Первородный грех

После опять было молчание. Долгое и удушливое, наполняющее собой машину будто смогом, в каком Тарталья лишь чудом умудрялся как-то дышать. Ничего нового. Если не учитывать того, что Пульчинелла сомневается в его адекватности и об этом, вероятно, сообщил родителям. В прошлый раз он ему помог, потому что Тарталья демонстрировал покладистость и попытки в «рациональные размышления». Теперь же он стал тем самым типом неудобных пациентов, какие отказываются от очевидного лечения из-за «паранойи». Если бы он держал язык за зубами, то никто бы его не обвинил в прогрессирующей невменяемости. Хотя он, вроде как говорил вполне связно, понятно, как нормальный человек. Видимо, этого теперь недостаточно. Видимо, для всех он просто пытается играть нормального человека, и в этот раз получилось крайне паршиво. А может быть, он и в самом деле лишь притворяется. Может быть, это он ненастоящий. Ему не нравились те задумчивые взгляды, какими обменялись родители на пороге дома. Настолько от них обоих несло напряжением, замешательством и, в то же время, противным, до мурашек ледяным облегчением. «Мы знали, что так будет», — вот, что читалось в их глазах. Когда они открыли дверь в дом, то на Тарталью опять уставилась Бездна. Он моргнул — она исчезла. Или стала невидимой. Или её никогда не было. Он тряхнул головой и взглянул в сторону бегущей дальше улицы в обрамлении из красивых двориков, ухоженных живых изгородей и более-менее счастливых жизней. — Аякс, надо поговорить, — раздался голос отца, и как никогда Тарталье захотелось с разбегу броситься в какую-нибудь пропасть. Стало бы так легко, разверзнись прямо перед ним земля, но этого, конечно, не случилось. Ненормальный мир оказался на удивление крепким. — Ага, — просто сказал он, слепо посмотрев на медленно темнеющее небо. Сколько было времени? В преддверии лета солнце держалось в небе всё дольше. Кажется, июнь наступал уже на следующей неделе. Или в конце этой? Смог молчания из машины просочился и за дверь дома, оседая плотным, грязным слоем на всём подряд — на стенах, полах, потолках, на столе кухни, на лицах родителей. Тарталья уставился на собственные руки, бесшумно перебирая по поверхности стола пальцами. Как пытаясь выжать из дерева те звуки, какие наполняли церковь в субботу. — Кто этот человек, о котором нам рассказал профессор Пульчинелла? Мороз обдал Тарталью по спине. С трудом заставив себя не дёргаться, он на миг остановил перебор пальцев. Возобновив его, сделал то, что, видимо, уже начинало входить в привычку. Из желания защититься. Он солгал. — Скарамуш, — и пожал плечами, пытаясь придать этой информации оттенок крайней очевидности. Кто же это ещё мог быть, он же только с ним всё время и проводил. Они друзья, он зависал у него в гостях — ничего удивительно, что именно тот и стал его «объектом воздыхания». Мысли крайне абсурдные, и Тарталья вдоволь бы посмеялся, и он посмеётся. Но потом. Не при родителях. Отец тяжело вздохнул. Краем глаза Тарталья увидел его движение — он протёр рукой лицо, как пытаясь стереть всё ещё липший к его коже тёмный слой. Из-за него его лицо вообще лишилось каких-либо выразительных и конкретных черт. — И поэтому ты не хочешь ехать в клинику? — будто бы на всякий случай уточнил отец. Тарталья просто кивнул, и мать за его спиной покачала головой в неверии. Тарталья же продолжил повторять перебор невидимых клавиш. Казалось, ещё немного, и сумеет различить ту мелодию. — Аякс, мы не против, если… если всё именно так, — начала мать, чуть хлопнув отца по плечу, когда тот заворчал от её слов. Тарталья позволил себе краткую незаметную усмешку. Хоть какой-то плюс от учения Царицы, его выбор нельзя осудить. — Но ты же понимаешь, что ты болен. Тебе нужна помощь. На миг в нём поднялась волна хаоса. Захотелось назвать настоящее имя его возлюбленного, сказать, что он священник, несущий иное учение, сказать, что он уже как несколько недель тайно сбегает в церковь другого Архонта и чувствует там себя лучше, чем когда-либо. Как бы выглядели их лица в этот момент? Насколько бы яростными и злыми стали бы их голоса? Поняли бы они хотя бы на секунду то, почему это случилось? Почему Тарталья хотел сбежать от их? Но он не сделал этого. Прикрыв глаза, вообразив себе последствия, он ответил: — Рядом с ним я чувствую себя лучше. Стабильнее. Меня любят и мне лучше, — это звучало такой слащавой чушью, но при этом являлось правдой. Чжун Ли не пугал его, а любой морок рядом с ним становился чем-то хорошим и даже красивым. Рядом с ним Тарталья мог наслаждаться тем миром, какой искажался под влиянием болезни. Мог не пугаться и не бояться. — Ох, Аякс, — вздохнула мать, подходя к нему и приобнимая за плечи. Машинально он приобнял её в ответ за пояс, ощущая, как от её рук по его телу ползёт промозглый холод. Кажется, его слова прозвучали чуть более обвинительно, чем он того хотел. — И всё же… Надо как следует всё обдумать, — сказал отец с явным недовольством. Тарталья поднял на него взгляд. Вместо лица всё также была лишь грязная пелена. Он просто кивнул — в любом случае, что он может сделать? Как только он надоест, то от него избавятся. В какой-то момент он окажется слишком тяжёлой для них ношей, настолько тяжёлой, что это перевесит их возможный стыд. Или же оно сумеет убедить их, что подобное не отказ от него, а акт заботы. Его мнение не имеет значения, поскольку он болен. Он не способен разумно оценить их действия. Либо примет и уедет сам, либо откажется и то станет проявлением агрессии, что только укрепит их в правильности происходящего. — Я могу пойти погулять? — спросил он, когда его, наконец, отпустили. Мать повернула голову в сторону отца, и тот буркнул: — Нет, не сегодня. Лучше побудь дома. Ещё бы. Он опять кивнул, начиная уже напоминать самому себе глупого болванчика. Поднявшись из-за стола и отказавшись от неловкого предложения поужинать, поднялся на второй этаж. Свет из комнаты близнецов был таким ярким, что не пришлось даже лампу в коридоре включать. Через приоткрытую дверь он увидел, как Тевкр с Антоном сражались при помощи игрушечных роботов, и их крики и смех заставляли воздух аж трещать от детского веселья. Тоня, какую, видимо, насильно втянули в игру, пыталась хоть как-то спасти их игрушки и не дать им превратиться в мусор. На миг её взгляд пересёкся со взглядом Тартальи. Он не успел сбежать — она выскочила в коридор прежде, чем он успел открыть дверь в свою комнату. В бессилии сжав ручку, он обернулся к ней с чуть кривой улыбкой. — Привет. — Привет, — повторила за ним Тоня, прикрывая дверь комнаты близнецов и приглушая звуки их игры. Они были так увлечены, что не заметили внезапную пропажу сестры. А та откашлялась и спросила. — Как сеанс? — Как обычно, — ответил Тарталья, после вздохнув и приняв неизбежное — собственную вину. — Извини, что я тогда нагрубил. Просто… утро неудачное получилось. Не хотел обидеть. — Нет-нет, это… — она замотала головой, а потом тяжело вздохнула. — Это я остро отреагировала. Знаю, что тебе нелегко, все эти психотерапевты и всё такое… Она забормотала что-то ещё, но, честно, Тарталья уже не вслушивался. И так уже услышал главное. Когда она закончила, он