Норфолк Хилтон

Этот день, в отличии от предыдущих обещал пройти лучше. Что-то будто щелкнуло во мне, проснувшись, я еще долго лежала, и пыталась понять, что же во мне изменилось. Если я буду замечать Вику, то она, конечно поймет, что что-то не так. К тому же я резко перестану говорить о том, что мы все умрем здесь, и это тоже ей покажется странным. Быть с ней как обычно? Это как? За это время мы удивительно прониклись друг к другу: вроде близко особо не общались, но я в ней видела, помимо той пустоты, которая так явно была заметна, какую-то особенную странность, необычность, которая в какой-то степени меня привлекала. Первый раз, когда я увидела ее, я подумала, что она закрыта в собственных мыслях, прикончила кого-нибудь и забыла об этом. Не стану обманывать: иногда ее потерянный взгляд меня раздражал, ее странная манера общения, ее неуверенность. Но иногда я ловила себя на мысли, что хотела бы с ней общаться намного чаще. Я все еще не знаю, зачем ее поцеловала, наверное, потому что все-таки она меня больше притягивала, чем отталкивала. Но как быть теперь? И откуда можно с уверенностью уповать, что парень, которого называют некрофилом у него за спиной, говорит мне правду? Зачем ему это? Ведь он сам тоже не просто так оказался здесь, потому что за простую попытку суицида место здесь не обеспечено — требуется еще убить кого-нибудь или сделать что-либо в том роде. И психолог. Тоже странная дама, не находите? Начала сеанс с того, что хочет помочь мне сбежать от сюда. Сначала задавала тупые вопросы (хотя — психологи, они такие), вся их методика заключается в задавании тупых вопросов, в выслушивании тупых ответов и чреды неоспоримых умозаключений, сделанных ими на основе всего вышеперечисленного. Впервые за все время Пеппи спокойно спала, изредка вздрагивая, услышав посторонние шумы. Она стала мне как родная. В столовой там было много народу и огромная очередь на раздаче. Я увидела Константина, а он поднял глаза на меня. Весьма симпатичный молодой человек. Я получила еду и села к нему. — Привет. Он посмотрел на меня и едва заметно улыбнулся. — А, да. Забыла. Я улыбнулась. Он положил мне на тарелку свое яблоко. Я подняла на него глаза, но ничего не сказала. Мы продолжили есть. Он не испытывал особого интереса к еде, вообще к этой еде, я думаю, мало, кто испытывал интерес, он сидел и с совершенно с безразличным лицом ел кашу. Пару раз пытался что-то сказать, но во время вспоминал, что не должен открывать рот у всех на виду. Все равно, как бы человек не пытался скрыть то, что он не идиот, даже прибегнув к таким радикальным мерам, он остается похожим на вполне адекватного человека. Но все-таки мне не дает покое одно: куда девается часть души, когда повреждена какая-то извилина мозга? Куда исчезает эта часть, когда человек становится идиотом? Она уже на небе? Или ждет где-нибудь свой изувеченный остаток, благодаря которому человек еще может делать те глупости, что делал раньше? Я видела многих безнадежно больных, запертых в палатах, — в сравнении с ними даже животные — боги. А у идиота куда девается душа? Разве ее можно поделить? Или висит, как невидимый воздушный шар, над головами этих бедных бормочущих существ? Ведь здесь не всех такими сделали. Некоторые попали сюда такими, и мало кто, на самом деле, стал. Люди сходят с ума просто от мысли, что они, возможно, они сумасшедшие. Это как знать дату своей смерти: со временем, ожидая конца, тебя начнут съедать мысли о смерти, и под конец ты и вовсе потеряешь рассудок. Куда уходит та часть мозга, когда мы теряем рассудок, неважно — от мыслей или от того, что здесь такими делают? Он выпил весь чай и отлила ему половину своего, потому что все равно никогда не выпивала его до конца. Он улыбнулся. Некоторое