Foutues difficultés

      Когда рядом плюхается с самодовольной улыбкой Танкхун, тут же вырывая из пальцев зажатую там сигарету, а в район солнечного сплетения шлёпается связка ключей, один из которых с золотистой эмблемой и жирным намёком, Порш понимает одно: живым с него не слезут ни сегодня, ни завтра, никогда.       Ведь не нужно владеть экстрасенсорикой и третьим глазом, достаточно просто знать нрав старшего господина, в чьей голове целая куча идей, большая половина которых достойна награды «Клоунада года, или Прямая дорога в дурку».       Порш вздыхает тяжко, взгляд на господина переводя, тут же попадая под прицел красноречивого, в глазах читающегося любопытства и намёка на то, чтобы пальцы сжались вокруг ключей и запихнули в карман форменного пиджака, пока никто вокруг не видит такой очевидной наглости и попытки подмазаться.       Хотя с чего бы такому человеку, как Танкхуну, подмазываться к кому-то, вроде Порша?       Задаваясь этим вопросом, хочется в первую очередь спросить у Всевышнего, за ему всё это наказание в виде тотального мозговыносительства буквально от каждого человека из дома Главной семьи. Но всё, что остаётся — молча, собирая по кусочкам выдержку, чтобы не выдать накатывающую с каждой секундой усталость, —дожидаться ответа на немые вопросы.       — Ты. Мы. Бар Йок. Сегодня такой прекрасный праздник — надо отметить! — господин Танкхун, тряся розовыми рукавами шубы перед лицом, ставит перед фактом, не сдержавшись. Порш один из тех, кому можно доверять такое, и поэтому предлагает в первую очередь ему, улыбается и удивлённо вскидывает брови, не получая привычного задора от этого парня. — Блин, Порш! Порш. Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю?       — Слышу… А… Нельзя как-нибудь без этого, господин? День всех влюблённых можно и дома встретить, — и тут же жалеет об открытом рте: господин подпрыгивает на месте, всплеснув руками, которые то упираются в бока, но тут же с визгом обвинительно тычит пальцем в район грудной клетки — в центр солнечного сплетения, мгновенно отзывающийся тупой болью.       Невыносимо.       Неприятные ощущения прокатываются вниз, каждый орган обволакивая и стискивая плотным коконом из иголок, от которых нормально вздохнуть нельзя. Но стиснув зубы, терпит, улыбку давит извиняющуюся будто бы, а на деле — оскал акулы напоминающую.       — Кидануть свою банду решил?! Предатель! — Танкхун бесится и на месте чуть ли волчком не крутится, отчего в глазах Порша от яркого водоворота начинает рябить, а к горлу подкатывает тошнота.       Держись. Только держись и ни в коем случае не думай о том, что будет дальше и чьё присутствие лупит арматурой с размаху по расшатанным нервам.       Порш глаза прикрывает, качая головой отрицательно, мысленно желая просто исчезнуть и послать каждого, кто ещё подойдёт хотя бы на метр. Но на Танкхуна это не распространяется. И не только от того, что живьём не слезет и придумает изощрённую пытку, до которой мозги среднестатистического человека не додумаются, но и по простой причине.       Нет никакой вины кхуна в жирных тараканах в его голове, в круговороте из событий, перевернувших прежнее существование на сто восемьдесят; из лиц, всё усложнивших так, что проще похоронить себя под бетонной плитой, что и так происходит, судя по тому горькому сгустку внутри и ощущения сходящихся стен, не дающих вырваться из клетки.       Клетки, куда загнал себя своими руками, а дверь позволил закрыть личному исчадию Ада и причине скорых седых волос, инфаркта в молодом возрасте и отвратительной тахикардии, что каждый раз возникает, когда Кинн доминирует и властвует, не разделяя эту власть ни с кем.       