Хороший и замечательный

Ещё несколько лет и надежда всё-таки оставила бы его, как и большинство узников. Но всё неожиданно закончилось. Сначала Сириуса перевели в зал номер десять на втором этаже министерства. Ему приходилось видеть это помещение раньше. Бездействие цепей на подлокотниках кресла вызвало искреннее изумление. Заседание проводилось в сокращённом составе судебной коллегии. Очень сокращённом. Меньше двадцати человек. И странностей становилось всё больше. Никто даже не попытался ни о чём спросить подсудимого. Судья зачитал версию, составленную по показаниям Хагрида, признанию Петтигрю и тем обрывочным фактам, что Бродяга успел буквально выкрикнуть, перед тем как его несправедливо заперли в Азкабане. Тогда его словам кривились, а сейчас, оказывается, тщательно собрали, вписали в историю, идеально объяснившую происходящее и неужели решили оправдать? В той тщательности, последовательности и скрупулёзности с которой неизвестный составлял версию происходящего, было что-то болезненно знакомое. Сириус, слишком ошеломлённый происходящим, на секунду позволил себе надежду и чуть не зарычал от негодования. Пора перестать верить в чудо. Это всё лишь дело рук Дамблдора, который, что обидно, не удосужился явиться на заседание. Все, казалось, не хуже Сириуса чувствовали давящую атмосферу, что явно выдавало провокатора пересмотра этого дела. Сам Корнелиус Фадж вышел зачитать заранее собранные сведения. Со смесью страха и сочувствия взглянул на подсудимого. - Вы согласны с нынешней теорией следствия? Сириус напряжённо кивнул. Он думал, дальше приведут свидетелей или, по крайней мере, спросят его, но Министр магии тут же с какой-то испуганной спешкой начал голосование. - Кто за то, чтобы оправдать подсудимого по всем пунктам? - Сириус снова поднял голову. В воздухе были руки. Много рук... почти все проголосовали сейчас. - Кто за то, чтобы признать подсудимого виновным? - одна. Нет. Две руки. Всего две руки. Фадж окинул немногих собравшихся представителей судебной коллегии каким-то яростным взглядом. Две руки испуганно опустились. - Единогласно. Оправдан по всем пунктам. Это какой-то сюр. Сириус ничего не понимал. Казалось, все куда-то спешили. Фадж испарился через доли секунд. Попытка встретиться с кем-то взглядом ни к чему не привела. Непонятный страх и вина заставляли судей спешно собирать вещи и выходить. Наконец, вслед за ними пошёл и оправданный заключённый. Перед ним вышел один из судей. Сириус придержал двери и прошёл следом. Увидел, как до боли знакомая фигура порывисто поднимает голубые глаза на вышедшего судью и тут же разочарованно сутулиться. Снова опускает локти двух сцепленных в замок рук на колени и упирается лбом в пальцы, собираясь ожидать следующего щелчка двери. Римус ждал его. Ждал и высматривал в каждом выходящем. Собирался воспользоваться первой же возможностью увидеться. Сириус сделал несколько шагов вперёд и Римус снова дёргано выпрямился. Расцепил руки. Сириус с удивлением заметил, что худые плечи, покрытые старым изношенным пиджаком, дрожат. - Прости меня, Сириус. Мне потребовалось так много времени, чтобы заставить факты встать на твою сторону. Я пытался найти причины снова поверить в тебя раньше. Умолял Дамблдора ещё раз исследовать все, что было связано с твоим арестом. Но я попал в Хогвартс только в этом году и нашёл Петтигрю с помощью нашей карты. Тебе пришлось ждать десять лет... - тихий голос, казалось, тоже вот-вот начнёт дрожать. Люпин явно долго продумывал эти слова и сейчас говорил спешно, будто ожидал, что Бродяга