Проповедник света

Дети рождаются безгрешными и чистыми. У них нет злых помыслов, они не могут навредить своему ближнему, дети не имеют пороков. Но почему же в таких небесно светлых созданиях с течением времени появляется столько ненависти? Почему за одно лишь отличие люди клеймят друг друга и ненавидят?.. Презренно и противно думать лишь о себе, но почему ненависть заслужил я?.. Хотя… Возможно, их отношение ко мне полностью описывает мою почерневшую душу.        Яцек бежит обратно в деревню, попутно оставляя метки на деревьях. Удивительно, что многие жители ещё не разошлись по домам, ожидая возвращения юноши. Пан ксендз тоже тут был.  —Можно Вас на пару слов?..—Просит Яцек, оглядываясь на местных. Священник замечает это и жестом показывает народу, что пора расходится. —Ну разумеется. Яцек переходит на шёпот: —Что это за хата в лесу?.. Судя по виду, она очень старая. Священник долго и испуганно смотрит себе под ноги, а затем таким же шёпотом отвечает: —Это очень старая хата, да. И лишь один человек знает, кто в ней жил когда-то очень давно. —Этот человек ещё живет в деревне?  Ксендз приглашает Яцека последовать за ним. —Да. Это очень старая женщина. Лишь она застала те времена. Но стоит предупредить, что пани слепа, лишилась обоих глаз во время первого набега нечисти на деревню. Я не помню всех подробностей, поскольку сам родился намного позже…       Ближе всех к деревенской церкви стоит большая хата с резными, но старыми окнами. Из трубы клубится дым. Полная противоположность хате из леса, та больше походила на трухлявый пень, что остался после сруба могучего дерева. У крыльца столпился народ, видимо, подслушавший разговор гостя со священником. Ксендз проходит в хату первым, закрывая за собой дверь. Через несколько секунд возвращается и приглашает Яцека войти.       Внутри темно и пыльно. В окно проникают лучи света, отбрасывая тень от фигуры старой женщины, сидевшей в резном деревянном кресле. Как и говорил священник, старуха была слепа. Глазницы внутри пустовали. В остальном старая пани ничем не отличалась от других пожилых людей: Седая, сморщенная и сгорбленная.  —Я привёл к Вам нашего путника. Расскажите ему все, что помните, прошу… Священник отходит в сторону. Яцек садится на предложенный стул перед старухой. —Пан, Вы—Священник?..—Хрипло спрашивает женщина. —Нет, пани, но я учился у священника и хочу встать на этот же путь.  Старуха улыбается, отчего морщин на её лице становится больше. —Вы слишком молоды, пан. Сколько Вам лет? —Семнадцать.—Хмурится Яцек, не понимая, к чему все эти вопросы женщины.  —Так рано свою душу губите… Юноша аж отпрянул. А она откуда знает? Деревня глухая и располагается очень далеко от ближайшего города. К тому же, пан ксендз и никто из жителей не узнавал Яцека.  —Пани, прекратите, пожалуйста…—Вмешивается священник,—Наш гость приехал сюда, чтобы помочь нам избавиться от напасти и спасти детей. —Не сердитесь на старуху…—Просит женщина непонятно кого,—Я стара уж, сама не понимаю, что несу. Яцек ждёт ещё какое-то время. Солнце за окном скрывается за тучей. Снова очень пасмурный день. Наконец, старуха начинает свой рассказ. —Эта хата всегда стояла дальше других…        Глубокой ночью Яцек и пан ксендз снова приходят к лесу. Священник вручает юноше горящий факел и бутылку святой воды. —На этот раз Вы же собираетесь применить силу? —Да. Меча у меня нет, зато есть кинжал. Проверенный в бою. Такую тварь им точно убить можно.—Яцек вытаскивает оружие из кармана, показывая священнику. Клинок едва сверкает в свете факела.  —Benedicat eum (Храни его),—Шепчет пан ксендз вслед уходящему Яцеку и целует крест. После чего сам уходит в сторону деревни.        В лесу стало ещё темнее. Пламя от факела освещает только землю под ногами. Впереди—лишь непроглядная тьма. Воздух холодный, несмотря на тёплый конец лета. Напряжение вокруг будто нарастает, но запах нечисти неуловим.        Яцек легко находит те пометки на деревьях, что оставил днём. Они приводят прямо к той самой подкошенной хате. Внутри по-прежнему не горит свет. Ко входу не ведёт выложенная дорожка, под ногами камни да мох. Подобраться очень трудно, Яцек несколько раз чуть не подворачивает ногу по пути к заколдованному месту. Наконец, перед юношей показывается старая дверь, в нескольких местах уже начинающая гнить. От одного не слишком сильного удара доски начинают скрипеть, а одна из них и вовсе разламывается напополам, открывая путь в хату.        