опять дернул головой в кивке. Немного рвано. — Выглядишь уставшим, — сказала она тихо, заламывая руки. Подняв на неё взгляд, он даже не вздрогнул от покрывшей её лицо тени. — Ага, пойду вздремну, — выдавил он нарочно усталую улыбку, хотя и правда чувствовал себя так, словно его сейчас раздавит. Стены дома попросту схлопнутся и похоронят его под своим весом. В темноте могло быть проще. Из комнаты близнецов раздался треск, а затем практический переходящий на плач голос Тевкра, зовущего Тоню. Та вздрогнула и метнулась к двери, лишь на миг обернувшись на Тарталью. Тот посмотрел, как она скрывается в соседней комнате, и, наконец, зашел в свою. Под кроватью мелькнул тонкий чёрный хвост, но не раздалось рычания. Тарталья взглянул на время на оставленном в столе телефоне, завёл будильник до часа приёма таблеток. Замер, глядя на цифры и не видя в них смысла. Отложил телефон, едва избежав очередной волны хаоса, и лёг на кровать. Чувствовал, как под ней возится тело. Опять какой-то щенок, непонятно чего ждущий и не нападающий. За стенкой опять вернулись к играм близнецы. С вздохом Тарталья кое-как дёрнул штору на окне, скрываясь от света вечернего солнца. И закрыл глаза, разом падая в гостеприимную тьму. Она не рассеялась, в ней не возникло новых образов. Лишь появился звук — ритмичный, глубокий, под самым ухом. Появилось тепло, обнимающее его со всех сторон. Появилась ласка, в ладони, скользящей по его голове нежно, и в губах, прижимающихся к его волосам мягко, не давя. Он чувствовал чужое мерное дыхание, вибрацию голоса, тихо напевающего мелодию, какая ранее летела из-под пальцев в чёрных перчатках. Тарталья не мог открыть глаза. Или попросту не хотел. Вдруг окажется снова в своей спальне с чудовищем под кроватью? Потому он прижался сильнее к чужой груди, кажущейся мягкой из-за слоя одежды. Его волосы взъерошили, зарываясь в пряди пальцами и почёсывая ему голову, крепче обнимая за плечо. И было так хорошо. Так тепло, так правильно, что Тарталья не сумел сдержать тихого всхлипа. Из-под ресниц побежали горячие слёзы, и он зажмурился сильнее в несчастной попытке их остановить. Мелодия оборвалась, и его сердце перестало биться на секунду. А затем по его щекам, собирая слёзы, скользнули чуть шершавые в подушечках пальцы. «Ш-ш-ш, я буду рядом», — прошептали ему в макушку с тем чувством, какое заставило сердце Тартальи забиться с новой силой. Давя всхлипы, повернул голову и уткнулся носом в шелковые одежды, давая ей поглотить его слёзы. Горячее дыхание расходилось по его макушке от долгого, будто бы желающего стать бесконечным поцелуя. Впервые за весь день он услышал больше, чем серость чужих голосов и собственных мыслей. Расслабляясь в крепко держащих его руках, он позволил себе поверить обещанию. Тьма сна отпустила его, наградив ещё одним невесомым поцелуем. Знакомым, ласковым, упавшим на его лоб. Ему всё же пришлось открыть глаза от загудевшего рядом будильника. Кожу под глазами неприятно стянуло, и он потёр её, поднимаясь. За окном успело сесть солнце, и дом погрузился в тишину. Стараясь не шуметь и не включать свет, практически на ощупь спустился по лестнице вниз. Из гостиной доносилось неразборчивое бормотание телевизора. Он кратко глянул в ту сторону, но всё же зашел на кухню, где свет пришлось включить. Налил воды, осмотрелся — никаких теней, — и вернулся в коридор. Снова посмотрел в сторону гостиной. Прислушался — какая-то вечерняя развлекательная программа, если судить по звукам смеха. Сжав стакан с водой, подкрался к двери и заглянул внутрь. В меняющемся свете телевизора сидели фигуры отца с матерью. Он закинул руку на спинку дивана, усмехаясь с лившихся из экрана шуток. Тоня положила голову на колени матери, закинув ноги на подлокотник, а близнецы с чем-то возились на полу перед диваном. Тарталья посмотрел в сторону телевизора, но не услышал ничего конкретного. Только проснувшийся в его голове гул. Также бесшумно, как и подошёл, он отступил, возвращаясь в свою комнату. Выпитая таблетка не прогнала нарастающую в его голове бурю. Взяв телефон, он открыл переписку со Скарамушем и написал, особо не думая. Особо не зная, что нужно думать и тем более делать. Стены и впрямь начинали сжиматься, превращая и так не особо большую комнату в подобие наглухо заколоченного гроба. «Хочу гулять» Спустя минуту — долгую, настолько, что каждая секунда будто бы иглой под кожу входила, — пришло ответное: «Крыша едет?» «Да», — не нашел в себе сил на ложь Тарталья. «Понятно» Отчего-то на секунду ему подумалось, что Скарамуш, как разумный человек, решит вызвать сюда кого-то вроде скорой. Чтобы они повязали Тарталью и не дали совершить ему ничего опасного, хотя он ведь и не собирался. Даже не попытался найти в столе канцелярский нож, а с кухни ушел лишь с уже опустевшим стаканом воды. Но почему-то ему показалось, что именно так всё и должно произойти. Это же типичное развитие событий — однажды вместо стакана окажется кухонный нож, а он не поймёт этого. И всадит его в себя. Или в кого-нибудь из членов семьи. В Тоню, неудачно решившую проявить к нему сочувствие, например. Такое же возможно, не так ли? Если Тарталья видит что-то, то это не всегда является правдой. Волна сумбурных мыслей отхлынула сама собой, когда он услышал стук камешка в окошко. С облегчённым вздохом открыв его, посмотрел вниз — Скарамуш с кряхтением поднимал к его окну лестницу. Через пару минут обувшийся в спрятанные под кроватью кроссовки Тарталья аккуратно спустился вниз. Хотя вряд ли за шумом телевизора почти спящая семья услышит его. «Да даже если услышит, и что?» — мелькнула совсем какая-то безответственная мысль, когда он оказался на земле. — Мог бы просто сказать, что хочешь на ночную свиданку со священником, — буркнул Скарамуш недовольно. Непонятно, почему тогда пришел. Тарталья прислушался, и нет, скорая, вроде, ехать не собиралась. — А ты бы тогда пришёл? — уточнил он на всякий случай. Крадучись они обогнули его дом и вышли на дорогу. Скарамуш заворчал что-то невнятное, видимо, разрываясь между «нет, я же не идиот» и «хрен тебя знает». Тарталья вздохнул. — И нет, мне правда нужно было просто уйти из дома. — Чё, всерьез ради прогулки заставил меня тебе побег организовать? — фыркнул Скарамуш, без воодушевления пиная попавшийся под ноги камешек. Тарталья посмотрел на его лицо, освещённое фонарём, и ответил: — Я написал всего одно сообщение. — Да-да, — Скарамуш поморщился так, словно его разоблачили, и отмахнулся. — Рассказывай, что случилось. Или мы будем делать вид, что всё в порядке? В этом Тарталья обычно преуспевал, но сейчас… сейчас у него не было никаких сил на подобное. Никому это не помогало, ему в том числе. Не приносило больше фальшивого чувства безопасности. Всё равно падает в пропасть, так какая разница — делать это в маске или с открытым лицом? В темноте, там, где тени густели меж кругами света от уличных фонарей, что-то двигалось. Но стоило им подойти ближе, как твари отступали и начинали таиться в переулках. — Рассказал психотерапевту о том, что влюбился, а тот растрепал родителям, — стоило произнести вслух, как привкус предательства опалил язык горечью. Рациональная часть