Только он позволяет себе вести себя хуже, гораздо хуже, чем последний мудила во Вселенной, играя мастерски на нервах, как по струнам гитары проходится пальцами и отпускает, выдавая звуки, больше напоминающие плач, чем прекрасную музыку.       Твоя жизнь принадлежит мне, Порш, как и всё в этом доме.       Мудак-мудак-мудак-мудак… А главное, за что? За то, что Порш позволил себе поддаться и пойти на поводу чувств, давно разбуженных и усиленных действием наркотиков в крови, думая, что та чёртова ночь в отеле что-то изменит, подарит как минимум намёк на счастье и будущее, что встретит с улыбкой на лице.       Но в итоге счастьем не пахнет. Количество шрамов только растёт, их всё больше не только на теле из-за наказания от Бига и Кена, хотя Порш винить их не собирается, даже злиться не думает, но и на изрезанном без ножа сердце.       Просто приказ Великого и ужасного наследника Главной семьи лидирующего преступного клана Таиланда, ничего особенного. А те двое и стараться рады: за ним по щелчку пальцев бегут, перечить не смеют и в рот с жадностью заглядывают. В отличие от него, кто с первого дня показывает характер и играется с чужой выдержкой, забыв о том, что Кинн тоже может играть, и исход не будет безобидным.       В итоге, Кинн просто по асфальту размажет и катком проедется по распластанному телу Порша, в глазах которого точки далёких простреленных звёзд, оседаемых в лёгких пеплом сигарет с ментолом.       Собирать себя по кусочкам отвратительно, пока внутри играет то ли самая банальная жалость к себе, потому что кто просил так в омут с головой бросаться и вообще соглашаться на предложение работать телохранителем этого мудака, то ли усталость и наличие космоса гематом на теле. Только в стену лучше не впечатывать — не выдержит и растечётся по кафелю безвольной куклой, которую не жалко выбросить, а перед этим вдоволь наиграться и все соки выжать.       А кажется, будто и наигрались, и не совсем — добивают мастерски фразой: «Закрой дверь с той стороны», и краем глаза увиденной картиной того безымянного мальчика (буквально мальчишки лет двадцати), оглаживающего грудную клетку Кинна, чьи руки в это время блуждают по тощей заднице и резко впечатывают в собственный пах.       Но Поршу ума хватает выскочить за дверь прежде, чем ублюдок разложит любовника на столе, и теперь только и делать, что курить в специально отведённом для этого месте, как раз рядом с гаражами и на той стороне территории, куда окна апартаментов Кинна не выходят.       Так гораздо спокойнее, отчасти. И сложнее.       Гораздо сложнее понять, что между ними происходит, ибо после всего того, что было, отпираться долго не получится, а смысла обманывать себя нет, иначе так и будет продолжаться неоднократно. Но вот дышать катастрофически трудно и руки мелкой дрожью сотрясаются, сжимая вторую сигарету, пока рой мыслей жрёт голову, а господин Танкхун только смотрит внимательно, с каким-то болезненным пониманием в глазах, будто и не бесился минутами раннее на сопротивление, заранее зная, что эта партия за ним. Отказать окончательно не выйдет, всё равно утянут за собой, хотя на край света затащат.       — Ладно, Порш, я понимаю тебя, — грустная улыбка трогает губы Танкхуна, создавая впечатление, будто сейчас совсем другой человек — более серьёзный, повидавший столько, что хватит на несколько книг жанра «триллер», — на самом деле даже хорошо понимаю, правда. У тебя по лицу видно, что что-то тебя гложет и упорно мучает. Ты… Дело в Кинне, — не спрашивает, что окончательно Порша убеждает: уже все в курсе, раз даже старший господин констатирует голые факты. — Ты не думай, я не собираюсь тебя переубеждать на его счёт, Кинн, как и Ким, может быть той ещё задницей, когда дело касается работы и приказов отца, пусть даже они на приказ и не тянут.       — Да со мной всё в порядке, господин Танкхун, — Порш, достав из кармана серебристый прямоугольник зажигалки, прикуривает и с наслаждением затягивается, втянув в лёгкие убийственную горечь, — я в норме. Просто устал, кажется, мне пора в отпуск.       Пытаемся шутить в ситуациях того не требующих — в этом вся натура Порша, и все об этом знают, давая надежду, что прямо сейчас отстанут и не будут трогать. Чуть ли пальцы не скрещивает и не выдыхает от облегчения шумно: Танкхун вприпрыжку скрывается за углом.       Непосредственность господина и поведение порой обиженного ребёнка забавно смотрится со стороны вплоть до улыбок каждого, сначала испытывающего удивление, а потом уже понимающего, что это часть натуры, не скрываемой за масками чудика и крайне отбитого человека.       Кажется, отбитость в этой семейке передаётся от отца к сыновьям, а от них уже воздушно-капельно, или в случае с Поршем — через рот или половым путём, раз подобное проносится в голове, скручивая в приступе истерического хохота, от которого начинают гореть лёгкие, а на глазах выступают слёзы.       Дебилизм погоняет дебилизмом, а влияние этого Кинна-мудачеллы глобальное, раз висит облаком над головой и ухахатывается с него звучным «Тебе пиздец». а на это Поршу практически плевать. Главное — это абстрагироваться, не думать о чёртовых сложных, связывающих отношениях и закинуть в себя что-то крепче ментоловых сигарет и бутылки соджу из холодильника.       В конце-концов, сегодня же День всех влюблённых! Особая же дата! Может, конечно, для кого-то, Порш и тут пролетает, как фанера над Парижем, но всё же чем не повод напиться и творить херню, оправдывая сие действия наличием высокого градуса и жажды приключений на задницу в крови.       Наверное, предложение неугомонного господина стоит принять, пока не уехал с остальными.       Поэтому Порш с чувством лёгкого сожаления тушит тлеющую никотиновую палочку о кладку стены, потому что нечего быть такими придурками, и идёт переодеваться. В рабочей форме ехать в бар кажется самой большой глупостью: неудобно, будет стягивать движения и душить, лишний раз напоминая о том, что было прошлым вечером между ними с Кинном, кого лучше не вспоминать, из памяти выкинуть и заглушить уже родившиеся внутри чувства, которые нет смысла отрицать. Они гораздо глубже, на грани зависимости и приятной боли, что будет только усиливаться — Анакин снова возьмёт в руки арматуру и вонзит в сердце неосторожно, возможно, сам того не осознав.       Нахуй такое надо? Мазохизм какой-то.       В баре в честь праздника Йок решила хорошенько запариться с оформлением: прямо с порога окунаешься в кислотных оттенков помещение с обилием красных неоновых рисунков разных форм с клишированными ванильными надписями и пожеланиями влюблённым.       Лучше бы пожелали мозги и лишний раз предохраняться, а-то дебилы какие-то попадаются.       А Порша, кое-как не уплывшего вновь в мрачные мысли, подхватывает розовый вихрь из конфетти в виде сердечек, выпущенных из хлопушки уже наклюкавшимся Тэмом, которого ноги не держат, раз умудряется растянуться на полу в самом проходе, выдавая улыбающимся во всю ширь ртом какую-то корейскую песню, безбожно фальшивя до чудом не свернувшихся в трубочку ушей.       Танкхун, естественно, в приятном впечатлении, как обычно. Глаза за стёклами солнечных очков сияют, как звезда на ёлке, осматривая каждый элемент декора, выдавая ртом звуки полного восторга и практически виснув на шеях Арма и Пола, в чьих глазах красной лампочкой светится просьба о помощи, так как высока вероятность остаться без головы — открутят ещё на радостях.       И чего все так в этот день носятся, словно гепарды на амфетаминах, которым подстрелили задницу?       