время он смотрел на меня, вероятно, о чем-то задумался, а потом встал и пошел относить поднос с тарелками на мойку. Я посмотрела налево, и только тогда увидела, что все это время за нами наблюдала Вика. Твою мать. Я ей кивнула. Она никак не отреагировала. В библиотеке было свежо — я догадалась каждый раз, когда уходила оттуда, открывать форточку, хоть это было довольно непросто, потому что на окне стояли черные массивные решетки с обоих сторон. Я пыталась читать книгу, хотя в голове все еще думала, что же делать, и смысла прочитанного практически не понимала. Наконец зашла Вика. Она стояла в дверях, потом пошла дальше, молча села и принялась читать книгу. Господи, как же меня убивает эта недоговоренность. Если человек хочет что-то сказать, то пусть говорит, потому что эта нелепая тишина, подобно серной кислоте, разъедает уши. В один момент мне показалось, что молчит она вовсе не из-за того, что может быть как-то причастна к тому, что там происходит с людьми. Дело в Константине. Ну или в Бертране, если угодно. — Что такое? — не, ну а что? О чем еще можно спросить? — Ничего, — она не сразу ответила. — Подружилась с Бертраном? — Нет, не особо, — так не интересно. Вся эта история с Викой, с подозрениями в том, что она — тайный осведомитель, к чему лукавить, мне понравилась. В ней тогда была бы хоть какая-то загадочность. Я не знала, на чьей она стороне, и от этого мне еще больше хотелось с ней беседовать. Узнать, что в голове у таких людей. Действительно, что ими движет? Желание видеть, как мучаются другие? И как связана утерянная часть мозга как-нибудь с душой? Ведь идиоты довольно примитивные: удовлетворения естественных, животных потребностей вполне достаточно для полного счастья. Выходит, мозг и душа связаны: когда утеряна какая-то часть мозга, загадочным образом исчезает и душа. А сейчас Вика проявляет странные чувства к тому, что я улыбалась сегодня утром парню; и ее совершенно не интересует, что я думаю об этом месте, и, кажется, я уже говорила, что так не интересно. — Рит, что ты будешь делать, когда выйдешь на свободу? — Отсюда же нет выхода. — Ты его найдешь. — Не знаю, продолжится эта серая обыденность. Все будет по-старому. Этим вопросом она снова заставил меня задуматься. Фишка в том, что вся человеческая жизнь лишена смысла, если в ней не будет чувств, эмоций. Как ни крути, именно это дает силы жизни, добавляет красок, заставляет писать, рисовать, творить. Это и есть счастье. Когда мы чувствуем, когда ощущаем какую-то жизнь внутри нас, адреналин, мы счастливы. И неважно, что это: будь то любовь — самая, на мой взгляд, зыбкая разновидность счастья, будь то новый велосипед, или улучшение самочувствия твоей бабушки, или зачет по матанализу, или сбывшаяся мечта. Все эти проявления счастья имеют обыкновение существовать только в короткий промежуток времени, иначе прелесть этих невообразимо кратковременных чувств люди просто бы не замечали. Счастье может появиться там, где по определению его не должно быть, например, в психиатрической больнице. Она сломала мою рутину. Я думаю, она сломала бы рутину многих. Не помню, когда последний раз так часто напивалась, целовалась с девушкой, танцевала с ней, проявляла интерес к странному, сутулому парню, прочитала такое количество книг, рассуждала о том, о чем в обыденности никогда не будешь рассуждать. Разве в простой жизни можно так часто беседовать с психологом ни о чем, спать в одной комнате с шизофреничкой по кличке Пеппи и видеть каждый день медсестер? Нет, я не говорю, что психбольница — тот самый предел мечтаний о счастье. Я говорю, что чувствовать что-то особенное, что-то весьма отличающееся от обыденности — тоже, пусть весьма своеобразное, но счастье. — А ты? — спросила я. — Буду