляли уважение, давая время собраться. Правда заключалась в том, что собственные мысли скорее были ближе к воде, какую он пытался черпать ситом. Сколько бы ни старался, а в итоге они всё равно собирались в один единый огромный океан размышлений одновременно обо всём. Замешательство вязало ему язык и обращало любые возникающие на нём слова в беспросветную в своей нелепости чушь. С тем же успехом он мог бы начать мычать, и то смысла было бы больше. Так что он просто сидел и молчал. Не в силах выцепить ни единой темы. Может быть, сегодня именно такой день — когда весь приём у психотерапевта надо просидеть молча? Разумнее было бы начать с чего-то простого, с самой лёгкой из всех тем, о которых он хотел поговорить. Только вот по каким критериям определять «лёгкость»? Понятия он не имел, на его взгляд каждая из них была тревожной и вызывающей в нём внутренний трепет. На очередном едва заметном тике часов, он откинулся на спинку кресла со вздохом. И когда успел скрючиться? Так давился собственными мыслями? Отмахнувшись от этого, он предпочёл взглянуть на океан. На возникающие на его поверхности волны. Взглядом почти тут же упёрся в знакомый блокнот на коленях у Пульчинеллы — бестиарий из рассказов его пациентов. А может быть — индивидуальный только для Тартальи. Но подумал он всё же о совсем другом. — Профессор Дотторе не рассказывал Вам, что сделал? — воздух подался его голосу как толстый слой ваты — нехотя и с трудом, но, всё же, продавливаясь. Пульчинелла моргнул, как тоже приходя в себя и без единой толики удивления или осуждения ответил: — Он поделился своими соображениями со мной. — Мои родители хотят сплавить меня к нему в психушку, — прозвучало резче, чем Тарталья на то рассчитывал. Тем не менее, у него же было право испытывать раздражение из-за этого факта, не так ли? Пульчинелла склонил голову, как бы кивая, и Тарталья добавил. — Мне не кажется это хорошей идеей. — Не доверяете суждению профессора Дотторе? — попробовали его понять, и он мотнул головой. Ему не было дела до Дотторе, если уж совсем честно. Тот всё ещё сидел в его голове пугающей мрачной карикатурой на психованного учёного, которому дай волю и он начнёт вскрывать младенцев ради науки, но дело было не в его личности или знаниях. — Потому что если я уеду отсюда, то мне станет хуже, — это было слишком легко принять, но, вероятно, для Пульчинеллы его заверение звучало как попытка отказаться от любых изменений. Даже если те направлены на его благо. Будто бы он очень яростно сопротивлялся спасению. Ещё хороших чувств не добавлялось от того, что в подобном ключе он думал сам. В конечном итоге может оказаться, что он попросту поддался своим больным, искажённым и совершенно неправильным представлениям. Занимался исключительно саморазрушением, свято веря в исцеление на этом пути. На каждую плохую мысль находилась хорошая, на каждую хорошую — ужасная. В его голове они будто бы уже не могли сосуществовать друг без друга, являясь прямым продолжением. Сросшиеся, как сиамские близнецы, и не разделить же. И плодились, плодились, плодились без остановки. Под поверхностью того самого океана его разума не было ничего похожего на риф. Или простое песчаное дно, на крайний случай. Исключительная бездна, где красиво мерцали чешуёй и глазами таинственные твари, а монстры открывали зубастые пасти и рвали друг друга в клочья, борясь за первенство. Кто будет самым главным страхом Тартальи, делайте ставки! Что-то в этом духе. — Почему Вы так думаете? Он поднял взгляд, вспоминая о разговоре. Вряд ли между его ответом и этим вопросом прошло дольше пары секунд, просто он резко увяз в образности собственного мышления. То начинало в последние дни… беситься. Не в привычном смысле. Поскольку никаких слепых собачьих глаз и ломаных чёрных тел он не видел уже как несколько дней. «Это хороший знак, тебе лучше» — вилась опасная в своём оптимизме мысль на краю сознания, поскольку рядом с ней находилось мрачное: «Затишье всегда наступает перед бурей». — Профессор Дотторе заставил меня вспомнить, как умерла моя наречённая мать, — проговорил Тарталья медленно. Возможно, если он не будет спешить в разговоре, то не ощутит ничего страшнее тупой боли в сердце. Пульчинелла на миг нахмурился, то ли вспоминая, о чём речь, то ли удивляясь. Тарталья признался честно. — Я не помнил об этом, пока он не решил, что это поможет в его исследовании или типа того. Скирк как будто бы исчезла из моей памяти. То есть, я знал, что она была, что она существовала, но почему-то вспомнил об этом случайно. Как о чём-то не важном, хотя она была важна. — Воспоминания о травматичных событиях часто блокируются человеческим мозгом, — с оттенком научности сказал Пульчинелла. — Это защитная реакция, чтобы не углубить травму. Спустя время воспоминания могут вернуться. — Да, я так и подумал, — кивнул без особого энтузиазма Тарталья, отводя взгляд. Провёл пальцами по собственному колену, как пытаясь в сухом и тёплом кабинете — за окном уже разгорался конец мая, — нащупать хотя бы тень сырости и холода из леса в Снежной. — И что именно Вы вспомнили? — могло ли ему лишь почудиться напряжение в голосе Пульчинеллы? Тарталья уставился на проплешину в ковре. Точнее, на то место, где она должна была быть. Как-то он упустил то, что под ногами у него теперь лежит незнакомый цветастый ворс. Или же его опять обуяли галлюцинации, и он не в силах распознать их. Слишком уж хороши они стали в копировании реальности. Оттого и мир трещал по швам, напоминая сшитый хлипкими нитками костюм. — Всё. Как это случилось.

