Prodigal / Повеса

Немедленной реакцией Изуку, когда он вернулся домой, было обращение в полицию. Точнее, он связался с Наомасой. Один из немногих, кто знал об Один за Всех, Изуку надеялся, что тот сможет ему помочь. Если он не мог быть героем-студентом, возможно, он мог бы попробовать свои силы в работе в полиции. Некоторые подпольные герои начинали именно так, и если существовало какое-то царство, которое приняло бы беспричудного героя, то это было подполье. Несмотря на то, что это было короткое сообщение, он согласился встретиться с Изуку той ночью. В тот момент, когда Наомаса увидел его, его ухмылка исчезла. — Так плохо выгляжу, да? — Усталый голос Изуку звучал слишком глубоко для его юности. — Что-то не так, — пробормотал детектив, положив руку ему на плечо. — Что случилось? С тобой все в порядке? Подожди, разве ты не должен быть в школе? Изуку кивнул. — Кое-что случилось. Нам нужно поговорить. Офицер искал ответы на его лице, но, не найдя ничего самостоятельно, проводил ребенка в свою квартиру. Изуку улыбнулся уюту дома. На стенах висели картины, а на его диване были подушки совершенно разных цветов. Файлы были разбросаны по столу, и с балкона доносился звон курантов. Его глаза пробежались по фотографиям. Он остановился. На него смотрели ярко-голубые глаза Тошинори Яги. Изуку тяжело вздохнул. Наомаса взглянул на него, а затем проследил за его холодным взглядом. — Мидория? — Он тебе еще не сказал? Детектив аккуратно повесил пальто на спинку одного из стульев. — Что мне сказал? Это означало нет. — У меня её нет. Его сердце сжалось. Он думал, что с каждым разом будет становиться лучше. Было больно в четверг утром, когда Всемогущий сказал ему, было больно, когда он всхлипывал об этом Бакуго, и до сих пор больно. Почему не перестаёт болеть? — Не может быть… — глаза Наомасы расширились. — Ты потерял Один за Всех? Слезы тут же навернулись на глаза. Изуку отвернулся и сделал шаг назад. Боже, он винил его. Он забыл, как часто его раньше обвиняли в чем-то. Оказалось, лучше не стало. Ему предстояло так много перестраиваться. — Я не хотел. Не было… «потерял» — не то слово, и… — Эй, эй, Мидория, успокойся. — Детектив прошел вперед и положил обе руки ему на плечи. Он направил его к дивану с нежностью, которую Изуку ожидал только от Айзавы. — Я не виню тебя, хорошо? — Правда? — его глаза устремились вверх. Лицо Наомасы расплылось в теплой улыбке. — Конечно, нет, малыш. Просто, вау. Всемогущий в порядке? Изуку сглотнул, радуясь, что не начал безудержно рыдать. Шестнадцатилетний он был слишком стар, чтобы терять хватку перед взрослыми. — Да. Он… он тот, кто заставил меня отдать её. Если бы Тодороки был здесь, Изуку мог бы обвинить во внезапном падении температуры в комнате его причуду. Однако на самом деле это произошло из-за чистой ярости, охватившей все тело детектива. Он напрягся рядом с подростком на диване, тело выпрямилось, а глаза вспыхнули. Его улыбка померкла, и всякая доброта исчезла, как за окном звуки курантов. — Что? Изуку не смог удержаться от того, чтобы сдвинуться на дюйм влево на случай, если ему понадобится бежать. Его глаза бессознательно сканировали комнату в поисках точек выхода. Два окна, дверь сзади. Десять лет тренировок, чтобы бежать и прятаться от хулиганов, начали всплывать на поверхность. — Да, я… Вчера… Он сказал мне, что я должен отказаться от неё. Он снова сглотнул и поднял глаза. — У меня больше нет Один за Всех. Я беспричудный. Рука поднялась, но Изуку не дрогнул. Он сражался с Восстановителем, Шигараки, Мускулом. Храбрость, которую он проявил, когда впервые побежал спасать Каччана, переросла во что-то осязаемое, мужество, которое исходило от самой его кожи. Даже теперь, когда перед лицом ужасной реальности его вновь обретенного положения на дне общества, он не дрогнул. Рука не ударила, как ожидал бы Изуку из средней школы. Вместо этого теплая ладонь легла ему на подбородок. — Эй, эй. Малыш, посмотри на меня. Одна простая просьба почти заставила его расплакаться. Глаза Наомасы снова наполнились нежной любовью. — Слушай, мы разберемся, хорошо? Это не