не утонуть в отчаянии

Любить Чишию было тяжело, и очень больно. Чувства, которые я испытывала, долгое время казались мне непонятными; я думала, что влюбленность это что-то приятное, приносящее радость и счастье, но никогда не могла предположить, что любить на самом деле так сложно. Возможно, дело в Чишие. Или во мне. Но что я могла сделать? Когда при виде заветной белой толстовки, которую я постоянно, на подсознательном уровне искала в толпе, моё сердце, как сумасшедшее, начинало тарабанить в груди? Что я могла сделать, если дыхание останавливалось, когда он проходил мимо; что могла сделать, если он ни на секунду не покидал моей головы? Так было и в ту ночь, когда мы первый за долгое время раз нормально поговорили. Я лежала в кровати, думая о нём, думая о его темных, прекрасных глазах, о его длинных пальцах, светлых густых волосах. Я мечтала и представляла нас вместе, в то же время принимая тот болезненный факт, что вместе мы никогда не будем. Я обнимала подушку, представляя, что это он, что тепло моего постельного белья это тепло его тела. Я плакала. Я много плакала. Я плакала, потому что ненавидела его, но ещё больше ненавидела себя, за то что врала себе; думала, что ненавижу, но на самом деле любила больше собственной жизни. Всё ещё плача, всё ещё чувствуя вкус солёных слёз на своих губах, я шагала по пустым тёмным коридорам отеля, направляясь в столовую. Только в такое время я могла нормально поесть, не видя пьяных людей и голых парочек, не слыша громкой музыки. Хотя привыкнуть надо бы, мне всё же было комфортнее есть в одиночестве. Я вошла в просторное помещение, и ничего не предвещало беды, пока тёмный силуэт, сидящий за одним из длинных столов около широкого окна, не привлёк моё внимание. Стало хуже, когда я узнала этого человека. Уходить было поздно: заметив меня, он поднял голову и я увидела эти глубокие, блестящие в лунном свете глаза, устремленные прямо на меня; и сердцебиение сразу ускорилось, дыхание участилось. Я сглотнула, надеясь, что он просто проигнорирует меня, чего ожидать и стоило, но, в глубине души я всё-таки молилась, чтобы он заметил, чтобы обратил на меня внимание. Я зашагала к стойке с едой, чувствуя, как его снисходительный взгляд меня провожает, и, к моему полному удивлению, парень заговорил первым: — Предпочитаешь ночной образ жизни? В этой глухой тишине его голос ударил по барабанным перепонкам; мурашки пробежали по спине, и сердце вот-вот бы остановилось, так сильно оно стучало, мне казалось, что я действительно скоро сойду с ума. Этот тембр, это необъяснимое спокойствие в его низком голосе, мне так хотелось услышать его снова, так хотелось поговорить, но что-то сдерживало меня. Ком застрял в горле и я не смогла произнести ни слова, молча накладывая овощное рагу, которое, по понятной причине, было холодным; а он всё ещё смотрел мне в спину, заставляя что-то в груди полыхать адским пламенем. Меня наконец отпустило, я собралась с духом и повернулась к нему, храбро, не отрываясь смотря прямо в тёмные глаза. Сейчас, наверное, моё лицо горело румянцем, нет, правильнее сказать – оно было бордовым от смущения. Я боялась сделать лишнее движение, опозориться перед ним или сделать что-то, что ему бы не понравилось. Мне так хотелось сесть рядом, поближе, прижаться к нему и наконец воплотить все мои мечты, все фантазии и сюжеты, которые я придумывала перед сном. Но не смогла. Я села за соседний стол, поставив перед собой тарелку с едой, и хоть аппетит совсем пропал, уходить отсюда мне не хотелось. — Я тоже не люблю бывать здесь в светлое время, — снова дал о себе знать он, и снова завёл моё сердце, заставляя его биться ещё сильнее. Это было похоже на пытку, самую мучительную из всех существующих. — Эй, ты язык проглотила? Набрав в лёгкие побольше воздуха, я всё-таки попыталась выдавить из себя пару слов, что, скорее всего, прозвучало странно: — Я не видела тебя здесь раньше. — А я сюда раньше не приходил, — сказал он. — Возможно, меня привело сюда по какой-то причине. Может, именно для того, чтобы я встретился с тобой. Кто знает. Просто внезапно захотелось посетить столовую посреди ночи. — Ясно, — единственное, что я смогла ответить, стараясь упорядочить перемешанные мысли в голове. Затем в воздухе повисла тишина, которая душила меня с каждой секундой нахождения в этой комнате. Он рассматривал бассейны в окне, я уставилась в свою тарелку с овощным блюдом. И всё ещё не могла поверить. Мы правда поговорили? Ладно, разговором это назвать трудно. Но мы обменялись фразами. Как же я была счастлива. — Ты молишься? — спросил Чишия, выведя меня из транса. Такой