***

Дождь хлестал по капюшону, стекал по холодной ткани куртки, сметал собой остатки листьев, обнажая чёрные, кривые ветви. Аякс моргнул, вдруг с чего-то решив, что видимое им — игра света. Луна выглянула на миг из-за облаков, отразилась в каплях дождя и обратилась видением. Он где-то слышал про такое. Игры воображения, всего лишь последствия пережитого им страха. Хрупкую надежду на безобидное объяснение растоптала когтистая лапа. Оно шагнуло из темноты, немигающе глядя на него, и за ним нестройным, хищным рядом двинулись остальные. Аякс сглотнул, задушено, не в силах выдавить ни слова — взгляды слепых глаз обвились удавкой вокруг горла. Дрожь пробежалась по всему телу, и он неожиданно разжал пальцы, роняя в грязь мёртвое тело телефона. — Скирк… — беззвучно позвал он, всё ещё чувствуя её руки на себе. Эти объятия, холодные из-за всё того же дождя, но при этом крепкие, держащие его в сантиметрах от края обрыва. На дне которого плескалась река, будто бы хохотала. Грохочуще, злобно. — Пойдём домой, — выдохнула Скирк, отстраняясь и возвращая своему голосу привычную стойкость и уверенность. Ещё не видя того, что ждало их в лесу. Аякс снова моргнул, теперь пытаясь прийти в себя. Не понимая, отчего так отчётливо он видит в тенях вытянутые, скалящиеся голодно морды. Кривые клыки, безгубые пасти, натянутая поверх острых костей кожа, как готовая лопнуть в любой миг. Не похожие на волков или на хоть какое-то живое существо. Аякс вдруг вспомнил фильм ужасов, старый, какой родители запретили ему смотреть с ними, но он всё равно притаился за дверью и смотрел через щелочку. Слишком уж любопытно было, ну а потом ему снились восстающие из могил домашние животные. Так может, фильм был не фильмом, и сейчас он видит поднявшиеся трупы бродячих собак, издохших от голода? — Скирк, — его хрип едва не потонул в шелесте дождя. Они сделали ещё один шаг, обступая плотным кольцом, и во вспышке грома послышалось их рычание. Утробное, голодное, почти что… радостное. Как у увидевшего добычу зверя. — Аякс, всё хорошо, пойдём, — холодная рука легла ему на щёку, и он вздрогнул, не понимая, когда Скирк стянула перчатки. Сглотнув, на миг перевёл на неё взгляд, а затем резко вернул его обратно к тварям. Те словно подобрались ещё ближе. — Скирк, там… — он понятия не имел, как назвать их. Ни одно слово не казалось подходящим для описания, на ум шло лишь абсурдное и детское — «монстры». Но даже это не совсем то, слишком ограничено, слишком… просто для таких, как они. Их словно бы исторгла сама Бездна, посчитав невыносимыми в своей мерзости созданиями даже для самой себя. Наконец, она заметила его взгляд. И обернулась. На миг Аякс подумал, что, может, ему в самом деле привиделось. Что сейчас Скирк снова посмотрит на него с недоумением и спросит, что там такое он углядел. Что нет ничего, кроме темноты и дождя, и ему просто страшно настолько, что видится всякая чушь. Просто кошмар. Но она стиснула его руку до такой боли, что он невольно зашипел. А ещё — ощутил пробравшую её крупную дрожь. Испуг. — Аякс, — он с трудом расслышал её ровный голос. — Ты видишь? Ему удалось лишь открыть рот и не издать ни звука. Взглядом заскакал по десяткам пар белых глаз, из раза в раз сбиваясь и не понимая, сколько их там на самом деле таится. Как быстро такое количество сможет растерзать их? За десять секунд? Меньше? От них вообще хоть кости останутся, если эти решат напасть? Может быть, если он зажмурится, то всё исчезнет? Ничего не случится, а когда откроет глаза — и дождь прекратится, и тьма рассеется, и они просто вернутся домой по знакомой им тропе? Их встретит разозлённая за позднее возвращение мама, но отпоит горячим чаем, даст поесть разогретых блинов, Скирк останется до утра, как это часто случалось, а через неделю, как и обещала, вновь сводит его на стрельбище? — Аякс, — повторила Скирк, теперь намеренно сжав его руку. Он вздрогнул, машинально взглянув на неё. Она посмотрела в ответ, и тьма за её спиной всё ещё горела сотней слепых глаз. Но она даже не обратила внимания. — Всё хорошо, Аякс. — Но… — только потому, что его до сих пор душит ужас, он не мог повысить голос. — Всё хорошо, — в какой-то изощрённой попытке самообмана повторила Скирк и медленно стянула с плеча винтовку. Она направила дуло в сторону тьмы. Тени не шевелились, и истерика всё же подступила к горлу Аякса, готовясь вырваться наружу, но затем… Скирк сделала мягкий шаг навстречу, и твари отшатнулись. Едва заметно, но отступили. Тьма шевельнулась, а рычание стало отчётливее, но в нём более не было слышно кровожадного веселья. Скирк сделала ещё шаг, не опуская прицела, и сказала: — За мной. Медленно. Не смотри на них. Сможешь? Дрожа всем телом, не от ледяного дождя, Аякс заставил себя последовать за ней. Ноги двигались нехотя, медленно, словно он брёл через покрывшиеся льдом сугробы. Но всё же — он шагал. Не опуская дрожащего взгляда от места, где капюшон Скирк соединялся с основным телом куртки. И старался не глядеть по сторонам. Это было абсурдно. Разве монстры в самом деле исчезают, если на них не смотреть? Если сделать вид, что их не существует? Он слышал их недовольное ворчание, казалось, чувствовал, как их неприятное дыхание оседает на его одежде, на его руках. Ещё же секунда — и вцепятся. На самом деле, это лишь кошмар, не так ли? Они уже давно выбрались из леса, и он, уставший, попросту упал на кровать и забылся сном. Тревожным, поскольку всё равно испугался брождений по тёмному лесу, но сном же. Ненастоящим, всего лишь фантазией. Удивительно реальной, конечно, однако такое случается. Если он постарается и продолжит идти за Скирк, то она непременно выведет его из этого кошмара. И тьма останется позади, и ничего не случится. А чуть что — она всех тварей перестреляет. Не зря же она держит винтовку, правда же? Она может это сделать, значит, всё и правда будет хорошо. Нечто потянуло его за рукав куртки. Аккуратно так, словно бы ненавязчиво. Будто бы случайно. Он дёрнул рукой, повторяя про себя — «ветка, ветка куста или дерева, просто ветка, ветка», — но его потянули обратно. За штанину, за второй рукав, за куртку, за край шарфа. Ледяные мурашки пробежали вдоль его спины, когда напуганная фантазия размазывая тьму рисовала позади него открывающуюся пасть огромной твари. — Скирк… — прошептал он сипло, не в силах двинуться. Ноги примёрзли к земле, а в уши рвалось вновь ликующее рычание двигающейся вокруг него лесной тьмы. Перебивающее дождь, перебивающее его мысли, пожирая остатки его и так невеликой храбрости. Её спина отдалялась — она не слышала его, всё также уверенно сжимая в руках винтовку. Верно, она сможет выжить. Она умеет стрелять, она знает, что делать. А он? А как же он…? Его просто поглотят? Прожуют и даже не подавятся? Он-то слышит то, как они шевелятся у него за спиной, ожидая, когда он сам оступится. Губы онемели, не в силах произнести ни единого звука, и Аякс задрожал, краем глаза видя выступающую из тьмы скалящуюся чудовищную морду с глазами навыкат. — Не оборачивайся. Он моргнул, резко вдыхая холодный воздух. Скирк смотрела на него, всё также держа спину прямо. Непоколебимая, твёрдая взглядом, и чудилось, что сама тьма её страшилась. Сделав шаг