твоя вина. — Но он сказал, что я сделал недостаточно, и я… — Мне все равно, что он сказал, — в его голосе звучала резкость. Меч с ядом опустился на язык детектива, и лезвие не было готово нанести удар Изуку. — Мидория, ты был… просто великолепен. Посмотри на меня, эй. Мягкость в его голосе согрела Изуку до пяток. Он не смел отвести взгляд. — Мидория, я не могу говорить за Яги, но я невероятно горжусь тобой. И тут Изуку расплакался. Наомаса ласково погладил его по голове и напевал, а подросток схватился за переднюю часть его рубашки и зарыдал. Эти слова сказал ему Всемогущий, но они потеряли всякий смысл, когда он нанес ему сокрушительный удар в той больничной палате. Он едва знал Наомасу, но что-то в голосе мужчины напомнило ему об отце. О Сенсее. — Я этого не заслужил, — захныкал он. Взгляд детектива на мгновение затуманился. — Да, и мне жаль, что люди заставили тебя думать, что это не так. Все из твоего детства, потому что я видел статистику Беспричудных, взрослые, Всемогущий. Ты сделал больше, чем можно было ожидать, малыш. Изуку искал глазами ложь. Он посмотрел на него и проанализировал человека рядом с ним. Он говорил правду. Он всхлипнул, вытирая нос. — Спасибо. Наомаса ласково взъерошил ему волосы. — Мы разберемся с этим, малыш. Если кто и может быть героем без причуды, так это ты. — Вот об этом я и хотел с Вами поговорить, — Мидория сглотнул и прочистил горло. Он знал, что необходимо будет поговорить о его эмоциях и последствиях возвращения в мир насилия и жестокости, но это могло подождать. Спасение людей было его приоритетом. — Мне было интересно, могу ли я… ну, если Вы не против, конечно. Вам не обязательно говорить «да», и я знаю, что мне всего шестнадцать, и я ребенок без причуды, но я мог бы использовать мой анализ или что-то в этом роде, и… — Ты хочешь работать с силовиками? Изуку опустил голову. — Я знаю, это смешно. Извините, что потратил ваше время. Он попытался подняться с дивана, но рука детектива на его запястье заставила его замереть. —Нет! — Наомаса ухмыльнулся. — Нет, это отличная идея! Иногда юные герои помогают полиции, чтобы получить опыт и репутацию. Я слышал все о твоих аналитических способностях от Яги и… Его яркое поведение изменилось при упоминании этого имени. Изуку почти извинился за то, что внес потенциальный раскол между друзьями. Теперь у Всемогущего осталось так мало. Он не хотел бы быть причиной, по которой тот потерял ещё одного друга. Однако он ничего не сказал. Наомаса вздохнул и изобразил легкую улыбку. — Для меня большая честь называть тебя коллегой, Мидория. Кто знает, многие подпольные герои начинали с работы с полицией в секретных и разведывательных миссиях. Я знаю это — послушай, будет нелегко быть героем без причуды, малыш; ты знаешь это, но я верю в тебя. Он уставился на человека, чья улыбка заставила края его зрения расплыться. — Правда? Наомаса нежно усмехнулся. — Ага. Правда. Надежда вспыхнула в его груди. Изображение стоящего в тени Мирио мелькнуло на его веках. Он почувствовал, как внутри него начинает разгораться огонь. Это было прекрасно. Изуку всегда умел находить свет. Ему просто нужно бежать чертовски быстро, чтобы догнать его. — Изуку, ты тоже можешь быть героем. Зеленоволосый подросток встал и протянул покрытую шрамами руку. Каждый шрам рассказывал историю его испытания, его ошибки, его победы. Он не мог дождаться, чтобы получить больше. Он не мог дождаться, когда встанет на вершину всей этой неуверенности и сомнений, которые он подавил. Ему не терпелось увидеть свое имя в списке десяти лучших героев. — Детектив, с вами будет приятно работать. Наомаса широко и гордо ухмыльнулся. Он стоял, зажав руку в тисках. — Деку, все удовольствие от этого принадлежит мне. Изуку уходил от своего нового босса пружинистым шагом. К тому времени, как он устроился в своей комнате после ужина, на его телефон уже были отправлены четыре дела. Он едва сдержал торжествующий вопль, и на секунду ему показалось, что Один за Всех снова струится по его венам. — Хорошо, — промычал он. — Давай приступим к работе. … — Я больше не могу. Вечер