Тартальи понимала, почему это произошло — в глазах Пульчинеллы он никогда не был «нормальным». Тот просто больше доверял такому же профессору и знающему своё дело человеку, а не начавшему из-за какой-то нездоровой влюблённости капризничать пациенту. И тем не менее. Было обидно. — Звучит херово, — заметил Скарамуш, и в его взгляде мелькнуло нечто, отдалённо похожее на подобие сочувствия. Впрочем, оно тут же было задавлено его цинизмом. — Но ты сам проебался, надо было молчать. — Ага, поэтому при допросе от родителей я начал выкручиваться, — Тарталья чуть злорадно усмехнулся и посмотрел на лицо Скарамуша, не желая пропустить ни мгновения. — Поэтому сказал, что это ты. — Что я? — прикинулся дурачком тот будто бы машинально. Тарталья решил не дать ему ни шанса: — Сказал им, что в тебя влюбился. Лицо Скарамуша совершенно никак не менялось около трёх секунд, а затем на нём проявилось такое яркое выражение из смеси отвращения, раздражения и обречённости, что Тарталья не сдержал искренней улыбки. Скарамуш в мучениях прижал ладонь к лицу, шепча отчётливое «блядь», а затем сказал: — Ну и нахрена? — Это звучало правдоподобно, — честно ответил Тарталья. — Они думают, что ты единственный, с кем я общаюсь на постоянке. А знать им о моих мутках с отцом Чжун Ли не надо. — А да, конечно, правдоподобно, — вздохнул Скарамуш всё ещё выглядя главным мучеником во всей этой ситуации. А затем он проявил ту самую черту, за какую открыто недолюбливал свою мать — зацепился за слова и сунул нос. — А у вас прям мутки? — Ну… — Тарталья задумался обо всём случившемся, и да, вряд ли можно было обозвать «дружескими чувствами» те, с какими на него смотрел Чжун Ли. Ранее ему удавалось прятать это, но сейчас, когда Тарталья позволял ему касания, позволял поцелуи к коже напрямую — его жадность стала чрезмерно очевидной. Дай ему волю, и он бы поглотил Тарталью. В каком именно смысле — тот до сих пор понятия не имел. Но оно всё ещё не пугало его, хотя, должно бы. Просто он уже насмотрелся на монстров, и Чжун Ли из них всех был самым безопасным и любящим. Как это называется: из двух зол выбирают самое приятное? — Видимо, да, — закончил он, вдыхая вечерний, почти уже ночной воздух и зачем-то ища в нём отголоски нужного ему сейчас запаха. Того, что исходил от гладящих его ладоней и одежд под его щекой. — «Видимо», ты не уверен, — закатил недовольно глаза Скарамуш глаза, как осуждая за подобную легкомысленность. Вот от кого Тарталья не ожидал серьёзности в подходе к выстраиванию романтических отношений, так это от него. С сомнением глянув на Скарамуша, он сказал: — Отец Чжун Ли всегда говорит очень… иносказательно. — Выебисто то есть, я заметил. Тарталья шумно вдохнул, кривя губы в выражении легкого гнева. Заметивший это Скарамуш ухмыльнулся: — Ладно-ладно, понял. А это не запрещено? Он же священник, всё такое, за совращение верующих не положена какая-нибудь небесная кара? Мог ли Чжун Ли лишь притворяться священником? Этот вопрос так резко озадачил Тарталью, что он остановился посреди дороги. Конечно, это всё ещё могло быть исключительно его бредом, но всё же не зря в нём присутствовала убеждённость в том, что Чжун Ли не совсем человек. Мог ли не человек быть настоящим священником? Тогда на него распространяются законы верования? А Ху Тао знает о том, что её наставник — притворяется? Хотя… Он вспомнил о сорвавшейся с её пальцев огненной бабочке, и вздохнул. — Он не давал обета безбрачия, — ответил он прежде, чем Скарамуш успел заволноваться от его резкой остановки. Возобновив шаг, добавил хмуро. — И никто меня не совращал. К тому же, я не часть его паствы, ты о чём вообще. — Просто уточняю на всякий случай, — развёл руками Скарамуш, делая максимально невинный вид, невинности в котором не было ни на грамм. Вероятно, для того, чтобы дальше беспощадно прибить следующим вопросом. — А он знает, что ты немного не в себе? И это можно было счесть за проявление добродушия и крайнего внимания. Тарталья выдержал чужой пытливый взгляд, а затем отвернулся в сторону. Чувствуя, как стыд жаром крадётся по его шее. — Он знает, что со мной что-то не так, — буркнул он тихо. — Но конкретно я ещё не рассказывал. Взгляд Скарамуша ему в затылок оказался столь осуждающе-острым, что Тарталья не выдержал и вынужденно добавил: — Я расскажу. Скоро. — Доверия не внушает, — ответил кисло Скарамуш, и Тарталья в злости повернулся к нему, шипя: — А мне не внушает доверия то, что ты уже почти неделю за мной таскаешься. Что у тебя случилось? С мисс Яэ поссорился или как? Выражение лица Скарамуша и вовсе помрачнело от этих слов. Однако вместо того, чтобы разразиться недовольно тирадой, он тусклым взглядом оглядел дорогу и поманил за собой, сказав: — Пойдём. Отчасти Тарталье даже стало совестно. Будто нарочно задел незажившую рану, но раз уж у них тут вечер откровений, то он же имеет право узнать? Тем более, что Скарамуш уже обещал рассказать ему обо всём как-нибудь попозже. Вот это «попозже» и наступило. Приглушив чувство вины, Тарталья последовал за ним. Пройдя меж домов, они вышли на пешеходную улицу. Под одной из лавочек мелькнули белые глаза, и Тарталья невольно поморщился, когда именно её Скарамуш выбрал. Сев, глянул на остановившегося напротив Тарталью, начавшего играть в гляделки с продолжающей прятаться в тени тварью. — Ну так? — спросил тот, возвращая взгляд к Скарамушу и просто отказываясь садиться. В молчании Скарамуш достал свой телефон, разблокировал, а затем повернул загоревшийся экран к Тарталье. Сесть всё же пришлось. Даже если он рисковал тем, что в его щиколотку по старой памяти решат вцепиться зубы. Скарамуш рядом сгорбился, ставя локти на колени и едва слышно вздыхая. Тишина ночной улицы казалась оглушительной, и оттого смазывалась реальность фотографии в телефоне. По сути, Скарамуш сфотографировал на телефон обычную фотографию из какого-то альбома. Судя по всему, личного для Яэ, а далеко не семейного. Незнакомая обстановка — розовые лепестки, бело-красные одежды, какие Тарталья несколько раз видел во время посвящённых Инадзуме праздников на служительницах церкви Владыки Вечности. Сейчас в них была облачена Яэ. Будто бы совершенно с того времени не изменившаяся — всё тот же лисий прищур глаз и хитрая полуулыбка, за которой она прятала опасность собственных слов. А рядом с ней стояла другая женщина. Не в одежде для жриц — в фиолетовом инадзумском платье с длинными рукавами, с заплетёнными в толстую косу тёмными волосами, перекинутыми через плечо. С лицом, в каком он безошибочно угадал отражение своего друга. В камеру она смотрела без особого выражения, холодно и сдержанно, но почему-то казалось, что то была лишь попытка держать себя в руках. Её пальцы уж слишком очевидно-нервно сжимали локоть Яэ, как если бы она просто не понимала, что нужно делать. — Это… — начал Тарталья, не уверенный в том, нужно ли ему озвучивать очевидное. — Храм на Наруками, в Инадзуме, — ответил вообще не на тот вопрос Скарамуш. Затем он выпрямился и ткнул в темноволосую женщину. — А это моя настоящая мать. Тарталья умолк, тупо кивая и пытаясь осмыслить момент. Складывающаяся в его голове история выглядела… паршиво, если мягко