назад, она протянула руку. — Берись. Пора домой, Аякс. — Я не могу, — хрипло проговорил он, и едва ли она его расслышала. Прочитала скорее по губам, если те и вовсе шевелились. Или разглядела его лицо в потёмках и дрожащем свете ещё живого фонарика. — Возьми меня за руку, — повторила она медленно и чётко. Он попробовал, честно. Дёрнулся, за что получил злобный рык в спину. И сжался сильнее, мотая головой. Дыхание леденело в лёгких, не позволяя как следует вдохнуть. Скирк сжала губы на миг и сказала. — Пожалуйста. Ты должен взять меня за руку. — Не могу, — беззвучно ответил Аякс, чувствуя, как влажные от дождя — или чего похуже, — морды тварей тыкаются ему в спину, как их хвосты беспорядочно хлещут по грязи. И видел. Видел, как загораются белым светом слепые глаза меж деревьев. Их было много. Слишком много, и они обступали со всех сторон, просачиваясь между деревьями, клацая челюстями, обнажая кривые зубы. Почему Скирк не видела их? Почему не обращала внимания на то, что им некуда на самом деле бежать? А затем её взгляд метнулся поверх его головы. На какую-то секунду, которую он всё равно заметил. Она видела их тоже. Просто храбрилась. Сглотнув, Аякс затрясся, и голос Скирк зазвенел в почти приказе: — Аякс, руку! Сгусток тьмы кинулся прямо в луч света от фонарика, на миг загораживая собой. Сверкнули клыки, спустя миг сомкнувшиеся на запястье Скирк и утянувшие её за собой. Она вскрикнула, чудом не упала и со всей силы пнула тварь ногой. Та сорвалась с её запястья, и Скирк, больше не оглянувшись на неё, потянулась к Аяксу. За спиной того раздался оглушительный, булькающий вой сотен мерзких глоток. После чего его схватили за шиворот и выдернули из смыкающейся над его головой тьмы. — Обещал слушать меня! Обещал! — крикнула Скирк, таща его за собой. Вздёрнула уже за шкирку, ставя на ноги как нелепого в своей неумелости котёнка. — Встань и беги! Быстро! Винтовка не была заряжена. Вот о чём Аякс подумал, когда ему удалось в самом деле побежать. Он же отстрелял все патроны, а затем Скирк не перезаряжала её, когда они уходили со стрельбища. Ей с самого начала нечем было стрелять. Вторая мысль — он слышал, как лес сминается под той волной, что преследовала их. Деревья стонали и трещали под сотнями тонких костяных лап, пока они неслись вперёд, едва ли разбирая дорогу. Скирк стискивала его руку до боли, не давая замедлить шаг, и свет фонарика, убранного в карман, беспорядочно плясал по лесу впереди. Голодный скрежет за спиной одновременно и подгонял бежать от неминуемой гибели, и заставлял заплетаться ноги. Вода плескалась вокруг них так, словно они бежали по бурлящей реке, а затем… Они оба полетели вниз. Аякса дёрнуло до слёз перед глазами, и его стиснули так, словно пытались сломать. После был удар, ещё и ещё — они катились кубарем по склону, без остановки, и всё, что он мог делать, так это цепляться в ответ за с трудом дышащую Скирк. Земля встретила их без милосердия, вышибив и так с трудом оставшийся в лёгких воздух. Аякс захрипел, чувствуя, как боль расползается по его спине, сковывает еле двигающиеся ноги. Он приподнялся на дрожащих руках и услышал снизу стон, затем в ужасе пытаясь отшатнуться и в итоге лишь заваливаясь на бок. Удерживающие его руки Скирк сползли с него безвольно, обмякнув, как у куклы. В шелесте дождя он слышал отголоски её ослабевшего дыхания, смаргивая безуспешно воду с ресниц. И посмотрел ниже. — Нет! — голос прорвался неожиданно громко, когда он кинулся к ней. Из её бока чёрным кривым осколком торчало что-то. Задушенно всхлипнув, он зашептал. — Нет-нет-нет, прости, Скирк, прости, я… Я… Прости… Потянулся было к осколку, отдёрнул руки, сжав у груди в болезненный замок, снова потянулся, не понимая, не видя в темноте, насколько всё плохо. Оно вонзилось или… или пробило насквозь? Он истерично оглянулся, в мечтательной, инфантильной и отчаянной надежде ожидая увидеть хоть что-то хорошее. Однако единственное, что увидел, так это тёмное брюхо оврага, куда они и скатились. Промозглое, грязное, шипящее скопившейся водой, в какой он стоял коленями. — Аякс, сейчас не время, — пробормотала Скирк, чуть повернувшись и явно проглатывая болезненный стон. Аякс проследил за её взглядом и обмер. Истерика накрыла его бешено колотящееся в груди сердце, когда он увидел это — волну из сотни облезлых, сломанных тел тварей, несущуюся прямо к ним, прямо по желобу оврага. Искра света ударила его в глаз — луч выпавшего из кармана фонарика отскочил от почти утопшей в грязи винтовки. В бешеном порыве, с каким каждый бы цеплялся за любой камень, вися над бездонной пропастью, Аякс кинулся к ней. Вытащил, вскинул, приставил к плечу. Затем шепча: — Не заряжена… — Не заряжена, — повторила за ним Скирк тихо. Он бы обернулся к ней, если бы не боялся отвести взгляда от надвигающегося кошмара. Как будто если он будет смотреть, то это или замедлит тварей, или вовсе спасёт его со Скирк. — Тогда что делать?! — вскрикнул он, сжимая пальцы на винтовке. Та дрожала вместе с ним. — Не закрывай перед ними глаза. Стреляй, — Скирк ответила самую бредовую чушь, какую он только мог услышать. Сжав губы, он повторил безнадёжно, всем нутром чувствуя, как скоро кривые зубы вопьются и раздерут его в ошмётки. — Она не заряжена, Скирк, пожалуйста… — Но они же боялись её, — шёпот почти потонул среди капель. Напряжение вцепилось в плечи мёртвой хваткой, заставляя окаменеть. Аякс уставился на грядущий вал из тел, перебивающий жадным клацаньем челюстей звук дождя. Мелькнула перед взором спина Скирк — прямая, напряжённая, уверенная. Размах плеч, несмотря на то, что сама по себе она была достаточно миниатюрной женщиной. Стальная хватка на бесполезной винтовке, дуло которой отчего-то заставляло тварей расступаться перед ней, освобождать путь. Не сожрали ли они Аякса тогда сразу только потому, что хотели заставить её… бояться? Моргнув, сгоняя воду с ресниц, ощутил, как по щекам побежало не холодом, а жаром. Сжав губы в линию, обхватил ладонью цевьё винтовки, упёр приклад в плечо, положил щёку на гребень. Чёрная вакханалия неслась на него со скоростью стада разъярённых быков, и всё равно он уловил одну из сотни вытянутых, обтянутых чёрной кожей голов. Точнее, место, между двумя слепыми, горящими глазами. На долю секунды увидел светлый снег, и отражающиеся в синем боку банки холодные лучи солнца. Сделал вдох. Медленно выдохнул. Задержал дыхание. Выстрелил. Конечно, ничего не случилось. Винтовка не дрогнула, не пустила пулю — ведь всё также была раздражающе пуста, — не отдалась в плечо при выстреле. Но Аякс замер, глядя в прицел и видя, как голова твари дёргается, запрокидываясь назад. Тонкие лапы ещё пару секунд неуклюже бежали, а затем оступились, запутались, и тварь завалилась набок, кубарем покатившись по грязи. Спустя секунду она была погребена под телами других мерзостей. Только вот беспрерывно движущийся вал неожиданно сжался, а среди рычания послышался порывистый, насквозь пронизанный яростью скулёж. Аякс поднял голову, смотря поверх прицела и цепляясь пальцами за винтовку. Лишь бы не выдать сковавшую его руки дрожь. Кажущаяся единой волна осыпалась на множество десятков тел тварей. Те скалились, хлестали хвостами воздух, выгибали