перебьёт его или просто уйдёт не дослушав. Сириус боялся поверить. Боялся и отчаянно хотел принять услышанное, как чистую правду. Если Блэк сейчас позволит себе надежду, если снова ощутит боль предательства, то от него ничего не останется. - Я не сказал тебе, кого сделали хранителем тайны. Не сказал, потому что считал тебя предателем, Люпин, — Сириус почти прорычал это. Ответил так грубо, ядовито, больно как мог, потому что не хотел снова разочароваться. Молил такого понимающего, самого лучшего на свете человека, не давать надежду. Не причинять новую боль. И всё-таки выдал себя взглядом. Просто не смог смотреть в так уязвимо распахнутые, виноватые глаза с хоть какой-то неприязнью. - Ты... - Я знаю, что ты тоже считал меня предателем, — перебил Сириус и всё-таки не мог прервать зрительный контакт. Такую болезненно нежную связь. Лучик света. - Ты ведь знаешь, как я разделяю чувства и взгляды. Разве ты не понял, кто писал «Теорию следствия»? - Ты делал это по приказу Дамблдора, — Сириус хотел сказать это утвердительно, но вышел вопрос и Римус тихо, одними губами произнёс: - Нет — на выдохе, почти жалобно. Люпин сглотнул и, продолжая сидеть, смотря на Сириуса снизу вверх, попросил: – Пожалуйста... - Ты же веришь лишь фактам. Стараешься не поддаваться эмоциям. У меня было время подумать. И я знаю, что у тебя было время меня возненавидеть. И вот сейчас я говорю тебе... нет, кричу тебе в лицо, что считал тебя предателем, и ты продолжаешь так на меня смотреть? – Сириус заставил себя повысить голос. Ему хотелось причинить Римусу боль. Ему хотелось причинить боль себе. Но голубые глаза не исчезали, а лишь наполнялись отчаянием и казалось, вот-вот готовы были закрыться навсегда лишь бы никогда больше не позволить причинить хозяину такую муку. Воздух тяжёлый и густой с неохотой проникал в лёгкие, ощущаясь в гортани какой-то грязной мутью. - Питер прошипел мне это в лицо ещё на первом допросе, — ещё немного и Люпин начнёт заикаться. – Но я предпочёл ненавидеть себя. Как всегда. Я никогда не мог... тебя, — судорожный вздох заглушил слова, но Сириусу не нужно было их слышать. Бродяга, наконец, поверил. И чуть не заскулил от вины, горя и счастья, что затопили, взорвали, уничтожили его изнутри. Сириус бросился вперёд, упал рядом с Люпином на колени, не чувствуя боли от соприкосновения с холодным бетоном. Судорожно, почти больно, обнял худое, кажется не менее истощённое, чем у него самого тело. - Прости, — шёпот. Тихий и отчаянный. – Прости меня, Римус! – и Люпин будто получив разрешение обнял в ответ, со свойственной ему чуткостью, нежностью и какой-то мучительной грустью. – Я слишком боялся поверить... - продолжал Сириус, захлёбываясь кислородом, который неожиданно стал лёгким, будто глицерин заменили на воду, — поверить в тебя. Поверить в нас. - Я понимаю, — но плечи дрожат и Сириусу больно, потому что Люпину больно. И кожа на лбу, которым Римус уткнулся Бродяге в плечо, холодная. Как же это плохо. Как же Блэк виноват. Но Люпин не врёт. Лунатик всегда понимал и принимал близких, несмотря ни на что, потому что умел вот так вот любить, так уязвимо, по-честному, когда самому Сириусу стыдно за каждый промах, за каждую ошибку, за любую причинённую боль, — и люблю, — сердце замирает. Делает какой-то кульбит. Но это не мило. Это больно и что-то рвётся, рушится. И, кажется, Сириус сейчас задохнётся. И надо сказать «спасибо», но с уст слетает что-то более важное: - Я тоже. - Слишком тихо. Но Римус слышит. Всегда слышит и понимает. Плечи под изношенным пиджаком перестают дрожать.