сказать. Яэ была жрицей в храме? В Инадзуме? И у неё была подруга, которая от кого-то родила Скарамуша, а затем отказалась от него, и Яэ забрала его с собой и зачем-то увезла сюда, в Мондштадт? Звучало как то, чего не надо проговаривать вслух без риска отхватить от Скарамуша. — Вот же хрень, — пробормотал Тарталья, и у него забрали телефон. — Да, — буркнул Скарамуш и откинулся на спинку скамейки. Посмотрев в темное беззвёздное небо, добавил. — А вот жрицы храмов Владыки Вечности дают обеты и безбрачия, и целомудрия. — Ты злишься на мисс Яэ и поэтому не хотел оставаться дома? — тихо спросил Тарталья. Скарамуш поморщился, задумался и помотал головой. После фыркая. — Она бросила службу ради того, чтобы вырастить ненужного меня, — он повернул голову и посмотрел на Тарталью с усмешкой. — Не знаю, насколько легко она на это решилась, но мне хватает совести сказать за это «спасибо». — Тогда почему? — непонимающе нахмурился Тарталья. — Просто не знаю, как об этом заговорить, — предельно честно и без единой доли сарказма ответил Скарамуш. Сейчас вся привычная язвительность попросту покинула его, и он опустел. Выглядел теперь уставшим и измотанным собственными мысленными метаниями. Тарталья посмотрел на погасший экран его телефона и вздохнул: — Как ты нашел эту фотографию? На что Скарамуш расплылся в какой-то издевательской усмешке, затем отвечая: — Она «забыла» этот альбом в гостиной, — он опять разблокировал телефон и сам уставился на фотографию. — У неё подвешен язык, но на откровенные темы она говорить не умеет, поэтому этим должен заниматься я, находя такие вот приколы. Хороший подарочек к концу курса, ничего не скажешь. — Может быть, ты не «ненужный», — сказал вдруг Тарталья, тоже откидываясь на спинку скамейки. Поймав скептический взгляд от Скарамуша, объяснил. — Тебя могли и не бросать. — Намекаешь, что она могла умереть при родах или типа того? — уточнил Скарамуш и по виду всерьёз задумался над такой возможностью. Вздохнув и пожав плечами, пробормотал. — Быть сиротой лучше, чем брошенным? В любом случае, так себе. — Ты не сирота, — покачал головой Тарталья недовольно. Он мог недолюбливать Яэ по вполне ясным причинам, но не было причин не признавать её хоть и своеобразную, но заботу. В каком-то смысле он подозревал, что Яэ и вовсе могла баловать Скарамуша для него же самого. Не зря у того была слишком уж обширная коллекция компьютерных игр, видя список которой Тарталья нет-нет да ловил себя на зависти. Скарамуш снова посмотрел на фотографию, поджал губы и вздохнул: — Да, точно. После они оба уставились в ночное небо, пытаясь различить за тишиной хоть какой-то звук. Тарталья различал — то под скамейкой трусливо жалась тварь. Он прикрыл глаза, говоря: — Меня сдадут в психушку. — Когда? — попытался прозвучать равнодушно Скарамуш. Только голос чуть дрогнул, выдавая. — Не знаю, в скором будущем, — пожал плечами Тарталья, чувствуя, как осознание этого сдавливает ему шею удавкой. А что он мог сделать? «Я буду рядом» Он открыл глаза и добавил, усмехаясь: — Когда это случится, то я тебя предупрежу. Сам или через Тоню, не важно, — он повернул к нему голову. Скарамуш тоже посмотрел на него, и не было в его взгляде ни проблеска облегчения или радости. Кажется, Тарталья и правда был ему другом. Несмотря на их разницу, начиная от роста и заканчивая мировоззрением. Тарталья улыбнулся шире: — Но если этого не случится, и я просто исчезну, то знай — я сбежал дышать свежим воздухом в храм в Ли Юэ. Скарамуш безрадостно усмехнулся и толкнул Тарталью в плечо. — Буду плохим другом и, так уж и быть, никому не скажу, какой священник тебя похитил, — несерьёзно ответил он. В шутливый голос всё равно просочилась нотка беспокойства. — Спасибо, — ответил Тарталья. Было бы и правда неплохо, промолчи Скарамуш в том случае, если Тарталья сгинет по вине Чжун Ли.

***

Не упади Селестия и существуй до сих пор навязанный Тейвату миропорядок, то судьба не была бы благосклонна к Чжун Ли. Хоть по сути он и так был проклят, как и каждый из семи Архонтов, пошедших против фальшивого неба, а всё равно заслуживал кары страшнее. За мысли, за фантазии. За действия, какие он совершил, откровенно пользуясь собственной властью и силой. Так старался жить подобно человеку, и всё разрушил из прихоти, из желания оказываться рядом с ним чаще, чем удавалось. Просочился в чужие сны ядовитой змеёй и смел греть там его душу в своих объятиях, баюкая и утоляя собственный голод. Пока что безобидно. Насколько безобидным можно было считать вторжение в подсознание не дававшего на то согласия человека. Испытывал ли Чжун Ли вину? Не настолько сильную, чтобы прекратить это делать. И думал он обо всём этом не из-за «неправильности» — то был уже пройденный этап, в конце которого ему пришлось признать поражение перед собственными порывами. Он мог сделать Тарталью своим. Полностью, во всех смыслах — и ему не пытались сопротивляться. В его руках слишком податливо плавились, а мёртвая синева глаз светлела от жизни в моменты, когда их взгляды встречались. Тарталья полюбил его, не понимая, что пытается отдать собственное сердце тому, кто превратит его в золотую статую — неподвижную и бездыханную. С каждым днём всё отчётливее слышал Чжун Ли в собственных мыслях отголоски старой знакомой — тьмы, с какой провёл бок о бок первые столетия после падения Селестии. В бреду, не понимая, не осознавая и только лишь желая. Сейчас пробуждающийся в его голове уродливым монстром грех твердил — он присвоил бы каждый вдох Тартальи, собрал и кристаллизовал каждую из его слёз, отпечатал на собственной коже его пульс, только бы начать обладать не только им самим, но и его жизнью. От начала и до самого конца. Гнев оседал горящим пеплом в его разуме всякий раз, как он вспоминал, что не был свидетелем его рождения, его взросления, его юности. Не был свидетелем его слома. Не был тем, кто сделал это с ним. Его пальцы врезались в клавиши, рождая резкий, не гармоничный и едва ли не воющий звук. Он остановился, всё ещё слыша греховный шёпоток мыслей в собственных ушах, и опустил взгляд. Заставил себя втянуть выступившие когти, как трусливо прячась под пародией на человеческую оболочку. Та трещала на нём последние пару дней как готовая сойти вторая кожа. Отшелушивалась, покрывалась маленькими трещинками, не выдерживая его разгоревшейся божественной сути. Пропускала через себя уже не согревающий, а выжигающий свет. Подняв руку, Чжун Ли уставился на раздробившиеся клавиши. Закрыл бы глаза в мучении, да только в темноте мысли громче всего. Потому он смотрел на оставшееся белое с чёрным крошево — результат своих действий. Почему он не мог остановиться, зная итог? Зная, что путь, полный мук от всепоглощающей алчности окончится лишь краткой вспышкой удовлетворения? Ведь после с ним останется лишь потеря, осквернённое им тело и разорванная на клочки душа того, о ком воспоминания он лелеял с трепетной нежностью? Если бы он мог испытывать простые и понятные людям чувства. Если бы только был в силах одолеть самого себя. Какое унижение — похоронить сотни бессмертных в тысячах битв, а по итогу проиграть собственному сознанию, объятому вложенным туда грехом, последнему «подарку» от бывших хозяев. Дверь в церковь распахнулась, и он как можно ненавязчивее опустил крышку электронного органа, скрывая доказательство своей слабости. Стоило бы всё исправить до следующего желания Ху Тао отточить свои навыки игры. — Я Вас слышала с улицы, — сказала она, подлетая к нему с горсткой сплетённых из ротанга однотонных птичек. — Не знала, что думать можно настолько громко. — Музыка помогает справляться с эмоциями, — то не была ложь. Кому-то подобное и правда помогало. Но не ему и не сейчас. — На Вас и правда сегодня лица не было, — пожала плечами Ху Тао беспечно и подошла ближе. Кое-как освободив одну руку, положила на угол органа птичку из ротанга, оставив остальную стаю себе. — Не грустите, не всегда же ему к Вам бежать. — Дело не в печали, — ответил Чжун Ли слегка нахмурившись. Именно так он выглядел со стороны? Как поддавшийся тоске влюблённого сердца? Он тяжело вздохнул, злясь на самого себя. С каких пор его контроль над собственными эмоциями стал столь ничтожен? Или же это попросту Ху Тао была достаточно проницательна. В обоих случаях раздражало. — Да хватит Вам отнекиваться, — закатила глаза Ху Тао, тоже раздражаясь, но из-за его упрямства. — Вечно у Вас всё сложно и непонятно, а потом Вы аж расцветаете, стоит Тарталье тут появится. Ну правда же, не слепая я. Не пришёл он сегодня, ничего, придёт завтра. — Ты слишком много мнишь о себе в таких вопросах, — Чжун Ли не планировал сказать это с холодом, разом прогнавшим вон всё тепло наступающего лета. Ху Тао умолкла и ей хватило совести изобразить раскаяние. Помедлив, она всё же подступила на шажок ближе, понижая голос: — Я перестаю Вас понимать совсем, святой отец. Если не в Тарталье причина, то тогда происходит что-то серьёзное. А если это напрягает Вас, то мне и вовсе надо бояться, понимаете? А я не знаю, чего пугаться, ведь Вы мне не рассказываете. Пропадаете на всю ночь, даёте какой-то амулет, говорите о какой-то возможной опасности, а я… А что я могу сделать, кроме как думать о плохом? — под конец она всё же сорвалась на более яркие чувства. То не была обида — непонимание, обрубающее возможность к мирному существованию, взращивающее тревогу. Посмотрев в её растерянное лицо, искреннее, он выдохнул и покачал головой. Кому быть слепым так это ему, в самом деле. Не заметил скрытого беспокойства подопечной — оттого она и пыталась влезть в личное дело, надеясь найти безобидное объяснение его метаниям? В конце концов, почти уж век бок о бок, ещё бы она не обратила внимания. Он посмотрел на закрытую крышку органа, где прятались разрушенные его пальцами несколько клавиш. Подвинувшись на банкетке, молча предложил сесть. Ху Тао помялась пару мгновений, но приглашение приняла. В задумчивом молчании он взял из её рук пару птичек и посадил перед собой. — Я уже любил раньше, — заговорил он тихо, слыша свои собственные слова особенно отчётливо в накрывшей церковь тишине. Разноцветный свет скользил из витражей, задевая продолжающийся его руками ряд из птичек. — И тогда всё было по-другому. — Может, в этот раз просто влюбились сильнее? — предположила Ху Тао, наблюдая не за его руками, а прямо за лицом. Он усмехнулся столь наивному объяснению. — Разве из любви хотят убить? — спросил он в ответ, крем глаз видя — она вздрогнула. Но продолжил брать птичек, каких оказалось целая дюжина. Устроив перед своими глазами их всех — немного кривых, ещё не окрашенных в цвета, неподвижных и порой заваливающихся набок, — он вдруг услышал ещё одно: — Я советовала Вам спросить его про это. В моменте искреннего удивления Чжун Ли тут же взглянул на неё. Крайне серьёзную и будто бы понимающую. Испугавшуюся по началу, но отчего-то услышавшую в сказанном им смысл. А затем он вспомнил и печально улыбнулся. — Ян Фей не желала тебе смерти, — проговорил он. — Если бы ваши чувства остались столь же сильны к моменту, когда бы ты бы уснула навечно в старости, то только тогда она попросила бы меня принять тебя как нового адепта. Твоя ранняя смерть была трагедией. И для тебя, и для неё в том числе. Ху Тао трогательно дрогнула ресницами, на миг позабыв причину их разговора. Он ей напомнил, чувствуя, как от произносимого царапает в горле, настолько это было ужасно и неправильно, и это он до сих пор смел осознавать: — Я же хочу быть тем, кто отберёт его жизнь. Хочу владеть им от начала и до конца, и не готов даровать ему времени, — он прикрыл глаза, не в силах видеть отобразившуюся во взгляде Ху Тао тень ужаса. — Останусь здесь — убью его. Уеду — меня сведёт с ума грех, и я всё равно вернусь за ним. А когда я вижу его, то не в силах устоять. Он дурманит меня одним своим существованием, и я не в состоянии отступить. Он медленно открыл глаза и отвернулся, чувствуя испытываемое им самим отвращение к себе. Если бы он мог как-то избавиться от этого, если бы он взаправду мог полюбить… — Я не люблю его, Ху Тао, — сказал он тихо. — Я просто хочу обладать им. Не удавалось даже сделать вид, что будто бы не скажи он этого, то истина так бы и осталась лишь ложью. Чисто его фантазией, его испугом перед испытываемым им. Перед собственной натурой, какая попросту не могла быть нормальной. Человеческой. Завидовал ли он людям хотя бы раз за семь тысяч минувших лет? Не так уж сильно, если честно. Но отчасти он сожалел о той власти, какой они обладать не могли и какая позволяла совершить ему ужасное. Архонты не повергли в хаос Тейват ведь только потому, что сумели договориться и не сдаться перед собственными амбициями. Они повели себя цивилизованно. А теперь он стремился к чему-то совершенно варварскому и отвратительному. И при всём этом — его не смогут остановить. Осудят ли? Конечно. Но то будет уже после того, как сияние Тартальи затеряется в золоте его пальцев. — Вы… Вы не имели права… — неожиданно зазвеневший от гнева и растерянности голос разрезал молчание резким выпадом ножа. Чжун Ли не шелохнулся, ощутив, как её пальцы крепко впились в ткань его сутаны на плече. И слышал её бессильную ярость в следующих словах. — Вы что, играли с ним? Вы? С тем, кто доверился Вам? — Нет, не игрался, — ровно ответил Чжун Ли, и её хватка стала лишь крепче, злее. — Так какой Бездны Вы всё это говорите? — перешла на шипение Ху Тао, сжимая уже не ткань, а его руку. Жар от её ладони опасно просочился под одежду, какую она, видимо, не пропалила только из очень большого великодушия. — Вы не можете просто привязать его к себе, а затем… уничтожить? Что… Почему Вы позволили это?! Её голос всё нарастал и нарастал, отражаясь в воздухе набирающим силу громом. Печальным и отчаянным, полным неверия в услышанное ею. Чжун Ли вдруг подумал о том, насколько же он бесстыдно разбил собственный образ достаточно мудрого и дальновидного наставника в её глазах. Как, должно быть, это оказалось несправедливым и болезненным для неё же. Он признал, что собирается причинить боль смертному, который не сможет сопротивляться. Мир стоял за счёт самоконтроля Богов, что верно. В действительности — ей стоило бояться исхода, где одного из них одолевает одержимость. — Я виноват, — проговорил он честно, искренне. Да только какое ей дело до его искренности? — Не важно Ваше