спины, на каких можно было пересчитать каждый из позвонков, рыли искривлёнными когтями землю. Сколько бы сильна ни были их злоба, их голод, их желание навалиться и сожрать, а они всё равно остановились. Зубастая пасть клацнула совсем рядом с носом Аякса, не дотянувшись. Он моргнул, сжимая челюсти, и медленно поднялся. — Быстро учишься, — слабо проговорила Скирк на протяжном выдохе. Аякс сглотнул, глядя на эту вырвавшуюся из самой Бездны армию, сейчас пялившуюся на него своими глазами навыкат. Ещё немного, и выпадут из глазниц. Он медленно обернулся на Скирк. Страх на миг обдал его леденящим ветром. Ещё секунда, и его костями захрустят. Но секунда тянулась, затем другая, и он сделал шаг к Скирк. Та взглянула на него с чем-то, что ему хотелось разобрать как одобрение. Но лишняя мысль могла проломить ту стальную стену, какую он с усилием возвёл в своей голове. За ней бушевала истерика, но лучше он проорётся потом, когда они вернутся домой. — Я понесу тебя, — сказал он, подбирая фонарик, цепляя его к куртке и приседая к ней спиной. На краткий миг встречаясь вновь со слепыми глазами. Таращились твари знатно, могли пожрать лишь взглядом. — Дотащишь? — усмехнулась Скирк, и ему не хотелось думать о том, как быстро угасает сила в её голосе. Он просто кивнул. Она также просто вздохнула, после с трудом двигаясь и цепляясь за его плечи. Впиваясь сквозь куртку в синяки, прижимаясь к ушибам на спине, но Аякс не мог дрогнуть. Не сейчас. Не перед ними, всё ещё пытающимися учуять его скрытый ужас. Ноги, чудилось, скрипели как проржавленные петли, готовые сломаться в любую секунду. Перехватив винтовку за спиной, прямо под Скирк, он поднялся. Сдержал желание прикрыть глаза на секунду, опасаясь, что та станет последней. Ведь он попросту рухнет в воду, и тогда никто уже ему не поможет. Развернулся и побрёл по оврагу. Дождь продолжал хлестать, как нарочно, как специально смазывая мир. Тот становился всё отвратительнее, обращаясь единым комом грязи. В ботинках уже не хлюпало — они пропитались водой настолько, что готовы были развалиться у него прямо на ногах. Узкий проход оврага, полный воды и корней, всё не заканчивался, и не заканчивался, и не заканчивался… А за ним по пятам — он слышал их каждое мгновение своего пути, — незримо кралась чернильная стая тварей. Рычали, резко, громко, внезапно, пытаясь заставить его содрогнуться. Их силуэты мелькали на верху оврага, сверкали белыми глазами, скребли когтями по камням. Не отставали, настолько, что на каждом шагу он чувствовал, как их морды задевают его ноги. Но они были тьмой, способной бояться пустой винтовки. Головой могли поймать несуществующую пулю. Значит, были не так уж неуязвимы. Значит, Аякс мог забыть о них, продолжая шагать, повторяя про себя бесцветное, теряющее смысл с каждой секундой слово: «Двигайся, двигайся, двигайся, двигайся…» Чувствовал, как на его спине дышит Скирк. Ледяная от дождя, отяжелевшая, давящая его к земле, как неумышленно пытаясь похоронить его в размытой ливнем земле. И он помнил, что не всё было дождём. Чёрный осколок из её бока упирался ему в спину на каждом новом шаге. — Скоро мы будем дома, скоро, — шептал он беззвучно, двигаясь и не давая в этот раз зубастым тварям тянуть его за штанины. Пусть лучше порвут, но он продолжит идти. — Скоро, скоро, скоро… Скирк, слышишь? Скоро уже, потерпи, хорошо? — Да, слышу, — отвечала она, когда его голос начинал чуть срываться. И этот цикл повторялся, повторялся, повторялся. До тех пор, пока свет вдруг не осветил овраг, разом прогоняя всех тварей. Словно испепелив их. Задрав голову, Аяксу показалось, что он летит в пропасть — столь лёгким стало его тело в момент. Осев в дождевую воду, он слышал гул собственного сердца у себя в ушах, видя, как люди, крича, поспешно спускаются к нему. — Нас искали, Скирк, — он уже не чувствовал собственного лица, с трудом шевеля губами. — Ты слышишь, Скирк? Всё закончилось… Только в тот, последний раз она уже не ответила. Не шевелилась, не говорила. И не дышала.

***

Он замолчал, смаргивая морок, из утопающего в воде леса возвращаясь в тёплый и сухой кабинет. Слышал, как за окном шумит улица — едут машины, смеются дети, шагают люди, — и поддался мелькнувшей тени настроения. Взглянул на просачивающиеся через едва приоткрытые жалюзи солнечные лучи. — Как Вы себя после этого чувствовали? — отчего-то голос Пульчинеллы прозвучал глухо, как из-за десятка слоёв ваты. В то же время улица продолжала шуметь. — Плохо, — Тарталья выбрал бы совсем иное слово, да воспитание не позволило. «Плохо» — совершенно не то, чем можно было описать ночь, проведённую в страхе закрыть глаза. Потому что только это останавливало тварей от нападения. А они не сидели смиренно по углам — скользили тьмой по стенам, свешивали кривые головы с потолка, царапали висящую под потолком маленькую люстру, как пытаясь заставить её упасть. И рычали, то ли от скуки, то ли от нетерпения, то ли от просто тупой злобы. С усилием он провёл ладонью по лицу, как стирая лишние воспоминания. Тогда он боялся ведь, почему же они не напали? Теперь им нравилось просто смотреть, как он там трясётся под одеялом? — Что же случилось потом? — Пульчинелла не позволил ему провалиться в бесполезные размышления о причинно-следственных связях и логике в головах галлюцинаций. Или монстров, каких видел только он — теперь только он, — по какой-то неведомой причине. Это же мир сходит с ума, он помнил. — Я сбежал, — ответил Тарталья, потирая виски. Бесхитростный способ на удивление позволил собраться с мыслями хоть немного. — Утром, потому что мне надо было выспаться. И побыть в безопасном месте. Не хотелось думать о том, как на самом деле это звучит. Неправильно, ужасно, настолько отвратительно, что отчасти он ощутил вину — будто бы непредумышленно он пытается обвинить собственную семью в том, что рядом с ними он не ощущает себя нормально. Они же ничего плохого не сделали, это у него проблемы с головой, но по итогу убежище он искал в руках, облачённых в чёрные перчатки. Если бы он мог утонуть в тягучем янтаре ласкового взгляда, то он бы сделал это без единой доли сожаления. Ему не было бы никакого дела до того, какая в действительности эмоция — мрачная, что безусловно, — скрывается за той бережностью, какой его одаривали. Он желал её также сильно и страстно, как желал каждого из касаний. — То место, куда Вы «сбежали», — Пульчинелла чуть склонил голову, проницательно глядя из-за стёкл очков. — Почему оно было для Вас безопасным? «Потому что там нет тварей» — это не совсем тот ответ, который он мог бы дать. Пульчинелла, будучи адекватным человеком и приверженцем науки исходил из мысли, что галлюцинации мучают Тарталью из-за «некомфортных ощущений в родительском доме». По крайней мере, именно это Тарталья прочитал у него в глазах. И не мог не согласиться. Если галлюцинации действительно являлись просто галлюцинациями, а не невидимыми монстрами, появляющимися перед ним ради того, что попугать, то вопрос имел чуть более глубокий смысл. К раздражению Тартальи, ответ пришел ему на ум почти сразу. Снова проведя ладонью по лицу, он выдавил царапающую язык и горло правду: — Потому что там меня ждут. И не хотят от меня избавиться.