Самая обычная дата (да ещё и будний день), за исключением увеличения числа вылезших из спячки парочек и мерзкого хруста сахара на языке от всей этой ванили и стрел Купидона, который в глазах Порша чисто дед с пивным животом под белой наволочкой, зрением минус сорок и запахом перегара, раз нормально стрелять не умеет. Куда не надо целится или только в одного человека, раз колотит от чувств внутри к тому, кому безнадёжно похуй. Но зато умудряется считать своей собственностью — абсурд и биполярка.       Кажется, проще умчаться в закат с Вегасом под попсовую хрень из навороченной магнитолы, чем понять их с Кинном отношения. Сложно, а вроде всё ясно: тёмный лес, Кинн — властный мудак и сука, а Поршу надо проветрить мозги и в следующий раз пускать в ход свою учтивость, а именно — кулак.       И почему всё так невыносимо-то? Почему вечно, вот вечно, когда сердце своё открываешь кому-то на четверть, думая, что, возможно, в этот раз проблем быть не должно, его начинают без спроса ломать уже на треть, а дальше и на целую половину, проникать глубже и сдавливать орган, отвечающий за жизнь в организме, пробираться в разум и селиться там, пускать корни…       Кинн везде. Кинн под кожей. Кинн в голове. Со своей ухмылкой и, даже забавно, заботой, которая всё же в мафиози присутствует. Его губы на огнестрельном всё ещё осязаемы, пальцы плечи сжимают бережно, словно самое хрупкое держат, а под ухом отбивает ритм сердце.       Порш всё ещё помнит отчётливо ту ночь, что разрядом тока по исполосованным нервным окончаниям — на грани удовольствия и боли, от которой и плачешь, и улыбаешься, и хочешь большего, как тогда: подмахивать бёдрами в такт движениям, прижиматься ближе к бронзовой коже, так, лишь бы стать единым целым, слиться окончательно не только телом, но и душой, от губ горько-сладких не отрываться, пальцы в волосах взъерошенных путать и дрейфовать в пучине на волнах послеоргазменной неги.       И сейчас внизу живота пружина скручивается и не даёт расслабиться, вздохнуть спокойно и отвлечься, позволяя с чистой совестью влить в себя бокал виски. Самого дорогого, что есть в наличии. Залпом. Какое расточительство и стыд. Но сегодня можно.       Праздник всё же!       А вот мысль о проветривании мозгов не кажется такой уж ужасной, как раз в разгар веселья, когда налакавшегося Танкхуна под руки выносят из бара, Порш, будучи гораздо более трезвым (дело ограничилось всё-таки тремя стаканами виски — на этом полномочия организма шлют его далеко и надолго), замечает приближение яркого пятна, а через секунду у его ног тормозит, сделав крутой финт колесом, Вегас — это понятно по пафосу, да и кому ещё из знакомых может принадлежать красный «Ducati» последней модели. Навороченной, как атомный коллайдер, с рулевыми амортизаторами, четырьмя цилиндрами в двигателе, и стоимостью почти три миллиона бат.       — Прошу прощения, случайно мимо проезжал, вот и решил заскочить, — сняв шлем, Вегас улыбается, но не по-ублюдочному: слишком широко и так ярко, что глаза слепит у каждого, а не только у тех, у кого тараканы в головах танцуют тектоник из-за безумного количества алкоголя в организме. Танкхун с вертолётами перед глазами практически воет, отмахиваясь от противного кузена, как от назойливого комара, и всё же попадает по Питу, который от такой неожиданности (да и ноги заплетаются) стремится назад, пошатываясь и чуть ли не падая. Однако оказывается перехваченным за тонкую талию. — Детка, да ты в нулину! — почти восхищённо тянет Вегас, устроив одну руку на оголённой пояснице, а второй щёлкая по острому носику дезориентированного, хлопающего глазами парня, у которого от таких качелей щёки огнём разгораются.       — Эй, ты, Пита не трогай, — в Танкхуне решает вдруг проснуться смелость, а Поршу ничего не остаётся, кроме как наблюдать со стороны, как господин делает решительные шаги в сторону мотоцикла и грозит кулаком. — Пит — мой телохранитель, а ты можешь катиться лесом и лапать своими культяпками кого-то другого. Ик. Вот.       