Внутри не во многом лучше, чем снаружи. Пахнет гнилью и плесенью. Оконные рамы изнутри запылились и загрязнились, между деревянным полом и землей на улице нет никакой разницы. Складывалось ощущение, будто это и не хата вовсе, а какой-нибудь заброшенный загон для свиней. Ещё одна доска от двери разломалась, громко бахнув по крыльцу. В хате тут же раздался детский плач. Подойдя поближе и приблизив факел поближе к стене, Яцек увидел лежащего на полу ребёнка. Какой это ребёнок из шести  он не знал, но следовало отнести младенца обратно в деревню. Юноша начинает пеленать малыша, как вдруг дверь окончательно слетает с петель и в спину бьет сильный холодный ветер.        Повернув голову, Яцек видит на пороге темный высокий силуэт. Оставляет ребёнка и подходит к фигуре чуть ближе. Существо отбегает назад на улицу и угрожающе шипит. Пламя от факела, что горит уже еле-еле, помогает узнать в тёмной фигуре женщину. Вернее, это что-то когда-то являлось женщиной. Нынче это нечто—бледный труп из кожи и костей, с чёрными глазами без белка и длинными пальцами с огромными ногтями, больше напоминающие когти дикого зверя. Ведьма. Как и говорила старуха. Волосы колдуньи темные и длинные, спутанные на концах и с проседью в прядях. Сорочка, в которой при жизни спала женщина, ныне весела на теле клочками. Ноги босые и по колени в грязи. Несёт привычным сахарным запахом нечисти, хоть и разбавленным ароматом леса и мха.  —Тебя сюда не звали…—Рычит нечисть. Рык больше походит на шелест листьев.  Яцек выставляет крест перед собой. Ведьма недовольно урчит, отходит ещё дальше и пытается вернуться в дом. Ни за что нельзя дать ей этого сделать. Неизвестно, что она сделает с ребёнком. Предположительно, сожрет, как и всех остальных.        Яцек достает кинжал из кармана и начинает целиться. Ведьма подбегает и отшвыривает юношу в сторону, подальше от хаты. Упав на камни, Яцек ударяется об один из них спиной. Сквозь боль встает и все же бросает клинок, тот попадает ведьме в правое плечо. Нечисть воет и извивается, пытаясь вытащить лезвие, но безуспешно. Яцек подходит к колдунье сзади, чтобы нанести второй удар, но та резко разворачивается и когтями наносит удар противнику. Случайно зацепившись за висящий на груди крест, нечисть вопит и трясёт обожженной рукой.  —Оставь в покое меня и моего ребёнка…—Снова рычит ведьма, садясь на землю. Ожог от креста становится все больше и больше, бледная кожа покрывается чёрной коркой, похожей на обожженную древесину. Яцек даже не представляет, насколько это больно. —Я… Просто… Хотела…  Рык переходит к шёпот, шёпот—в плач. Дальше распознать сумбурные слова ведьмы очень тяжело. —С…С…Счастья…  Яцек понимающе кивает, вспоминая полный рассказ старухи. —Когда я была молода…—Начинает женщина,—На окраине деревни жила панночка. Все жители её сторонились. Поговаривали, что занимается она дьявольскими вещами, колдует и творит заговоры. Однажды даже видели, как кроличью кровь по реке разливала…       Одиноко жила, словно волк без стаи. Не было мужа у неё, чтобы хоть как-то скрасить одиночество своё… Но однажды приехал к нам из города один статный пан. Осел тут и начал искать себе невесту. Никто из наших девушек ему не приглянулся, захотел себе ведьму. Вроде жили даже хорошо… Да вот только не могла она родить ему ребёнка. Видно, Бог лишил её возможности рожать детей, в наказание за то, что занималась тёмными делами. Бросил пан жену свою. Уехал обратно в город. А панночка жить осталась, да не дожила свой век, померла раньше всех стариков в деревне. Хата её стоит там, на окраине. Поговаривали жители, что даже после нашествий нечисти дом этот тронут не был, хотя в первый раз все хаты в лесу снесли черти. Мне именно тогда глаза выцарапали… Теперь ясно, почему не тронули хату. Твари своих не убивают.        Ведьма тем временем ещё пуще заплакала. —Я его любила… Он меня любил… Не смогла продолжить его гадкий род, да он и кинул меня, как ненужную!.. Это проклятье мое с самого рождения… Не видать мне материнского счастья!..        Яцек все не решался подходить к нечисти ближе. —Было у меня пять деток… Да умерли все!..  «Видимо, она по ночам крала у женщин деревни младенцев, приносила сюда, а когда не могла утолить свой дьявольский голод, съедала, не понимая, почему так происходит…»,—подумал Яцек и даже в глубине души посочувствовал ведьме.        Руки нечисти почернели до локтей, тогда юноша подошёл к существу ближе и сел перед ней на колени. —Мне очень жаль. С этими словами Яцек нанёс последний удар клинком прямо в сердце нечисти. Ведьма притихла и дождалась своей кончины спокойно, не издав ни звука. Её тело распалось на мелкие кусочки и обратилось в пепел, что унёс холодный ветер.        