***

Скарамуш опять недовольно жужжал, как целый пчелиный рой. Всё ему было не так: и погода слишком солнечная, и церковь зачем-то на небольшом холме построили, и Тарталья слишком уж радостный для того, кто каждое воскресенье после мессы лицом кислый настолько, что хоть удавись. Однако же шагал рядом, упрямо и упорно. Тарталья непонимающе косился на него, до сих пор не до конца понимая внезапные порывы играть в няньку для него, и благоразумно молчал. Потому что Скарамуш мог сам себе компанию составить и без его участия. Третий день за ним по пятам ходил, а раньше ведь сам знал, где отсиживаться. Бонусом ещё и на все попытки Тартальи хоть как-то выяснить причины огрызался и морщил нос. Сам не понимал, что сказать, или просто хотел не в одиночку мусолить в голове мысли. Что-то из этого, и скорее всего второе — он даже не сопротивлялся, когда Тарталья совершенно нагло спихнул его к Ху Тао, а та, успев закатить глаза, приняла свою роль. К тому же, в субботнее утро за боком церкви было шумно. На расстеленных огромным квадратом пледах сидели дети — школьники, каким до выпуска было ещё года так три или четыре. Взбудораженные, громкие, перебивающие друг друга в споре, и всё это под задумчивым взглядом стоявшего у стены Чжун Ли. Схватившая Скарамуша за руку Ху Тао — а тот начал упираться почти тут же, вдруг поняв, что вокруг подозрительно много народу, — ворвалась в эту какофонию как в родную стихию. Тарталья аккуратно и бесшумно подкрался к Чжун Ли. Впрочем, судя по краткому взгляду и улыбке, его заметили. — Готовятся к фестивалю? — глупый вопрос, Тарталья же видел раскиданные между детьми инструкции по оригами и чему-то ещё. Плетению? В руках одной из девочек уже лежала одна такая сплетённая из цветных прутьев круглая птица. — Да, Ху Тао становится слишком инициативной, когда ей в голову ударяет идея, — отозвался Чжун Ли и усмехнулся. — Вашему другу не по нраву. От страдальческого лица Скарамуша, которому в руки сунули бумагу для оригами, Тарталью чуть не прорвало на хохот. Из каких-никаких приличий пришлось сдержаться и закрыть рот ладонью. А то заметь его плохо скрываемое веселье Скарамуш — и быть буре. — Ничего, ему полезно побыть среди нормальных людей, — Тарталья фыркнул, всё же подавив смех. Оглядев спонтанный кружок рукоделия, приметил на краю одного из пледов, рядом с тарелкой незнакомых ему сладостей, Цици. Та лежала на животе и что-то чиркала карандашом в альбоме. Передёрнув плечами, обернулся к Чжун Ли. — А Вы следите за порядком? — Скорее вышел подышать воздухом, понаблюдать… — он наклонил голову к Тарталье, щуря посветлевшие до золота радужки глаза. — И подождать Вас. Теперь стало совершенно не до смеха. Дрогнув от обуявшего его чувства — яркого, горячего и тягучего, — Тарталья сделал короткий вдох и на чистой силе воли сумел ответить: — Так я уже здесь. Нечто мрачное и, на самом деле, до одури знакомое мелькнуло в ставшей открытой улыбке Чжун Ли. Тарталья никак не мог вспомнить, где же он это видел, как его уже повели за собой, мягко коснувшись его локтя. Если бы ему хватило желания обернуться, то он, вероятно, смог увидеть кинутый на него практически осуждающий взгляд Скарамуша. Но всё, чего ему на деле хотелось, это смотреть на тонкий ручей хвоста, стекающий по узкой спине. — Вы не голодны? — спросил Чжун Ли, оглянувшись, стоило им дойти до угла. — Каждый раз стремитесь меня накормить, — с искренним весельем усмехнулся Тарталья. Сбросив лёгкое очарование, нагнал и пошёл рядом, хитро заглянув ему в лицо и опять ловя не потухший, золотой взгляд. — Откармливаете меня? — Еда — универсальный предлог, — Чжун Ли проговорил это с такой предельной честностью, что на миг Тарталья взаправду смутился. После снова тихонько фыркая и открывая дверь в церковь. — Не в этот раз. — Тогда чего желаете? — в какой из моментов Чжун Ли оказался близко, и голос его прозвучал почти над самым ухом? Не выдержав накатившего смущения, Тарталья мягко качнулся в сторону, разворачиваясь и надеясь, что в падающих через окошки и витражи лучах не так заметен его румянец. Свечи, всё же, не зажгли под потолком. — Ну… — столкнувшись с тенью лукавства на чужом лице, Тарталья в спешке отвёл взгляд. Оглядев зал, облегчённо выдохнул, найдя отговорку. — Вы задолжали мне игру на органе. — И правда, — на удивление легко решил подхватить его идею Чжун Ли. Не успел Тарталья испугаться собственного предложения, попытаться всё свести к шутке, как уже сидел на скамье в первом ряду. На уголке, ближе всего к органу. Чжун Ли открыл клавиши, пробегаясь по ним задумчивым, ставшим нормальным, карим взглядом. Тарталья хотел что-то сказать, не до конца понимая, как его слова в самом деле стали этой реальностью, но не смог выдавить ни слова. Следя за тем, как облачённые в ткань перчатки пальцы скользят по воздуху, будто бы перебирая призрачные аккорды. На секунду Чжун Ли нахмурился, едва заметно ведя рукой, словно отбросил одну из забрёдших ему в голову композиций. А после в его глазах полыхнула искра довольства и он опустил руки на клавиши. Тарталья замер, боясь вдохнуть и разрушить видевшийся ему мираж, не смея оторвать взгляда. Первый звук отозвался в нём глубокой дрожью, пробравшей насквозь и пробежавшись по сердцу. Глаза Чжун Ли сощурились в выражении удовлетворения, а следом его пальцы неспешно, ласково заскользили по клавишам. Казалось, едва касался, а тишина сдалась, отдаваясь заструившейся в воздухе музыке. Медленной, осторожной, набирающей темп столь незаметно и мягко, что не было ни шанса не очароваться. С каждым новым мгновением, летящим аккордом, пальцы Чжун Ли всё заметнее давили клавиши, ускоряя свой бег по ним. Взгляд его дрожал, как читая невидимые Тарталье ноты, и вновь наполнялся золотым сиянием. Разноцветной россыпью покрылись его плечи от скользящих через витраж лучей, и свет вдруг мелькнул под чёрной тканью перчаток. Тарталья порывисто выдохнул, однако картина не рассеялась. Музыка омывала его морским прибоем, захлёстывая с головой, и звучала всё насыщеннее, как звучат бегающие меж высоких гор ветра. Глядя на горевшие золотом кончики пальцев, Тарталья подумал о выдумке, о привидевшийся ему во сне из прошлой ночи картины. Где нежно шелестели над головой позолоченные листья, трепетала жёлтая трава под набегом ветра. Где щекой он прижимался к жару груди, слушая мерный, успокаивающий стук сердца. И закрывал глаза под едва заметные поцелуи в макушку и нежное касание к собственным волосам. Где держали его бережно в объятиях, давая отдыхать и умиротворяя любые страх и тревогу. Где любящие его ладони усмиряли продолжительную грозу в его душе, обращая её в чистое, ясное небо. Он моргнул раз, прогоняя навеянные звуками музыки образы. Моргнул второй, призывая новые. Теперь уже видя, как ткань перчаток сгорает под свечением, обнажая золото с тьмой. Обнажившиеся пальцы