признание вины, если Вы всё равно сделаете то, что собираетесь! — почти крикнула она, несдержанно встряхнув его за руку. — Лучше уж придумайте, как остановиться! Это же… Так же нельзя! Не Вам! Вы не можете просто взять и убить Тарталью только потому что у Вас что-то в разуме помутилось! В слепой вспышке недовольства он резко поднял голову и посмотрел ей в лицо. А там его встретила чистая, яркая тревога и страх. Чудилась ли ему злость всё это время, осуждение от неё, или же они в самом деле находили выход только лишь в её голосе, но никак не в округлившихся, испуганных глазах? В раз погасли уже его чувства. Плечи, отяжелевшие от её напоминания, опустились, и он прикрыл глаза. Она шумно вдохнула и прошептала: — Пожалуйста. Должно же быть хоть что-то. — Мне… — он повторил за ней, глубоко вдыхая и сумев очистить мысли. Открыв глаза, сказал с уверенностью. — Нужна помощь. — Отлично, чья? — тут же подхватила Ху Тао и поднялась вслед за ним. В раздумьях Чжун Ли повёл взглядом по пустой церкви, замер им на алтаре, на статуе дракона. На миг ему захотелось отбросить пришедшую в голову мысль, однако хватит с него малодушия. — Пойдёшь со мной в церковь Её Величества? Она сначала согласилась. С ходу, едва ли поняв, что именно он сказал. Осознала она всё лишь когда он вывесил на двери табличку о том, что служители церкви отлучились по делам. — А почему именно туда? — спросила Ху Тао, спеша рядом с ним вниз по холму. Лёгкий дышащий летом ветер спутал меж собой её заплетённые в два длинных хвостика волосы. Город шумел в преддверии медленно наступающего вечера, хотя солнце ещё было далеко от горизонта. — Богиня любви, — напомнил он глухо, встряхивая головой. После без веселья улыбаясь. — И только она в самом деле сможет защитить своего последователя. — Учитывая, как часто Тарталья начал заглядывать к нам, его с натяжкой можно назвать именно её последователем, — скептично отозвалась Ху Тао, хмурясь. Они спустились к дорогам и двинулись по оживлённой пешеходной улице, где брусчатку уже успели заново разрисовать мелками дети после прошедших дождливых дней. — Тем не менее, его душа всё ещё принадлежит ей, — сказал Чжун Ли, стараясь не прозвучать слишком уж… ничтожно, в собственном понимании. Он всегда знал о клейме веры на его сердце, с первого дня. Но у греха в его голове были иные планы на его чувства. Откашлявшись и поймав наполовину напряжёный взгляд Ху Тао, объяснил. — В метафорическом смысле. Он верит в её идеалы крепче, чем в идеалы иного другого Архонта. Пусть то клеймо уже и не имело столь большой силы. Отчего-то. — И только поэтому она согласится? — то ли Ху Тао всерьёз не поверила, потому что причина казалась ей не слишком весомой, то ли для неё всё прозвучало до дикости просто, а оттого и подозрительно. — Она согласится, ведь сделала это своим долгом, — ответил он, кратко кивая через дорогу помахавшим им Син Цю с Чунь Юнем. — До сих пор она порой любит людей больше, чем саму себя. — Вот как… — отозвалась Ху Тао, опуская руку после приветствия друзьям. Лишь на миг её лицо посветлело, после вернув к себе мрачноватое выражение. Чжун Ли отвёл взгляд в мгновении стыда, чистого и до непривычности яркого. Уже давно он не был одолеваемым безумием бойни юнцом, молодым божеством, какому было дело лишь до побед и собственных достижений. Даже в те времена, когда Тейват был погружён в первозданный хаос его некому было отчитывать за безрассудство. Потому разочарование Ху Тао и оказалось настоль ядовитой и острой иглой, вошедшей под кожу так легко и так болезненно. Сделав вдох в попытке приглушить хоть немного разбушевавшиеся мысли, где было больше самоненависти, чем чего-то в действительности полезного, он посмотрел на вывески магазинов и небольших лавок. Ярких, цветных, винных… — Я совсем позабыл о подарке, — сказал Чжун Ли, замедляя шаг напротив одной из винных лавок. На прозрачной витрине светлыми буквами было выведено «Доля Ангелов». — Каком ещё подарке? — озадачилась Ху Тао, а потом будто бы сообразила. — Подношение для Её Величества, то есть? Она тоже любит вино? — О, нет, на удивление к алкоголю она равнодушна, — ответил Чжун Ли, щуря глаза в размышлении. — До меня доходили слухи, что сейчас её пристрастие это мёд. И я имел в виду отца Панталоне, раз уж мы идём к нему… Ему не дали закончить. Скривившаяся Ху Тао дёрнула его за локоть с наглостью позабывшего о любом воспитании ребёнка. Один раз стоило искренне признать перед ней свою слабость — и вот что он получает. — Вот ещё! — возмутилась она, не глядя на него и продолжая тянуть с завидным упорством. Таким горячим и явным, что Чжун Ли, несмотря на вспыхнувшее внутри недовольство, всё же последовал за ней. Возможно, сегодня ему стоило проявить покладистость. Разнообразия и душевного равновесия ради. — Это неуважительно, — тем не менее попробовал напомнить он. — Мы идём в чужой дом… — Это он неуважителен к нам и к Вам в частности! — ответила Ху Тао бойко. — Ни разу не назвал по титулу, фамильярничает через слово, да ещё и имеет что-то против меня как послушницы вообще не имеющей к нему отношения церкви! Он мог лишь удивиться тому, насколько много на деле успело скопиться обиды в Ху Тао. А всего-то была одна встреча с отцом Панталоне, на празднике, пару недель назад или чуть больше. А словами-то ранил глубоко, так, что Ху Тао завелась всего лишь от упоминания о возможном подарке для этого человека. — Не знал, что ты так трепетно относишься к статусу Властелина Камня, — сказал он, нагоняя её и снова начиная идти рядом. Запал, заставивший Ху Тао неумышленно ускориться, иссяк, и она словно бы слегка устыдилась собственного порыва. Или же только сделала вид, чтобы на неё не сильно ругались. — Конечно, — вздёрнула она подбородок. — И отец Панталоне не заслуживает от Вас подарка. Ни в коем случае, пусть для начала извинения принесёт за наговоренную чушь. Сегодня и правда был день уступок. Он не мог разозлиться на неё всерьёз, хотя речь ведь шла об игнорировании традиций. А может, на самом деле, в глубине души ему польстило такое её отношение. Да и правда, с чего бы ему проявлять доброту к тому, кто изначально смотрел на него снисходительно и практически недовольно? Глупые мысли, но он позволил им взять над собой верх. В этот раз. Капризность Ху Тао могла быть очень заразной. Когда она убедилась, что он более не пытался найти подарка, то успокоилась. Остаток пути провели в молчании, какое назвать тяжёлым было нельзя. Ху Тао остыла после вспышки гнева и сбросила остатки печали. Походка её вернула себе упругость, и невольно Чжун Ли видел в этом её надежду. Веру в то, что одно лишь появление Царицы прогонит морок и вернёт ему здравомыслие. Правда он умолчал об одной вещи — что если, обретя ясность ума, ничего не изменится, и его желание не испарится само по себе? На дне сердца поселилась тревога, соседствуя с ядовитой убеждённостью — ничего не исправить. С такой неправильной и отравляющей смесью чувств он смотрел на белую церквушку, сияющую жемчужиной в лучах солнца. Казалось, в воздухе до сих пор витал запах свежей краски. — Паства отца Панталоне более щедра на пожертвования? — прошептала практически беззвучно Ху Тао, окидывая