понедельника пришел с пробормотанным признанием его матери. Изуку оторвался от своего нового дела. — Мама? Инко стояла в дверях своей спальни с ужасно знакомым выражением лица. Даже с затуманенными прошедшими годами воспоминаниями, Изуку все еще помнил, как глаза его отца были полны непролитых слез, даже когда его рот кривился от гнева. Его желудок сжался, когда ее глаза метнулись к нему. — Я не могу сделать это снова, Изуку, — прохрипела она, и между гневом он услышал разбитое сердце. Он хотел, чтобы это не было обычным тоном, используемым возле него. Он хотел, чтобы само его существование не вызывало страданий. — Я делала это, когда ты был маленьким и когда ты учился в средней школе. Я, наконец, смогла перестать так волноваться, когда ты ушел в UA, но если ты вернулся и… ты потерял свою причуду, тогда кто я…? — Мама, о чём ты говоришь? — Он встал, закрыл папку и сунул ее в груду бумаг, которые прислал ему Наомаса. — В чем дело? — Ты не можешь… Слова, казалось, застряли у нее в горле. Ее глаза плотно закрылись, и она подняла руки, чтобы схватиться за грудь. Ей было больно. Он всегда ненавидел, когда его маме было больно. Еще до того, как он мог вспомнить, он присматривал за своей мамой. Он помогал ей нести продукты, убирался на кухне, мыл посуду. Он скрывал свои синяки и шрамы от хулиганов, он натягивал улыбку на забинтованные щеки, чтобы облегчить ее беспокойство. Он всегда так старался не причинять ей ещё больше боли, но, как оказалось, всегда ошибался. Казалось это вечный тренд, не так ли? — Мама, что не так? Тебе плохо? Что-то случилось на работе или…? — Ты не можешь остаться! Тишина. Сердце Изуку разбилось у его ног. Он уже слышал эти слова раньше, когда прятался в коридоре, когда его родители ссорились в последний раз. Она выкрикивала их его отцу с яростью медведицы, которой угрожали детенышем. Теперь она наполнила их ядом, змея свернулась калачиком и приготовилась нанести удар. Слезы текли по ее щекам, но глаза были безумны. Они пылали гневом, которого он никогда не испытывал. — Мама? — Ты не можешь оставаться здесь, Изуку, — повторила она с бо́льшим рвением. Дрожь в ее голосе улеглась. — Я пыталась, действительно пыталась, но ты исчезаешь ночью и возвращаешься в странное время утром, и я не могу снова беспокоиться о тебе. Седые волосы, которые у меня появились в твои школьные годы, были невыносимы, и- а тебе уже шестнадцать! Я не хочу бояться, что, когда я вернусь домой, найду твое мёртвое тело, или что твоя смерть будет в новостях завтра утром! Изуку моргнул. Он встречался с Наомасой каждую ночь, начиная с пятницы, это правда. С графиком детектива было трудно справиться, и, поскольку он спасал жизни людей, подросток считал правильным, что он был тем, кто жертвовал сном, чтобы говорить об их делах. Неужели это так ее расстроило? — И… и теперь ты работаешь над всеми этими подозрительными бумагами, Изуку. Как будто ты снова завёл свои дневники! Он хотел указать, что никогда не прекращал вести дневник о героях, следовательно, не мог начать их снова, но его голос, похоже, подвел его. Инко покачала головой и замахала руками. — Прости, Изуку, но ты должен уйти. Я не… я больше не могу справляться со стрессом, которому ты меня подвергаешь. Он тяжело вдохнул. Это казалось недостаточным; он почувствовал головокружение. — Ты меня выгоняешь? — Тебе шестнадцать, детка. — Ее глаза ожесточились. — Если ты достаточно взрослый, чтобы быть героем, то и достаточно взрослый, чтобы быть сам по себе. Ужас живо вспыхнул в его груди. Она была серьезна. Он отступил назад, руки тряслись. — Что? Мама, что, черт возьми, происходит? — Я требую, чтобы ты ушел, Изуку! — ее громкость переросла в крик, и он подпрыгнул. Его мама никогда не повышала голос, не на него. Каждый новый слог, который она произносила, был еще одной пулей в его сердце. — Собирай вещи и уходи. Он почувствовал всхлип в горле еще до того, как он сорвался с губ. — Куда… куда мне идти? — Ты умный мальчик, Изуку. Ты найдёшь что-нибудь. Но ты не будешь жить здесь. Уже нет. Возможно, это был кошмар. Это была такая детская мысль, но