вспыхивали в ритм, и в этот же ритм полыхал янтарём обращённый к органу взгляд. Тарталья моргнул ещё раз, и образ Чжун Ли соскользнул мягко, осыпавшись пылью. Являя золотистые в кончиках пряди волос, проступившую на коже лица тёмную с бурым чешую, растопленное золото ромбовидного зрачка, и бескрайнюю тьму когтей на руках. Завороженный, Тарталья глядел на него, слыша в ушах уже и гул взбудораженного сердца. Опять в животе порхали ледяные, манящие бабочки, когда в лучах света мелькнул нечёткий образ венчающих голову Чжун Ли рогов. То была лишь иллюзия, он понимал. И всё равно смотрел, пытаясь разглядеть как можно больше, утопая мыслями во вновь разыгравшемся безумии и водопадом льющейся на него музыки. И не было момента лучше, чем этот, когда он видел и слышал Чжун Ли правильно. Так, как, возможно, должен был всё это время. А затем всё кончилось. Орган затих, и когда Тарталья вновь поднял на миг опустившиеся веки, расслоившаяся реальность собралась воедино. Опять стала привычной, тусклой, без того волшебного свечения. Чжун Ли обернулся к нему — без чешуи под янтарём глаз, без сияния в волосах, без тени светлых рогов. И с целыми перчатками на ладонях. — Как Вам? — спросил он, чуть наклоняя голову. Тарталья всмотрелся в его обычный, чёрный человеческий зрачок, который обрамляла тёмно-каряя радужка, и скрыл за усмешкой оттенок разочарования: — Такое мне точно повторить не получится. Несдержанно фыркнув от смеха, Чжун Ли открыто улыбнулся и подвинулся на банкетке, затем хлопая рукой по освободившемуся месту рядом с собой. — Точно, надо было выбрать что-то попроще, — сказал он, краем глаза следя за тем, как Тарталья послушно садится рядом с ним. А тот старался не слишком пялиться на его зубы — нечто, обладающее чешуёй и рогами должно же иметь ещё и клыки, не так ли? — и не краснеть от соприкосновения своего бедра с его. — Просто признайте, что пытались меня впечатлить, — бросил Тарталья в искренней неловкости от всего творящегося. И, всё же, очень шумно вдохнул, когда его взяли за запястье. Ничего необычного, просто Чжун Ли показал правильно расположение пальцев над нужными клавишами. Не забыв при этом бросить хитрый взгляд. — Отрицать не стану. Орган взвыл, когда Тарталья слишком резко опустил руку. Поджав губы и покраснев-таки, он постарался проигнорировать дрожь плечей Чжун Ли. Слишком уж она была очевидно-весёлая. — И на чём ещё играть умеете? — попытался он хоть как-то отвлечься. Малодушная попытка побега, когда, одновременно с этим, сбегать не хотелось вовсе. Вчера ему позволили потрогать шею, а во сне — который мог быть или не быть сном вовсе, — он позволил себе слишком многое. Тем не менее, при свете дня всё становилось неловким, неправильным и постыдным. — Выгляжу так, словно у меня обширное музыкальное образование? — слегка озадачился Чжун Ли, невесомо погладив пальцами клавиши. Как если бы и правда озаботился тем, как выглядит в глазах других. — Ну, возможно, — Тарталья оглядел его, бегло, чтобы не выглядело разглядыванием. Вспомнил о рогах с чешуёй и сощурился. — Выглядите так, словно знаете гораздо больше, чем обычный человек. На него взглянули. Внимательно, проницательно, так, будто захотели посмотреть на изнанку его мыслей. Туда, где скрывается истина его слов. Тарталья посмотрел в ответ, опять видя янтарные всполохи в фальшивой карей радужке, и улыбнулся. — Играю на всех клавишных, на нескольких струнных и на Ди, — ответил Чжун Ли ровно, после пояснив, когда Тарталья в недоумении сморщил лоб. — Лиюэйская флейта. — О, — выдал Тарталья, на самом деле не до конца понимая, насколько это много. Он слышал, что на овладевание одним инструментом нужно много времени, а тут их точно было больше раза так в четыре минимум. Наверное. Он бросил краткий взгляд на руки Чжун Ли, на какие и так успел налюбоваться, но всё же… — Все, кто рос в храмах Властелина Камня, такие одарённые? — Дело не в одарённости, а в количестве времени, — по губам Чжун Ли пробежала тень самодовольства. Практически незаметная и не настолько яркая, чтобы можно было обвинить в нарциссизме. Просто ещё одна мимолётная деталь, отчего-то отдавшаяся в груди Тартальи жаром. — Кажется, Вам бывало скучно, — Тарталья вернул взгляд к клавишам и расположил над ними пальцы, как показывал Чжун Ли. В этот раз нажал медленнее, заставляя орган зазвучать протяжнее и плавнее. — Временами очень, — не стал увиливать Чжун Ли, повторяя за ним и продолжая простеньким перебором звуков, чуть переместив руку. Его череда вышла ниже, чем у Тартальи, более гудящей, плотной. — Так и пришли к служению Властелину Камня? — скопировав его движения, он глянул искоса. Наблюдающий за его движениями Чжун Ли чуть вскинул брови в проблеске удивления, но не от вопроса. На него он ответил простым: — Нет, — и продолжили перебор, наконец превращая просто звук в короткую мелодию. Посмотрев на то, как долго, в сравнении с первым перебором, двигаются пальцы Чжун Ли, Тарталья ощутил какой-то подвох. Вдохнув, попробовал повторить и всё же оступился, промахиваясь пальцем и ломая получающуюся мелодию ошибкой, как сухую ветку. Чжун Ли вдруг продолжил. — Раньше я занимался ковкой. — Ковкой? — глупо повторил Тарталья и тут же встряхнулся. — В смысле… кажется, я что-то слышал о художественной ковке. Вы об этом? Он понятия не имел, откуда эта абсолютно неважная ему деталь затерялась в его памяти. Зацепилась когда-то давно, как репейник, и всплыла сейчас. По крайней мере, это выставляло его меньшим неучем, чем он себя чувствовал. — Нет, я ковал оружие, — просто ответил Чжун Ли и повторил тот самый перебор клавиш. Однако Тарталья не услышал, тупо уставившись сначала на его пальцы — тонкие, кажущиеся аккуратными даже с тканью перчаток поверх, – затем скользнув взглядом по его рукам, по плечам… Те, конечно, были чуть шире его, но не настолько, чтобы соответствовать его представлениям о кузнецах. Из-за пристрастия Скарамуша к видеоиграм единственная ассоциация Тартальи со словом «кузнец» — это низкий усатый и предельно мускулистый мужик с багровой из-за близости к огню кожей. — Не похоже? — вероятно, его выражение лица было донельзя красноречивым. Чжун Ли улыбался откровенно весело, и Тарталья попытался совладать с собой. Впрочем, ответив правду: — Вообще нет, — и добавил. — То есть, настоящее оружие? Которым убить можно? — Верно, — протянул Чжун Ли со смешинками в глазах. Можно было подумать, что он попросту тут врёт, но… Отчего-то верилось каждому его слову. Или это Тарталья уже окончательно поглупел от чувств. — Мне кажется, на такое нужна лицензия, — пробормотал тот, потирая вдруг загоревшуюся от смущения щёку. На такое Чжун Ли лишь очень загадочно усмехнулся, после чего без единого намёка на стыд сбежал от ответа. Наклонившись к Тарталье так, что его лицо оказалось практически неприлично близко, он спросил: — А