Яцек вернулся в хату за ребёнком. Напоследок обследовал все вокруг. Следов прошлых младенцев он не обнаружил, лишь белые пеленки с тёмными пятнами. Юноша перекрестился, и, взяв выжившего младенца на руки и прижав того к груди, побрел обратно.        С ноющей спиной и разодранным плечом, да ещё и с малышом на руках, возвращаться назад было затруднительно. Пришёл на рассвете. Удивительно, но жители были уже на ногах, ожидая вестей. Завидя фигуру в чёрном на горизонте, народ радостно закричал. Вперёд выбежала взволнованная Марила. Заглянув в белые пеленки, в младенце она узнала своего пропавшего ребёнка и не смогла сдержать слез счастья.  —Спасибо Вам огромное… Спасибо…—Только и смогла сказать женщина сквозь слёзы.  —А как по-вашему она питалась все это время? Воды с тех пор утекло немало… В церкви пан ксендз ходил туда-сюда и его ряса развивалась по полу, словно чёрные воды по песку.  —Вероятно, что зверьми,—Отвечает Яцек,—Постепенно у нечисти стирается вся грань человеческого сознания. Она даже не понимала, что ест детей, о которых хотела заботиться. И последние воспоминания, что напоминали о когда-то человеческой жизни, были о муже.  Пан ксендз печально посмотрел в окно на пасмурное небо. —Несчастная душа… Вы дописали свой рассказ? —Дописываю,—Хмурится Яцек, скрипя пером по пергаменту,—Больше она не должна Вас побеспокоить.  —Жаль, что остальных детей не вернуть матерям… Так какую награду Вы бы хотели получить за наше спасение?  Яцек долго не думает. —Пяти яблок будет достаточно.  Пан ксендз аж роняет книгу от удивления. —Пяти яблок достаточно? Вы уверены?  —Абсолютно. —Может, Вам дать золотых хотя бы?..  —Можете…—Со вдохом сдаётся юноша, принимая из рук ксендза золотые монеты.        Перед отъездом пан ксендз настоял на обработке раны, поэтому Яцек на какое-то время остался в хате у Марилы и наблюдал за материнским счастьем, пока сестра женщины обрабатывала юноше раны. На подмогу пришла ещё одна девушка, Яцек видел её вчера у ворот.  —Промочи пока что раны, я принесу больше повязок. Сестра Марилы выходит из хаты. —Пан… А Вы же пока не приняли священство?..—Скромно спрашивает пришедшая девушка. —Нет.—Отвечает юноша,—Но приму в ближайшем соборе или монастыре.  —А разве столь юным положено принимать сан?.. Она много чего не знает. Яцеку даже хочется вздохнуть, но, чтобы не мешать лечению, он все же сдерживает себя. Она многого не понимает. Возможно, это и к лучшему.        В путь его провожает вся деревня. Сев в седло, Яцек уезжает из этого темного места. Достает из мешка красное яблоко и решает перекусить.        Первый постоялый двор встретился Яцеку ближе к ночи. Ехать в темноте по лесным дорогам—дело довольно опасное, да и спать в том же лесу тоже удовольствие не из приятных. А в небольшой гостинце горел уютный тёплый свет, наверняка там тепло и светло.        На первом этаже помещалась таверна и несколько гостевых комнат. К слову, в таверне пила куча народу. Заметив Яцека на пороге, многие из толпы отвлекись от содержимого своих кружек. Началось шептание. Юноша, стараясь не обращать на это никакого внимания, сел в самый угол, снял плащ и достал очередное яблоко.  —Явился, сученыш…—Послышалось слева. —Думаешь, он?..—Спросили справа. —Конечно же он. Рыжий, как ведьма, лицо хмурое, словно сам нечисть какая-то… —Душа его чернее ночи…  —Позор ему и его матери. —Какая мать? Он ведь сирота. —Да будь я его матерью, сама бы отказалась от такого сына… Яцек привык получать множество ножей себе в спину, поэтому не стал обращать на разговоры никакого внимания. Уходя наверх в свободную комнату, до него долетела ещё парочка оскорблений: —Продажный, как распутная женщина… —Ездит по округе и людям помогает. Решил с помощью службы Господу отмыть себя? —Не отмоет. Эта тварь даже через век себя бы не отмыла. Не выдержав, Яцек достает кинжал и резко вбивает его в стол между указательным и большим пальцами клеветника. Им оказался мужчина средних лет, уже изрядно подвыпивший. —Прошу, сходите в храм и… Исповедуйтесь.  Клеветать на ближнего своего—ужасный грех.       В комнате юноше с трудом удаётся обуздать свой гнев. Он садится на колени перед висящим на стене крестом и начинает страстно молиться, после чего ложится в постель и долго сморит в стену, не решаясь потушить стоящую возле кровати свечу. Мысли разного рода посещали его юную голову, призраки прошлого терзали душу, но он не смел ни о чем вспоминать.