он все равно наклонился и ущипнул себя за руку дрожащими пальцами. Он открыл глаза, и нет, она все еще была там, злая, плачущая и говорящая ему, что он должен уйти. — Почему? — захныкал он. — Почему ты…? Что я сделал? — Ты не останавливаешься, Изу, — нежность, должно быть, вырвалась наружу сама по себе, потому что она закусила губу и отошла от порога. Ее зеленые волосы упали ей на лицо, и она жесткими руками откинула их назад. — Ты никогда не сдаешься, даже сейчас. Тебя выгнали из UA… И как ему отчаянно хотелось закричать, что он не виноват, что не всегда он виноват. Не в этом, не в его беспричудности, не в просто его существовании. — Ты сказала, что это не плохо. Ты сказала, что будешь меня подбадривать! — Я никогда бы не подумала, что ты действительно выживешь, Изуку! — рявкнула она, идеальная картина собаки, скалящей зубы. — И когда ты это сделал, это было облегчением, да, но теперь ты вернулся, и я не знаю, подвергнемся ли мы нападению злодеев или будем похищены, и каждый день я просыпаюсь более напуганной, чем когда я ложилась спать. Я не могу это терпеть! — Почему сейчас? — Он жалобно заскулил. Боже, неужели только это понадобилось, чтобы сломить его? После всего, через что он прошел? Хотя, это имело смысл. Мать всегда была для него самой дорогой. Совершенно очевидно, что ее отречение станет его падением. Он действительно был слабым, бесполезным Деку. Вся храбрость, которую он чувствовал, когда встретил Наомасу, исчезла перед лицом этой потери. Инко мгновение смотрела на него, прежде чем прошептать: — Потому что я выбрала тебя с момента твоего рождения! Я так много работаю, чтобы позволить тебе лучшие школы, какие только могу. Я могла бы пойти с твоим отцом, ты же знаешь! Он был готов взять меня с собой в Америку и оставить тебя с Бакуго, и я так сильно этого хотела, но не сделала этого. Для тебя! Эта информация потрясла Изуку до глубины души. — Ты… ты бы бросила меня? Ты удивлён? Она такая же, как и все остальные. В конце концов, все отворачиваются от тебя. Твой отец, Кацуки, Всемогущий. — Ты уже доставил столько неприятностей, Изуку! Ты дрался в школе и продолжал бегать за маленьким Кацуки, даже когда он велел тебе остановиться. — Инко отчаянно жестикулировала. — Я имею в виду, тебе было четыре года, Изуку, и твой отец знал, что отсутствие причуды изменит всю твою оставшуюся жизнь. Он знал, что произойдет, и он… — Ты бы бросила меня?! — повторил он прерывисто, слезы навернулись на глаза. — Я… я знаю, что был дерзким ребенком, мама, но я очень старался не напортачить… — Но ты это сделал, Изуку! — Она завизжала, и Изуку почувствовал, как его рука дернулась. Она бессознательно использовала свою причуду, потеряв контроль над своими эмоциями. — Ты доставлял мне хлопоты, и каждый день я старалась изо всех сил. Я заботилась о тебе годами. Теперь пришло время позаботиться о себе самому. Я не могу позволить тебе остаться. Изуку потерял свою причуду; земля под его ногами раскололась. Его выгнали из UA; края его мира исчезли. Мать заставляла его покинуть дом; он падал вниз, вниз, вниз, в самую темную дыру, которую он когда-либо видел. Туннельный путь в яму небытия и безнадежности. — Мам… — умолял он. Он ведь… Он потерял достаточно, чтобы понять, что иногда, умоляя, как ребенок, ему доставалась малейшая милость. — Нет, Изуку. — Голос твердый. Она была похожа на его отца. — Даю тебе десять минут… — Десять минут? — воскликнул он, всхлипы вырвались из его горла, и казались такими же отчаянными, как и он сам. — … А потом я хочу, чтобы ты убрался из этого дома, ты меня слышишь? Я хочу, чтобы ты ушел. Изуку знал боль. Он знал её всю свою жизнь. В четыре года он научился чувствовать взрывы на своей коже. Он научился врать, принимать синяки, трескаться и склеивать себя заново, потому что никто другой этого не сделает. Он понимал оскорбления, пренебрежение и постоянную тяжесть знания о том, что он стоит гораздо меньше, чем все остальные. Он знал боль от трясущихся рук, сломанных пальцев, окровавленных и скрюченных ног. Изуку знал боль. Он хотел бы, чтобы ему не приходилось добавлять