что насчёт Вас? — А что насчёт меня? — выдохнул Тарталья порывисто, замирая. Оправившись от удивления, от греха подальше чуть отстранился. С каким-то ненормальным удовлетворением позже замечая лёгкое разочарование, скользнувшее в золоте опять поменявших цвет глаз. — Что насчёт Ваших талантов, — объяснил Чжун Ли, выпрямляясь и давая Тарталье шанс на нормальное дыхание. Тот поджал губы, кратко раздумывая. Холодком отозвалось неприятное осознание. Ведь он не мог найти внутри себя ничего. Там всё также была абсолютная пустота. Хотя было одно — сияющие под морозными лучами и сминающиеся под пулями бока банок. — Ничего особенно, — пробормотал Тарталья. Поморщился, услышав собственный голос — разом потускневший, потерявший всю былую радость от разговора. Поднял взгляд, вдруг неприятно осознавая, что начал смотреть на Чжун Ли снизу-вверх. Потому что успел сгорбиться, как согнувшись от веса навалившихся размышлений. — Почему так думаете? — улыбку с лица Чжун Ли тоже стёрло. А всего-то прошла секунда. И разноцветные лучи от витражей не чудились такими уж яркими. Тарталья повёл плечами, в раздумьях нажимая на случайную клавишу и извлекая из органа долгий, печальный звук одной ноты. — Я плохо помню, что было до того, как Скирк… умерла, — он сумел сказать это лишь единожды запнувшись. Фыркнув от мысленной похвалы самого себя, будто она имела хоть какое-то значение, а не была ничтожной попыткой в бесполезное приободрение, он продолжил нарочито бесцветно. — Несколько раз отец водил меня со старшими братьями на рыбалку. Учил вязать мушки. Я умел рисовать… Он невольно зажмурился, вспомнив — потуги нарисовать тварь на листе бумаги, в кабинете у Пульчинеллы. Когда казалось, что чёрного недостаточно, что карандаш неправильный, что всё неправильно, потому что это не могло быть выражено так, не его руками. Ещё и способности к тому же были откровенно паршивыми. И несмотря на все его скудные умения всё равно создавалось ощущение, что криво нарисованная — на самом деле, именно такой поломанной и выглядящая, — тварь высунет клыкастую пасть из рисунка и откусит ему лицо. В попытке выдернуть себя из вязкого дёгтя мыслей, снова нажал на клавишу. Стон органа рассеял мрак, возвращая его, и он сказал: — До того, как всё случилось… Это будто бы сон, — «а потом был лишь кошмар», добавил он про себя. И вздрогнул, ощутив бегущее по спине тепло чужой ладони. Та скользила мягко, нежно, от шеи, вниз и обратно. И невольно он расслабился, впитывая с жадностью предлагаемую ему лёгкую ласку. — А после? — спросил тихо Чжун Ли. Тарталья хмыкнул, опуская плечи, глядя на свой всё ещё давящий клавишу палец. Отпустив её, сцепил в замок руки между коленями. — Я заболел. Началась гражданская война. Родители решили бежать в Мондшадт. У меня появился психотерапевт, — перечислил он сухо, силясь сморгнуть набежавшие в разум картинки прошлого. Размытые, как от дождя, блеклые, источающие лишь одно — тревогу. Постоянную, гулкую тревогу, бьющую по вискам в беспорядочном ритме. Как если бы пульсировала не только голова, а бегущая по венам кровь. — Мне было не до увлечений. Ничего не хотелось, — закончил он свой безрадостный рассказ. Ощущая себе не столько сломанным, сколько изначально бракованным. У кого с самого рождения не было ни шанса обладать хоть чем-то. Тёплые пальцы коснулись его подбородка, осторожно. Как боясь спугнуть. Тарталья чуть приподнял голову, однако не успел повернуться. Горячее дыхание обдало его волосы, а затем он замер и прикрыл глаза. Растворяясь во мгновении, без остатка. Чжун Ли не отпускал его. Обхватил ладонью за бок, притянув ближе, и всё ещё касался пальцами его подбородка. Не давал сбежать, отвернуться, спрятаться от бережного поцелуя в макушку. Прямо как в привидевшемся прошлой ночью сне. Тарталья расслабленно подумал — раз под человеческой личиной скрывается некто, то отчего бы он не может уметь ходить и по снам? Всего лишь одно единственное касание в момент рассеяло покрывающий его душу мерзкими разводами мрак. Вытравил, как паразита, уничтожил, заменил теплом, безопасностью. И Тарталья охотно спрятался в предложенном ему укрытии, прижавшись ближе, надеясь, что его заберут. Что обнимут так крепко, что не сможет сделать ни вдоха без разрешения. И при этом всегда зная — ему позволят дышать полной грудью. Когда Чжун Ли чуть отстранился, ему удалось всё же поднять голову. Чтобы тут же поймать новый поцелуй, уже лбом. Ощутить горячность чужих губ кожей, напрямую, услышать полный непонятной смеси из отчаяния и ликования вздох. Тарталья взглянул из-под ресниц, ловя ответный взгляд. И видя в нём голод. Не то кровожадное безумство, плескавшееся в слепых глазах, а потребность, нужду. Пропала маска священника, правильного и альтруистичного святого отца, несущего божье слово. Трещала в кипящем янтаре человечность, и будь её хоть на крупицу меньше, то не было бы сомнений — Тарталья бы пропал в держащих его руках. Такое похожее на ту бездну, и такое виновато-отчаянное выражение отчего-то не пугало совершенно. Виднелась та грань, за какой лежала пропасть и какую Чжун Ли до сих пор не переступал. Пытался не переступить. Как пытался сейчас не впиваться пальцами в кожу Тартальи. А тот ощущал это. Не думая, не страшась, потянулся вперёд и, всё-таки вспомнив об обещании, ответно коснулся губами кожи под глазом. Там, где приметил бегающую тьму чешуи и будто бы чувствуя её жесткую шероховатость за миг до того, как она исчезла. — Если… — голос Чжун Ли чуть охрип, пронизанной невысказанной мукой, нетерпением и стальной сдержанностью. — Если появится что-то, чем Вы захотите заняться… Он прервался на вдох, когда Тарталья скользнул губами по его щеке ниже. Непозволительно близко к уголку его рта. До ужаса отчётливо понимая — не сон. Не получится больше оправдаться сном. Не получится сделать вид, что не было поцелуя, не было пальцев Чжун Ли, дрожаще придерживающих его за горло, в несчастной попытке остановить от преодоления последнего рубежа. По крайней мере, Тарталье хотелось верить, что всё это было на самом деле. Что не окажется очередной фантазией его кипящего в безумной болезни сознания. — Скажите мне, — с трудом закончил Чжун Ли. Проявив милосердие, Тарталья отстранился. Только для того, чтобы запечатлеть в памяти жадный, пронизанный практически страданием взгляд. — Скажу, — легко согласился он и протяжно выдохнул, когда в его волосы зарылась рука, когда под челюстью сжали крепче, когда приподняли его голову и покрыли лихорадочными поцелуями каждый сантиметр его кожи. Издевательски обходя его губы. Однако пока что он не был против, закрывая глаза и едва дыша под столь бурной порочностью тех чувств, какие от него силились скрывать. Теперь же он видел не только их тень — чувствовал всем своим существом, заползая руками по груди Чжун Ли. И ловя пальцами бешеные удары его сердца.