Финита ля комедия.       — Простите, кхун’Вегас, — Пит всё же из тёплых рук выворачивается, лишь бы не залипнуть на этом мужчине окончательно и бесповоротно, и перехватывает своего господина, а-то, чует сердце, это закончится очень плачевно для них всех, отводя к машине. — Такого больше не повторится, мне правда жаль.       — Ты такой забавный, Пит, когда пьяный, наблюдать одно удовольствие.       — Э-э-э…       — Но мне надо украсть Порша ненадолго, — и ухмыляется, так по-сучьи, что у Порша мурашки и очередное желание провалиться сквозь асфальт. А тут ещё и оставаться один на один… И Питу объяснять потом, что никого уводить не планирует, ибо своих проблем по горло…— Прокатиться не хочешь? Новый мотоцикл, только купил, объездить надо.       Однако, когда задница требует приключений, а голова со здравым смыслом в чёрном списке, терять уже больше нечего. Остаётся только согласно кивнуть и, игнорируя протянутый шлем, устроиться позади старшего наследника Второй семьи, чтобы тут же услышать дикий рёв мотора и сорваться с места.       Порш любит мотоциклы и скорость, захватывающий дух и тело адреналин, а также езду без шлема, лишь бы шальной ветер проникал под одежду, вплоть до мурашек, и избавлял от тягостных мыслей. И пусть сейчас он не за рулём, так тоже вполне комфортно.       Унестись бы на край света так, в закат этот, который пихают всё везде, аж бесит, чтобы не видеть некоторых людей и, возможно, исполнить мечты, а на это не жалко ничего. Лишь бы угомонить беснующееся сердце и жар, прокатывающийся по позвоночнику вслед за холодом от того, что как бы не старался, не вслушивался упорно в голос певицы, толкующий что-то просьбу полюбить её пьяной и боязнь влюбиться в того, к кому испытывает определённую слабость.       Это всё Вегас со своей музыкой виноват, раз у Порша ноют виски и руки потеют, сжимая ткань кожаной куртки. Но гонит далеко не положенные шестьдесят, где-то под сотку уже, раз огни Бангкока кажутся смазанными пятнами перед глазами, к своему стыду, слезящимися. И то ли дело в сильном ветре, то ли в попсовой хрени, которая всё же умеют брать за душу, то ли в том факте, что сейчас его встретит Кинн и всё — Порш просто рассыпется на кусочки. Этот человек даже сейчас преследует, как навязчивая идея с намёком на воплощение.       Но ломает конкретно. Ломает хорошо, с чувством сильным, до выдоха и громкого крика, растворяющемся в бездне городской и слепящих неоновых огнях. И в немой поддержке Вегаса тоже: не комментирует, но напряжён, под курткой ходуном ходят мышцы, а Поршу почему-то на миг хочется сжаться и спрятаться за таким господином.       Сердечная партия проиграна и отдана другому человеку, увы. Да и Порш с Вегасом максимум друзья, души которых принадлежат уже тем, кому нужно. И если у мафиози дела идут чуть лучше (Пит хотя бы в рулетку с ним не играет), то в случае Порша вообще всё хреново.       Кинн сложный. И в будни, и в праздники непонятно, что в его дурной голове происходит и как интерпретировать всё это. Попытки увенчаны или на успех, или на провал, третьего не дано. Однако сейчас теплится в груди решительность: устроить допрос с пристрастием, отловив паршивца неважно где, и начхать, что, возможно, ноги его завтра в этом дурдоме не будет.       Сегодня же День всех влюблённых — день, когда можно заставить себя действовать решительно и всё же приложить босса арматурой в случае ослиного упрямства.       И всё же жаль, что поездка заканчивается слишком быстро: мелькают знакомые ворота, а там и дорожка подъездная, ведущая к гаражам и одному из нескольких входов в дом, где Вегас и останавливается, мотор глушит, поворачиваясь к Поршу, который отчаянно, несмотря при этом на решительность, тянет время, разглядывая тяжёлые двери.       — Ты правда в порядке? — Вегасу важно это знать, действительно важно. Ведь дело-то точно в Кинне, а где он — там неприятности у всех, даже у таких ярких личностей вроде Порша, каких сломать всё же можно, да и видно, что телохранителя шатает, а руки явно не только от алкоголя трясутся.       В который раз за день Порш слышит этот вопрос?       Потому что не все люди слепые, что в некоторых случаях только на пользу бы пошло.       — Ну, да, — кивнув головой, наверное, чтобы убедить в первую очередь себя, и сжав ладонью крепкое плечо, Порш перекидывает ногу через сидение и оказывается в паре метров от господина Второй семьи. — Я в полном порядке. Спасибо, что дал покататься.       Точнее, в заднице полной, но Вегасу об этом знать не стоит.       — Рад, что это так, — лжец ты, Порш, отвратительный. — Если тебя что-то будет беспокоить, ты знаешь, где меня найти, — вновь улыбнувшись, Вегас раскидывает руки, притягивая в свои объятия парня, а он и не собирается сопротивляться, позволив себе утонуть в простом человеческом тепле из кокона тактильности и ноток нежности. Но отстраниться надо — необходимо.       Но Вегаса отпускать не очень хочется, ноги свинцовые, каждый шаг даётся с невыносимым трудом, кажется танцами по битому стеклу или глотание огня без подготовки. Вся решительность по щелчку пальцев испаряется, словно для этого тела не создана.       Коридор, увешанный причудливыми светильниками, мимо бассейна, вдоль края которого тянется полоска света, а искажённое отражение из воды мерцает и будто бы своими колыханиями дразнит, что только раззадоривает. Да и радует тот факт, что никто из остальных, более старших телохранителей, в его сторону не дёргается — уже хороший знак и причина расставить все точки над «i».       Гостиная встречает ярким светом, в ореоле которого сгорбленная фигура уснувшего в кресле Кинна кажется покрытой коконом из бархата. А может, всё это просто обман зрения из-за бордовой ткани жутко дорогого халата. Подойдя ближе, Порш замечает на столе недопитый бокал с виски и полупустую бутылку с этикеткой бренда чуть поодаль.       В груди просыпается странное чувство от вида такого Кинна. Кажущегося таким маленьким, расслабленным, без этой хмурки между бровей, ставшей привычной такой уже, что просто руку протяни и коснись разгладить складочки, делающие прекрасное, что не говори, аристократическое лицо угрюмым до невозможности и мимолётного желания заставить эти чувственные (куда несёт-то уже) губы улыбнуться хоть как-то. Одних приподнятых кончиков будет более чем достаточно.       Но нет, так не выйдет. Не трогать лицо, не заходить дальше, чем требует приличие, которого больше нет ни грамма, но внутренние барьеры всё равно не позволяют коснуться хотя бы скул, а рука, сменив траекторию раньше, чем в какой-то части головного мозга срабатывает красная аварийная лампочка, ложится на плечо и легко сжимает.       Но это начинает казаться самой большой ошибкой: резко распахнув глаза, Кинн на чистых рефлексах направляет дуло вытащенного из-за спины пистолета в район грудной клетки — в место сосредоточенного биения сердца, от подобных действий ускорившего свой ритм.       Сюр. Но не удивительно — в духе Кинна, который в глазах Порша всё ещё мудила, никакой не беззащитный человек. Вот ещё, надумал.       Однако голос с этой интонацией — привычной, чуть мягкой, но хрипловатой от сна — проникает ядом гадюки во внутренности и заставляет застыть сурикатом в свете проезжающей машины, а дуло пистолета всё ещё направлено в область сердца, и убираться явно не собирается.       — Надо поговорить.       Порш понимает, что влип. Окончательно и бесповоротно. Доигрался.