заброшенность к своему длинному списку прошлых неудобств. Он начинал думать, что это все, чем он был. Дрожащими руками кидая случайные вещи в сумку, он оглянулся на свою жизнь. Его учителя, его одноклассники. Все, чем он был, — это кочкой на дороге. Они насмехались над ним и исключили его, поскольку он вызывал только раздражение. Айзава назвал его «проблемным ребенком», что могло бы сделать это более очевидным? Это было точно так же, как и всё остальные. «Беспричудный», «Ошибка», «Нежелательный». Всемогущий был прав в одном. У него никогда не было реалистичных мечтаний. Прямо как Икар. Посмотрите, куда это его привело. Изуку летел чудесно и эффектно. Он взлетал все выше и выше, стремясь к собственной гибели в красоте открытого неба. Он потянулся к солнцу, к своим мечтам, и обжегся. Падает, падает, падает. Врезался в землю, не имея ничего, что могло бы его спасти, ничего, что могло бы восстановить его разбитые крылья. Он был один. Инко не смотрела, как он уходил. Она осталась решительно убираться на кухне. Изуку остановился на пороге двери и оглянулся на нее. Возможно, если бы он был менее добрым и более сильным, как Кацуки, он бы разозлился. Он бы кричал и орал, и ее арестовали бы или что-то в этом роде. Но нет. Он никогда не был таким. Он всегда давал людям слишком много шансов, слишком много прощал. Все было в порядке. Он действительно был жалок. — Мама? — он вдохнул в тишину. Она не повернулась. — Я люблю тебя. Он видел, как ее плечи напряглись. На мгновение показалось, что она вот-вот ответит. Она не сделала этого. Изуку сглотнул и кивнул. С одним вдохом, чтобы остановить слезы, он потянул ручку двери и вышел в коридор. Он закрыл за собой дверь. У него было достаточно денег, чтобы обеспечить себя на несколько дней, но не более того. У него было несколько закусок и несколько комплектов одежды. Его блокноты были забиты во все карманы, которые он мог найти; он был уверен, что многие страницы будут смяты, когда он вытащит их обратно. В другой сумке, висевшей на плече, у него были телефон и ноутбук, а также материалы дела. Он не стал бы рисковать тем, что они испортятся среди того дерьма, которое было у него в рюкзаке. Ему следовало немедленно отправиться к кому-то вроде Наомасы. Черт, он мог бы позвонить Айзаве. Они бы что-нибудь придумали. Вместо этого он просто начал ходить. Он шел по темным и холодным улицам без какой-либо реальной цели. Должно быть, он шел часами. Внезапно он очнулся на крыше. Осознание пришло медленно. Вновь всплыли старые чувства, подавленные надеждой. Ой. Это та самая крыша, где… Ну, это было весело. Какая-то темная часть Изуку начала смеяться. Он пузырился, как яд, в его груди и переливался на его губы, стекая по подбородку, как ил, который он все еще иногда ощущал на языке. Тревога сочеталась с горечью внутри него, и он согнулся пополам от слез и смеха, которые взрывались внутри него. Звуки, вырывавшиеся из его рта, были сломанными, как и он сам. «Ты тоже можешь стать героем!» Лошадиное дерьмо. Изуку бросил свои сумки. Он шел к краю, как призрак. Не осознавая, что он делает, но в то же время ужасно ясный умом, он встал на уступ, схватившись руками за перила перед собой. Дыхание прервалось, и смех прекратился. Теперь он вернулся к Изуку средней школы: подавленный, никому не нужный и одинокий. Возможно, Бакуго был прав. Он осторожно перелез через забор. Все, что ему нужно было сделать, это закрыть глаза и отпустить руки. Тогда все было бы кончено. Все будет кончено, и он сможет быть свободен. Икар движется к катастрофе, но летит. Он представил это, и на одну прекрасную секунду мир затих. Ничего. Он был бы ничем. Его тело треснет о тротуар далеко внизу, кровь брызнет на бетон. Его череп может расколоться надвое, легкие могут наполниться жидкостью. Но Изуку уже не будет. Небеса никогда не пожелают его, он знал это, но, по крайней мере, он будет свободен. Всего один шаг. У него ничего не осталось. Он был ничем. Соверши лебединый прыжок с крыши здания- В кармане зазвонил телефон. Вздрогнув, он схватился за перила, чтобы посмотреть. Это было от Бакуго.