оценивающим взглядом стены, небольшие окошки с резными рамами и чёрный знак острого четырёхлистника над дверью. — Может, там внутри ещё и свечей не жгут? — В ежедневном труде благодетель, даже если он кажется тебе раздражающим и бесполезным, — напомнил Чжун Ли. В Ху Тао осталось немного воспоминаний о нём, как о наставнике, поэтому она смиренно кивнула и с печалью вздохнула, приняв свою участь. Хотя её немой протест всё же скользнул в её взгляде недовольной тенью. Настолько выводила из себя ежедневная уборка подтаявшего воска? Покачав головой, Чжун Ли шагнул по тропинке в сторону церкви, и практически уже коснулся дверей, как… Не услышал, а ощутил. Чужое присутствие, усталое и вымотанное. Он повернул голову в сторону и сделал шаг прочь от дверей под непонимающий тихий вопрос Ху Тао. Награда ждала его прямо там, за углом церкви, сияя огнём волос. Замерев, Чжун Ли молча уставился на рыжие пряди склонённой и почти спрятанной меж коленями головы, на открывшуюся белую с редкой россыпью веснушек белую шею, на ходящие в ритмичной, нарочно медленном дыхании плечи, остроту которых не прятала синяя футболка. Моргнув и убедившись, что не привиделось, он сказал: — Добрый день, Тарталья. Тот резко вскинул голову, почти ударившись затылком о белую стену. В искреннем замешательстве посмотрел на Чжун Ли, не моргая, не двигаясь, попросту застыв на месте. А Чжун Ли видел своё отражение в его чернильных зрачках. — Вам плохо? — спросил он обеспокоенно, ощущая, как любые прочие мысли привычно тонут в болоте, каким в миг обратился его разум. Он протянул руку, и Тарталья перевёл взгляд на его обтянутую перчаткой ладонь. После чего криво усмехнулся. — Я уснул что ли? — и схватился за ладонь, обнимая приятным теплом. Чжун Ли сжал его в ответ и помог встать. — Не в этот раз, — ответ дался ему легко, будто на самом деле между ними уже давно не было никаких секретов и тайн. Не было нужды озвучивать их, ведь Тарталья и так всё знает. Конечно, всё было не так, просто Чжун Ли был рад обманываться. — Тогда что Вы тут делаете? — нахмурился Тарталья, не отпуская его руки, а наоборот сжимая лишь крепче. С оттенком странного отчаяния, будто именно Чжун Ли тут мог рассеяться миражом в любую секунду. На взгляд всё того же Чжун Ли, это у Тартальи было больше шансов раствориться в солнечном свете без следа. Ещё немного, и тот вновь оказался бы в его руках, так, как и следовало. Так, как стало уже привычно. — Пришли помолиться и попросить благословения Её Величества! — Ху Тао высунулась из-за угла и в её взгляде мелькнуло осуждение. Не особо яркое, однако всё равно заметное и очевидное. — Всего три секунды прошло, а вы уже опять милуетесь, серьёзно? Чжун Ли мог бы ответить ей, что она завидует — и то было бы отчасти даже правдой, — но сдержался. Тем временем Тарталья моргнул, затем ещё раз, более осмысленно, после чего резко выдернул руку из хватки Чжун Ли и отступил на пару шагов назад. Его лицо исказилось паникой, и он отвернулся. Столь резкий отказ неприятно резанул прямо по сердцу. Чжун Ли сжал опустевшую ладонь и опустил её, пытаясь прозвучать нормально. Как подобает тому, кто в собственной разумности не сомневается. — Мы ненадолго. Не думали Вас встретить тут в будний день. — Д-да, — нервозность проскочила неприятным заиканием, и Тарталья сделал поспешный глубокий вдох. А пальцами всё равно затарабанил по своему бедру, как ища необходимый для равновесия ритм. — Я тоже не думал тут оказаться. Уточнить не удалось. Раздался звук открывшихся дверей, а за ним и легко узнаваемый голос: — Аякс? Вы тут? За пару мгновений до того, как за угол — очевидно, приметив Ху Тао, — зашёл отец Панталоне, Чжун Ли удалось увидеть нечто непривычное. То, как на мгновение Тарталья весь сжался в открытой, пробравшей его до костей неприязни. Его губы сжались до бела и скривились, а в синеве глаз вспыхнули и гнев, и раздражение, и презрение. То ли к Панталоне, то ли… к самому себе. А после всё это исчезло, будто смыло волной. Тарталья выпрямился и устремил опустевший взгляд в землю, просто ожидая. Перед этим мельком глянув на Чжун Ли. Молча, без единого выражения или слова. И даже пальцами стиснул штанину своих джинсов. — Добрый день, не ожидал увидеть… вас, — Панталоне появился, и Чжун Ли пришлось обернуться к нему. Ху Тао, уже жалеющая обо всём и вынужденная стоять рядом с не нравящимся ей священником, упорно глядела в сторону. Панталоне улыбнулся без доли искренности. — Прогуливались? — Нет, пришли помолиться Её Величеству, — ответил Чжун Ли честно, с неправильным удовлетворением видя, как уголки губ Панталоне дрогнули. Его улыбка едва не превратилась в гримасу. — Вот как, понятно, рад видеть вас в моей церкви, — ответил Панталоне и разом потерял весь интерес, переводя взгляд на Тарталью. — Аякс, с Вами всё хорошо? Имя. Он не обратил на него внимания в начале, поскольку был слишком увлечён моментом. Но сейчас, когда его повторили и когда сомнений не осталось… Он медленно обернулся к Тарталье. К тому, кто представился Тартальей. Тот всё также смотрел в землю, хмуро, как не до конца понимая произошедшее. Или просто не уделяя ему достаточного внимания. Это было не так важно? — Вы знакомы? — вдруг спросил Панталоне. Нечто в его голосе показалось опасным. Любопытство. Отдающий ядом интерес, хоть его праздность и попытались скрыть. Тарталья дёрнулся всем телом так, словно ему отвесили пощёчину, и на миг его глаза округлились в чистом, животном ужасе. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но сумел лишь вдохнуть. Хватка с его штанины перебралась на вторую руку, какую он сжал до очевидной боли. Как если бы то могло помочь ему взять себя в руки. — Нет, — ответил Чжун Ли, моргая и снова оборачиваясь к Панталоне. — Сегодня очень жарко, мне показалось, ему нужна помощь. — Да, сегодня есть риск получить солнечный удар, — без раздумий подхватила его ложь Ху Тао, для убедительности переборов себя и напрямую посмотрев в лицо Панталоне. Тот нахмурился, как заподозрив что-то, но кивнул. — Вероятно, — протянул он, после снова глядя на притихшего Тарталью. — Вам стало хуже? Мне сообщить Вашим родителям? — Нет! — тот тряхнул головой, и злой румянец стыда покрыл его щёки. Сжав губы, он скользнул мимо Чжун Ли и Ху Тао, спеша, всё ещё сжимая замок из собственных ладоней. — Всё нормально, я просто присел на траву, а все переполошились. — Разумеется, — кивнул Панталоне, и лицо его изуродовала неприятная усмешка. Снисходительная, с какой он отчего-то решил с намёком на тайну сказать, вернув взгляд к Чжун Ли. — Но Ваше беспокойство было не безосновательным, Аякс склонен к болезненности тела и поведения… — Заткнитесь! — резкий, срывающийся окрик показался оглушительным. Тарталья шумно выдохнул, глядя на Панталоне так, словно желал лишь одного — дабы тот осыпался прахом прямо здесь и сейчас. Когда этого не случилось, и когда прошло несколько долгих секунд, Тарталья дрогнул и невольно прижал пальцы к своим губам. Глаза же его задрожали в удивлении и растерянности. Панталоне же лишь вскинул брови. Обернувшись к нему, он вздохнул. И в том вздохе было столь много снисхождения и поддельной печали, что Чжун Ли невольно