играть с Дартом Вэйдером, просыпать универ и ездить на метро. — А у меня есть йода! У него даже зеленые волосики как настоящие. — Интересно, существует ли игрушка Энакена Скайуокера? — Вряд ли. Ведь он простой человек, забей в гугл Хайден Кристенсен и будет тебе куча фотографий с фотосессий. А у Дарта с Йодой нет фотосессий. Мы замолчали. — Я даже Звездных воинов не смотрела ни одного эпизода, — я улыбнулась. — Я тоже. Вика улыбнулась. — Зачем ты это сделала? — Что? — Той ночью ты поцеловала меня. Я не уверена была, помнишь ли ты, поэтому не стала говорить с тобой об этом ранее. Как жалко звучат истины, когда говоришь их вслух. Я молча смотрела на нее. — Что это значило? — Ровным счетом, ничего. Мы были пьяны. — Ладно. В этом отношении она всегда мне нравилась. В смысле, она понимала, когда нужно замолчать и вставляла свое "ладно", которое было совершенно не в тему. Но все равно оно звучало всегда вовремя. Никогда не знаешь, как человек отреагирует на те или иные действия и слова с твоей стороны. Так вот, Вика, говоря свое "Ладно", придавала нашему общению толерантно-равнодушный характер. — Мне надо идти. Все-таки тайные осведомители не говорят о поцелуях, когда можно поговорить, расколоть человека, как орех, узнать, что он знает о том месте, где находится. Может быть, потому что я уже изложила ей все свои мысли, и разговоры о поцелуях кажется ей куда более интересными? — Пошли со мной, — я взяла за руку Константина и повела на чердак. Он улыбался. — Ты взяла меня за руку и повела на верх. — Сегодня отменен мой сеанс с психологом. — Почему? — Не знаю. Это странно. — А что Вика? — Она говорит о совершенно посторонних вещах, даже виду не показывает, что как-то причастна к этому. Ты уверен? — Это мои собственные догадки. — То есть она может быть не при чем? — Она убивала людей. Ходит смотреть, как мучают других. Сама часто меняет имя. — И что с ней делать? — Наблюдать. Хотя на это у нас нет времени. Не надейся на своего психолога, стоит придумать другой план. — Хорошо. Какой? — У меня есть знакомый медбрат. Он нам поможет. — Хорошо. Мы сидели друг на против друга и на секунду мне показалось, что он смотрит на меня как-то по-другому, нежели, чем вчера. Не смотря же на то, что мы вот так периодически собирались на чердаке, в столовой друг другу переливали чай, давал яблоки, он оставался закрытым и ничего не рассказывал. Например, я не знала, сколько ему лет. На вид 20-23. Почему он сюда попал? Он не говорил ничего постороннего, это мне и было интересно в нем. Иначе, открываясь кому-либо, человек требует от другого того же. Я собиралась было уходить, но тут мне пришло в голову. — И все-таки, — он посмотрел на меня внимательно. — Ты не ответил на мой вопрос. Я решила пока подождать с этим. Почему им важно, чтобы мы не знали, где находимся? Он молчал. — Потому что им нужны твои органы. — Но почему они их сразу не забрали? — Потому что ты только-только поступила в больницу. Психолог должна установить, что ты действительно душевно больна, после этого начнутся процедуры. — Откуда ты все это знаешь? Он молчал. И молчал не просто так. Вечно в воздухе витает эта недоговоренность. Все такие загадочные, куда подевалась старая добрая прямолинейность? — Мой брат здесь работает. Я уверена, с виду выражение моего лица заметно изменилось. — Почему он тебя не вытащит отсюда? — Он не мог. Но он обязательно поможет. Я не помню, как оказалась на первом этаже. Юлия Викторовна куда-то подевалась. Может, теперь она одна из нас? Кому-то понадобились мои органы. Я так и не знаю, как здесь оказалась. Я скучаю по порогу дома, я хочу домой. А раньше все это мне казалось серым, неинтересным. Удивительно, какую ценность приобретают вещи после того, как их потеряешь.