не утонуть в отчаянии

***

Перед началом игр, когда в холле собралась шумная толпа, разбирая номера своих групп со стола и расходясь по машинам, я стояла на ярус выше и наблюдала за людьми, зная, что для многих эта игра станет последней. Вдруг знакомая белая толстовка привлекла моё внимание, и я напряглась, потому что Чишия тоже был там, и, посмотрев на листок со своим номером, оглянулся по сторонам и направился к соответствующей машине. Тот факт, что он тоже может однажды не вернутся пугал меня. Но он же Чишия, утешала я себя, он выживет. И он возвращался. Всегда. Вероятно, он понимал, что я явно не равнодушна к нему, но не придавал этому никакого значения. Как же мне было больно. Я не раз упрекала себя, била по щеке, стоя перед зеркалом, со словами: «Перестань его любить. Ничего хорошего из этого не выйдет», но это не помогало, я только сильнее хотела оказаться рядом с ним и быть рядом всегда. А он, видя на следующий день мои красные щёки, наверное думал, что я просто смущена и подкалывал меня, даже не подозревая о том, как больно мне было. Чишия может и знал, что он мне нравился, но даже не представлял, как тяжело мне приходилось из-за этого. И даже не было кого-то, с кем эту тяжесть можно было разделить, я страдала, и не находилось рядом человека, которому я могла бы обо всём рассказать и не переживать так сильно. Он не представлял, как больно мне было вспоминать его лицо и просыпаться в слезах после счастливого сна; он не знал о том, как я задыхалась, когда наши взгляды встречались, и как моё сердце сходило с ума только при одной мысли о нём. Да, он может и знал о моих чувствах, но не понимал их и понять никогда не мог. Я долго ждала его в тот день. Машина, в которой Чишия уехал на игру, вернулась без него и ещё нескольких человек, но это меня не удивило, ведь обычно парень ходил обратно пешком и возвращался позже остальных. Я просидела в пустующем холле пол ночи, ожидая, пока кто-то войдет, но он так и не вернулся, из-за чего я правда заволновалась. Если он действительно... Нет, он же Шунтаро Чишия. Он не мог умереть. Под утро я вернулась в свою комнату, но уснуть так и не смогла. Ужасные мысли лезли в голову, пробирались в самое сердце и заставляли его колотиться как бешеное, только теперь не из-за влюбленности, а от волнения. От страха. Он же тоже человек, он тоже мог проиграть. Были и другие идеи, более утешающие, мол, он вошёл через чёрный вход и скорее всего отдыхал в своей комнате всю ночь, пока я волновалась. Когда первый луч солнца оставил на моей стене золотую полосу, я вскочила с кровати и сломя голову понеслась по коридору, направляясь в президентский номер Чишии. Не знаю, почему не додумалась проверить его раньше; сейчас внутри вспыхнул маленький лучик надежды, от которого зависело всё. И, если уж парня не окажется и там, я поспрашиваю людей, которые отправлялись на игру вместе с ним. Но к счастью, когда я влетела в чужую комнату, а деревянная дверь распахнулась и впечаталась в стену, Чишия сидел на своей кровати, ошеломлённый моим неожиданным появлением, а я выдохнула с облегчением, согнувшись пополам. — Могла хотя бы постучать, ради приличия, — непринужденно сказал он, сунув руки в карманы. — Где ты был? — восстанавливая дыхание я оперлась на дверной косяк. — Где ты был всю ночь? Он на секунду перевёл взгляд куда-то в стену, а потом снова посмотрел на меня. — Нужно было кое-куда заглянуть. — Я... Я волновалась... Тебе стоило предупредить. — Я не был обязан делать это, — сказал он и кивнул к выходу. — Уходи, я занят. В груди кольнуло; конечно, его не заботило, волновалась я или нет. Если бы я куда-нибудь пропала, вряд-ли бы Чишия даже заметил это. Я глубоко вздохнула и, закрыв за собой дверь, покинула его комнату. По пути обратно, не поднимая головы, я утонула в своих мыслях. Чишия был прав, он не был обязан отчитываться передо мной, но разве можно так прямо об этом говорить? Я хочу так же. Хочу так же легко и прямо уметь говорить о своих мыслях, хочу прямо сказать ему наконец о своих чувствах, но не могу. Что-то мешало, что-то останавливало меня и голос внутри говорил, что ещё не время. Что момент выпадет сам собой и не нужно торопиться, это только всё испортит. Так что мне нужно было терпеть все его выходки, молча проглатывать все грубые слова и ждать. Мне всё ещё было неприятно, и больно, но я ничего не могла поделать; сердцу было всё равно, оно быстро стучало в груди, словно Чишия не прогнал меня только что, а обнял. Хотя я всё же осталась обиженной, тот факт, что он всё-таки жив, заставил меня расслабиться, и, вернувшись в свой номер, наконец уснуть. Парень мог не подозревать, что ранит меня, а мог делать это намеренно, я не знала. Я не могла знать, я не понимала его и никогда не было суждено понять. Но не нравилось мне то, что я действительно его любила и действительно была готова на всё ради него, даже на смерть, и я не могла сказать того же о Чишие. Парень не понимал моих чувств, но если знал о них, мог использовать меня в абсолютно любых целях; и это меня напрягало; я не умела различать правду и ложь, сказанную его устами.