Посмотрите на идиота, который решил сунуть палец в открытую розетку и взорвал блок питания в общежитии.

Под текстом была фотография отряда Бакуго, сложенного на Каминари. Свет от телефона и фонариков заставил тени исчезнуть. Они прогнали тьму в душе и сознании Изуку. Реальность его положения ударила его, как автобус, и он перелез через перила. Он рухнул на землю в рыдающем месиве, дрожа всем телом. Он выплюнул свой обед на холодную крышу, а возможно, и завтрак тоже, слезы смешались с рвотой на его подбородке, и от этого его снова захлестнуло. Кровь смешалась с месивом, и он, должно быть, прикусил губу или что-то в этом роде. Боже, что он делал? Где мужество, которое он нашел всего несколько дней назад? Еще один шум. Дрожащими пальцами он взял устройство и вытер подбородок.

Лучше бы тебе не умирать, ботаник.

Не думай, что я не могу понять, что ты прочитал это.

Изуку почувствовал, как его губы дернулись. Он ответил смеющимся смайликом.

Не сердись на меня, Каччан.

Они выглядят счастливыми.

Изуку тяжело вздохнул и с трудом поднялся на ноги. Осторожно обойдя свое бедствие, он подобрал свои вещи.

Они скучают по тебе.

*мы

На этот раз улыбка победила. Она разорвала его разбитые губы и причинила боль щекам. Бакуго был смелым в этот вечер.

Это взаимно.

Изуку расправил дрожащие плечи и заставил себя спуститься по лестнице обратно в мир. Несмотря ни на что, он попытается. Если бы он не мог сделать ничего другого, если бы его жизнь что-то доказала, он бы попытался. Изуку Мидория всегда выкладывался по полной. Сейчас не время отказываться от этой идеи. Никогда не время. Бакуго был прав. С причудой или без. У него еще была работа.