Rendez-vous

Stromae - Tous les mêmes (slowed/deeper)       «Не жалей»       Юнги останавливается напротив широких двустворчатых дверей, украшенных резьбой и золотыми мазками. Изысканно, эстетично, дорого. Очень дорого. Красное дерево и дизайнерская композиция с закосом под французское барокко. Глава семьи Мин обожает европейскую культуру и предпочитает окружать себя подобными вещами и деталями интерьера, спуская на это баснословные суммы каждый божий месяц.       «Себя. Себя не жалей»       Повторяет про себя, как мантру, как непреложный завет или же правило, которое нужно просто выучить и следовать по умолчанию.       «Будет только хуже»       Юнги кажется себе похожим на шута в этом костюме цвета слоновой кости, который, впрочем, достаточно эффектно оттеняет его княжескую красоту. Это то, к чему он привык, но совсем не то, чего хочет. Не хочет, чтобы дверь перед ним открывал дворецкий. Не хочет, чтобы собравшиеся в широком банкетном зале гости смотрели на него так пристально и с восхищением, возможно, даже искренним. Не хочет, чтобы каблучки неудобных туфель стучали так громко, это раздражает и привлекает внимание.       Все, чего он хочет прямо сейчас, это перестать себя жалеть.       «Посмотри на себя, какой ты жалкий. У тебя ведь есть все, о чем можно мечтать»       Верно, идеальная жизнь и идеальный Мин Юнги. Идеализированный Мин Юнги. Стройный, отстраненный Мин Юнги, у которого никогда не хватит решимости сказать своей горячо любимой матушке, что от этого барокко-рококо его тошнит. Матушке, которая в восторге от того, какой у ее не менее горячо любимого сына холодный темперамент, делающий его так похожим на роковых героев ее любимых французских романов. Попахивало бы клиникой, если бы он не знал, что все дело лишь в восхищении образом. Какая мать не захочет, чтобы ее сын был эталоном мужественности с оттеняющей внешнюю красоту ноткой саркастичности и словесной колкости.       Госпожа Мин воспитала сына так, чтобы не стыдно было показать на графском балу. Не стыдно видеть с первого ряда на подиуме известного европейского модного дома, не стыдно говорить, что примет его любым, пока он именно такой, какой нужен ей.       А что сказала бы госпожа Мин, если бы узнала, что после ее званого вечера он меняет костюм на юбку и выходит из дома черным ходом, пряча за густой челкой и стерильной маской свежий макияж? Как смотрела бы в его подведенные сурьмой глаза, алые от румян и блесток скулы, с каким всплеском возмущения и смущения одновременно смотрела бы на его сапоги на тонкой шпильке, безумно высокие и безумно безвкусные? Ей хватило бы просто увидеть их где-нибудь на витрине, чтобы поймать паническую атаку, Юнги знает точно. Что бы она сказала, если бы у него хватило наглости выйти в таком наряде к гостям?       Он никогда не узнает. Никогда не проверит. Он осторожен и пуглив, такие, как он, не попадаются на мелочах. Не оказываются застигнуты врасплох, не бегают после по комнате в истеричных и тщетных попытках спрятать туфли и парики в забитые до верху ящики косметики. Просто потому, что все свои костюмы Юнги, как человек, всегда готовый к катастрофе, держит в одном месте, плотно упакованными в неприметный чемоданчик с кодовым замком.       «Не смей себя жалеть»       Хотя бы просто потому, что в итоге он все равно делает то, что нравится. То, что хочет.       Юнги кажется себе похожим на шута, когда меняет одну личность на другую привычно и легко, натягивает тонкое белье и колготки, сверху — топ и шелковая юбка, похожая на элемент ночного пеньюара.       «Будет только хуже»       Не потому, что его маленький секрет в любой момент могут разгадать. Напротив, вероятность стать звездой скандальных новостей только добавляет перчинки. Как и мысль о том, что в любой момент он может сам обо всем рассказать. И смотреть на лица людей, которые таких, как он, неприкрыто осуждают.       Хуже может быть потому, что он чувствует, как с каждым днем контроль над ситуацией и над самим собой постепенно слабеет. Он начинает возвращаться домой позже, иногда позволяет своим ночным пассиям кусать шею и ключицы, оставлять следы. Женщины обычно нежнее и больше гладят, целуют, нежели стремятся пометить. С мужчинами сложнее — договориться и совладать. Их собственнические натуры стремятся заклеймить и обозначить алым следом даже то, что им не принадлежит.       Но глобально и те, и те — одинаковые.       У Юнги много хорошей косметики, к тому же, госпожа Мин совсем не верит в то, что ее сын ведет монашескую жизнь. Она ничего от него не требует, ни скорой женитьбы, ни наследников в срочном порядке. Ничего, кроме хорошей репутации и полезных связей в мире, который так близок ее истинно французской душе.       А он, вообще-то, такой плохой сын, что не справился даже с этим. Эта ложь и насмешка над родительскими ожиданиями действительно приносит ему чувство глубокого удовлетворения. Даже несмотря на то, что об этом никто, кроме него, не знает.       Такие, как он, не попадаются. Он не тащит всякую грязь в дом, а в тех местах, куда его обычно заносит, не может быть никого из людей его круга. К тому же, с таким гримом в три слоя его не узнают даже при самом неблагоприятном стечении обстоятельств. Это действительно забавно, чувствовать себя шутом, когда из него растили маркиза.       «Не жалей. О том, какой ты есть»       Этот этап, как и любой другой, он прошел. В своем стиле, потому что пока его ровесники в подростковом возрасте срывали себе нервы из-за чрезмерного давления и ожиданий родителей, а потом плакали по ночам, чтобы быстрее уснуть, Юнги вежливо улыбался на приемах днем и подставлял задницу в туалете какого-нибудь зашоренного клуба ночью. Так, как нравилось ему самому. Так, как повелевала эта хищная двойственность его искушенной натуры.       «Не смей. Себя. Жалеть»       В море одинаковых лиц и улыбок можно утонуть, если хотя бы изредка не выплывать на сушу.       А сегодня по расписанию как раз такая ночь.