***

Он прятал дневник эмоций под своим бедром большую часть сеанса. Когда, всё же, пришлось его достать и показать, он принялся безучастно смотреть. Пульчинелла листал страницы тетради — та была школьной, оттого невольно создавалось впечатление, что там было домашнее задание по алгебре. А не попытки Тартальи облечь свои чувства в какое-то подобие связанных между собой слов. — Могу понять Вашу убеждённость в том, что Вам нельзя уезжать, — голос Пульчинеллы вырвал его из серости бесполезных раздумий ни о чём. Ему удалось вспомнить про школьные года, отдающих запахом книг, мела и монотонностью происходящего. — Мне кажется, Вы не согласны, — ответил он, покачав головой и сбрасывая ненужные мысли. Посмотрев на Пульчинеллу, лишь сильнее убедился в своей правоте — на него глядели с сомнением. Хуже всего было то, что он подозревал истоки этих сомнений. И совершенно не желал их ни слышать, ни тем более произносить вслух. Однако, конечно, его желания никогда не имели никакого значения. — Потому что не могу согласиться с тем, что человеческая привязанность — лучше, чем лечение… — Которое никогда не работало, — отсёк Тарталья слишком резко и тут же пожалел. Потёр напряжённый лоб, изо всех сил стараясь смягчиться хотя бы немного, однако обуявшая его злость была слишком сильной и внезапной. Даже для него самого. Как если бы всё это время копилась глубоко внутри и только сейчас дала о себе знать. Спрятав лицо в ладони, он глубоко вдохнул. Гнев не отступил, не под слегка осуждающим, как ему казалось, взглядом Пульчинеллы. Кое-как справившись, Тарталья убрал руки от лица и, не поднимая головы, сказал: — Я впервые чувствую себя нужным кому-то. Чувствую, что обо мне заботятся не потому что должны, — слова по привычке обожгли язык горечью, звуча в его голове завуалированным обвинением в сторону семьи, но он проигнорировал. — А потому что сами того хотят. Не знаю, из жалости, из сочувствия, из-за чего-то ещё, не имеет значения. Я впервые могу спать без кошмаров, не видеть постоянно этих тварей, не бояться их наконец. Если Чжун Ли удовлетворяет свои альтруистичные желания или ещё что через него, то пусть так. Пусть продолжает, только бы получалось оставаться с ним. Такое даже в больной напрочь голове Тартальи звучало чрезмерно нездорово, да только разве у него был шанс? Он пытался, старался, следовал всем указаниям, и по итогу ему становилось только хуже. — Меня недолюбили, и поэтому я влюбился в того, кто проявил ко мне внимание, — он пробормотал это тихо, скорее самому себе, просто чтобы завершить мысль чем-то более осознанным. Естественно, его услышали, не могли не. — Полагаете, что Вами руководит лишь благодарность за проявленную к Вам доброту? — Пульчинелла не звучал удивлённо ни на грамм. Он же не дурак. В дневнике Тарталья ни разу не обозначал свои мысли как влюблённость, любовь или ещё что-то, но то можно было прочитать между строк. А Пульчинелла психотерапевт, работающий с ним шесть лет. — Доброта… — повторил Тарталья, видя воспоминание о янтарном взгляде. О жадности, об алчности, горевших в нём так необузданно и ярко, что невольно становилось страшно. Самую малость. Ху Тао была права. Он покачал головой. — Это не то слово. Ему от меня что-то нужно. А я даю ему это «что-то», при этом сам того не понимая. — Как думаете, что это? — Не знаю, — пожал плечами Тарталья бессовестно, перебирая пальцами между своих коленей. Думая об осевшем на его одежде запахе Чжун Ли после той субботы. Воскресенье прошло менее интенсивно — после мессы Панталоне хотелось лишь жаловаться под понимающие, молчаливые кивки Чжун Ли. Будто бы сговорились играть в молчанку и не вспоминать о случившемся порыве. Зато не видел тварей в исповедальне, где нёс бред про свои прегрешения. Содеянное, ранее приносящее ему стыд, превратил в повторяющуюся шарманку. Так меньше подозрений, и Панталоне не обращает внимания. — Никаких предположений? — попробовал зайти с другой стороны Пульчинелла. Тарталья вновь пожал плечами, в ответ слыша вздох. Пульчинелла замолчал, после говоря. — Аякс, я подозреваю, что Вы мне лжёте. — Я просто хочу остаться рядом с тем, кто любит меня, — ответил Тарталья просто. — Любит за то, что Вы больны? Он впился ногтем в успевшую поджить ранку на пальце. Ту, которую создал во время разговора с Дотторе. Глубоко вдохнув, поднял взгляд. Глаза Пульчинеллы обеспокоенно мерцали за стёклами очков-половинок. Короткие пальцы сжались на всё ещё раскрытом дневнике эмоций Тартальи, но более ничто не выдавало в нём напряжения. — Не правда, — Тарталья уставился на него, лишь чуть подняв голову. — Поэтому Вы отказываетесь от помощи профессора Дотторе? — медленно и мягко, так, будто Тарталья в раз обратился готовым к кровавой расправе зверем, проговорил Пульчинелла. — Это не так, — он позволил себе поддаться попытке умиротворения и чуть расслабил плечи. Если он будет буйным и злым, то его упекут в психушку быстрее, чем он успеет пикнуть. Прямо отсюда схватят, закуют в ремни и отправят первым же рейсом в Сумеру. Только ногтем сильнее надавил на ранку, выпуская раздражение. — Я отказываюсь от его помощи, потому что сеанс с ним выдался отвратительным, и после него я чувствовал себя плохо, — повторил он то, что говорил ещё в самом начале. И сжал челюсти, увидев проблеск откровенного недоверия в чужом взгляде. Неужели он стал настолько неубедителен? Теперь чистая правда стала выдумкой и его способом избегать лечения? Это же Пульчинелла сказал ему постепенно снижать дозировку лекарств, почему это он вдруг стал злодеем и капризным пациентом? Раздалась переливчатая мелодия — будильник. Тарталья даже не вздрогнул, продолжая смотреть на Пульчинеллу. Тот глядел в ответ, после чего, всё же, дотягиваясь до своего телефона и выключая звук. — Наше время вышло, к сожалению, — проговорил он и протянул закрытый дневник эмоций. Тарталья поднялся и забрал его, стараясь не выхватывать. Хотя очень хотелось сделать что-нибудь резкое, внезапное, достаточное для того, чтобы ослабить натянувшееся в нём напряжение и потушить разгоревшийся гнев. — Да. Увидимся на следующем сеансе? — ему даже удалось выдавить из себя вполне правдоподобную улыбку. — Конечно, Аякс, — ответная улыбка Пульчинеллы не добралась до его обеспокоенных за очками глаз. Вот теперь тут лгал уж точно не Тарталья.