передёрнуло. А затем в груди полыхнуло неправильной яростью, стоило ладони Панталоне лечь на плечо Тартальи в успокаивающем жесте и чуть сжать. — Простите, но Вы же знаете — я беспокоюсь о Вас. О том, через что приходит Ваша семья. Не желал ничего дурного, понимаете же? Тарталья сглотнул, опять хороня свой взгляд в земле под ногами, и кивнул. Слабо и неубедительно, однако этого хватило, и Панталоне убрал свою ладонь. Чжун Ли стиснул челюсти, запоздало чувствуя, как непонятно когда успевшая оказаться рядом Ху Тао незаметно стиснула пальцами его локоть. Ощутила его злобу или же та была слишком очевидна? Снова раздался звук открываемых дверей, и Панталоне улыбнулся, говоря: — Ваши родители закончили с молитвой. Можете идти, Аякс. Тарталья повторил кивок, закусив губу изнутри, и шагнул в сторону, скрываясь за углом. За ним, кинув всё ещё любопытствующий взгляд на нежданных гостей, последовал и Панталоне. — Какой Бездны тут творится? — прошептала едва слышно Ху Тао и ахнула, когда Чжун Ли сделал несколько шагов, вырываясь из её хватки. У дверей церкви стояла семья. Такие же рыжие волосами, как и Тарталья. Женщина с хмурыми морщинами меж бровей похлопывала Тарталью по плечам, как проверяя, всё ли с ним в порядке. Взгляд её был цепким, чрезмерно внимательным, будто она постоянно искала в лице собственного сына какой-то злой умысел или попросту обман. Мужчина рядом с ней смотрел иначе — с безразличием и долей недовольства. Его глаза, цвета несущих бурю облаков, скользнули мимо Тартальи. И в них отразилось презрительное непонимание, когда он встретился взглядом с Чжун Ли. Тот кивнул в немом приветствии, на что его удостоили скривившимися губами и шепотком в сторону уха жены. Взгляд той мигом метнулся поверх плеча Тартальи, и отразил ровно те же эмоции. — Нам что, сюда даже приходить нельзя? — с искренней озадаченностью спросила Ху Тао, следуя примеру Чжун Ли и копируя его молчаливое приветствие. — Можно, но это не значит, что нам тут будут рады, — ответил тот также тихо, наблюдая за тем, как Тарталья будто бы пытается съёжиться под ставшей крепче хваткой матери. А та уже громко спрашивала: — Что они тут делают? — Пришли помолиться, — ответил Панталоне с улыбкой, такой, словно его всерьёз это всё забавляло. От его ответа родители Тартальи лишь раздражённо и явно недовольно вздохнули. Женщина обхватила плечо Тартальи чуть жестче, чем, видимо, планировала, и они все пошли прочь. Не забыв попрощаться с Панталоне. Чжун Ли смотрел им вслед, а затем Тарталья обернулся. На пару секунд, поспешно, и всё равно — мгновенно находя своим взглядом взгляд Чжун Ли. И наконец удалось увидеть — его вину, его ещё не утихший после неосторожных слов Панталоне гнев, его печаль от именно такой встречи. Его мольбу. Бессловесную, но отчаянную, явную, дошедшую до омрачившейся души Чжун Ли за какое-то мгновение. На него смотрели так, будто просили забрать с собой. Выдернуть из уводящих его рук и прижать к своему сердцу, подарить тепла и ласки, погладить по волосам, понежить слух обещаниями любви. Уходя, Тарталья хотел быть мотыльком, какой сгорит в объятиях Чжун Ли безвозвратно. А тот ведь мог сделать это. Схватить его, утащить с собой, исчезнуть с ним в мгновение и при этом не встретить ни толики сопротивления. Ему казалось очевидным желание Тартальи вцепиться в него с такой же яростью, с какой Чжун Ли сейчас хотел... защитить. Мир — обычный, привычный, — вдруг стал колким и холодным, неприветливым, губящим живой росток, каким Тарталья силился в нём существовать всё это время. Как ранее не замечал? Как ранее не обращал внимания на то, что тому тяжело даже дышать этим воздухом? И почему его дыхание становится лишь тяжелее рядом с теми, кто должен был быть его опорой? Секунды кончились, и Тарталья ускользнул окончательно. Взаправду растворившись в дневном свете. — Вы не знали? — тихо спросила Ху Тао, осторожно, как боясь вопросом пробудить внутри него ещё один вулкан гнева. — Его настоящего имени? — уточнил Чжун Ли и покачал головой. — Нет. И остального тоже. Он не рассказывал. В неловкой попытке утешить Ху Тао тронула его за локоть, но её оборвал Панталоне. — Прошу прощения за это, некоторые прихожане не особо жалуют представителей других учений, — напомнил он о себе так, словно сам не относился к таковым. Он открыл двери в церковь и сделал приглашающий жест. — Проходите, Её Величество рада каждому, кто переступает порог одной из её обителей. Взяв себя в руки, Чжун Ли улыбнулся Ху Тао как можно ободряюще. Заталкивая куда поглубже те обжигающие, болезненные мысли о том, что ему никогда не доверяли. Была ли ложь Тартальи спонтанной или же умышленной? Думал ли он рассказать правду позже, когда набрался бы смелости? Или же это Чжун Ли обманул самого себя и выдумал чего-то несуществующего? Не могли те чувства, с какими на него смотрели, быть фальшью, не так ли? От одной лишь этой мысли сердце будто бы стиснуло тупыми зубьями капкана. Он всё выяснит. Позже. Обязательно. Если Тарталья к нему не придёт, то он явится к нему сам. Определившись и нащупав хоть какое-то равновесие, Чжун Ли развернулся к церкви. Было самое время заразиться от Ху Тао надеждой получить помощь от Царицы. Хотя бы какую-то. Разговор по душам с той, кто покровительствовал любви, — звучало неплохо. По крайней мере, он надеялся, что она уделит ему достаточное количество внимания. С другой стороны — у Архонтов с наступлением этого столетия появилось слишком много свободного времени. Люди начали чересчур стремительно двигаться к духовной независимости. Подобные раздумья помогли ему отвлечься, и он переступил порог церкви. И упал в пустоту. На миг. Так ему искренне почудилось. Моргнув, он замер, после поднимая взгляд и не понимая. Белые стены, изрисованные картинами из учения и узорами. Цельные витражи в окнах, ухоженный алтарь, запах воска — всё же, свечи тут тоже жгли, — соли и лежащих у белой мозаики с изображением Царицы еловых ветвей. Ни единого скола, ни единой лишней капли краски — внимание Чжун Ли обострилось и облетело весь зал, просачиваясь в каждый угол, находя пару незначительных старых трещинок и лёгкий слой пыли на люстре под потолком. Но не находя её. Её Величества Царицы, её духа, её присутствия не было. Не существовало, так, словно она ни разу не касалась этих возведённых в её честь стен хотя бы одной своей мыслью. Ни разу не обращала сюда свой взор, не замечала, не видела и не слышала идущие отсюда молитвы. Церковь была красива. И безжизненно пуста. — Что… — несдержанно выдохнула Ху Тао рядом, в непонимании моргая и тоже чувствуя идущий от светлых стен мёртвый холод. Декорация. Бездушная, ненастоящая, построенная ради укрывательства и лишённая хотя бы какого-то благословения. — Её здесь нет, — прошептал Чжун Ли, сглатывая. — Что Вы сказали? Он поднял взгляд, смотря на улыбающуюся тёмную фигуру Панталоне. Начало трещины, разлома, какой поглотит это место в скором времени. Стоял, улыбаясь и, видимо, находя интересным то, что последователи чужого учения застыли на входе. — Что-то случилось? — спросил он, в поддельной озадаченности склоняя голову. И тьма его тени шевельнулась, мерцая десятком слепых глаз.