вопрос я услышать не ожидала, поэтому вопросительно на него посмотрела. Парень кивнул на мою тарелку: — Есть собираешься? Каким завораживающе-красивым он был в этот момент. Его осветленные волосы неаккуратно путались на голове, а глаза, словно два темных бриллианта, смотрели в мои, не отрываясь. Белая толстовка оголяла его ключицы, мне так хотелось дотронуться до него, ощутить его тепло. Он съежился, и я поняла, что не стоило опускать глаза ниже подбородка и рассматривать оголённый участок его груди. Подняла взгляд и остановилась на его глазах. — Нет, — поёрзав на стуле, и снова опустив голову в тарелку ответила я. — Не собираюсь. — А зря, — парень покачал головой и ухмыльнулся. — Если вдруг с Пляжем что-то случится, ты будешь вспоминать эту тарелку и проклинать себя за то, что не поела. К чему он клонил, я не поняла, но его голос был блаженным удовольствием для моих ушей, и мне хотелось слушать его ещё и ещё. Поэтому я решила продолжить разговор. И после этой ночи, я окончательно убедилась в том, что стала конкретно одержима этим парнем. Абсолютно точно; я была одержима его телом, необычной внешностью, голосом, манерой речи, его хитрой ухмылкой, даже характером, который, как я утвержала себе, ненавидела. Мне хотелось проводить рядом с ним всё своё время, ни на секунду не отходя, хотелось обниматься с ним и разговоривать почаще. Но, опять же, это всё было в моей голове, за гранью возможного. Я могла только представлять наши свидания, только мечтать о словах «Я люблю тебя», сказанных его голосом. И это ранило. Мне хотелось его ненавидеть, но я была влюблена. Влюблена безответно. Чишия не выглядел, как человек, способный любить. Мне ничего не оставалось, кроме как продолжать мечтать и придумывать новые сценарии, иногда я даже записывала их на бумагу, но сразу выбрасывала записи в урну, считая, что просто сошла с ума. Мне было так плохо, я часто плакала, я так страдала и мучилась. Лучше бы я никогда его не встречала. Каждый раз, когда мой мозг вспомнал его, посылал сигнал моему сердцу, и то начинало свою песню, отстукивая в груди бешеный ритм и распространяя по телу такое холодное тепло, наполовину приятное и наполовину ужасное чувство, которое я любила и ненавидела одинаково, мне хотелось вырвать орган из груди и убрать его куда-нибудь подальше. Каждый раз, когда наши глаза встречались и лёгкие забывали работать, я задыхалась в собственных чувствах, которые не могла никак описать. Одержимость. Влюбленность. Любовь? Разве можно это называть любовью? Разве можно, когда я не чувствую ничего, кроме боли и страданий? Это и есть любовь? Чишия, должно быть, понимал, что дышу я к нему неровно, но всё ещё соблюдал дистанцию между нами. Он не был доступным человеком и вряд-ли подпускал кого-либо ближе, чем меня. Он держался на расстоянии от людей, и почему я должна была быть исключением? Да, он общался со мной чаще, чем с любым другим членом Пляжа, но, по-какой-то причине он не считал нас даже друзьями. Напарниками? Я вообще не знала, считал ли он меня кем-либо. Может, я была в той же массе людей, на которых ему плевать, и, скорее всего, так оно и было. Вероятно, он считал мои чувства не более, чем навязанной симпатией и привязанностью, впрочем, он не верил в любовь. Он считал это средством манипуляции, не раз говорил, что влюбленными людьми легче манипулировать. Даже если он манипулировал мной и был рядом ради своей же выгоды, я была не против. Что бы ни было в его голове, он рядом и это уже делало меня счастливой. Одно слово, сказанное им, один взгляд, подаренный мне, одно касание — и я уже горела в пламени своей любви к нему. Растворялась в ней, сгорала до тла и оставалась только та частичка меня, которая по прежнему ненавидела его в глубине души. Возможно, только она действительно была достойна жить. Возможно, благодаря ей я ещё жива. Потому что если бы я вся и полностью отдалась бы Чишие, если бы потеряла самообладание, потеряла бдительность, вряд-ли мне удалось бы выжить в этом мире, что полон зла, предательства и боли. Поэтому к лучшему было то, что оставалась внутри маленькая, противоположная часть меня. Хорошо ли это или плохо – любить Чишию, я не знала, и даже не думала об этом. Избавиться от чувств не так просто, и действительно ли мне этого хотелось? Да, он был равнодушным ко мне, да, он был холоден и снисходителен. Но, возможно, в глубине его души тоже была такая частичка, хотя бы крупиночка другого Чишии, — доброго, любящего, заботливого. Возможно, нужно было лишь копнуть глубже, докопаться до его ядра. А возможно, мне самой нужно было создать эту частичку внутри него.