Foutues difficultés

      Время останавливается, стрелкой часов отбивая свой размеренный ритм, отдаваясь в висках назойливым стуком через ничтожные доли секунды, кажущиеся замороженной вечностью. Ни вдохнуть, ни выдохнуть — дыхание где-то в перекрытых вязким комом лёгких, отчего внутри разгорается странная агония, несущая по венам и артериям поток раскалённого яда.       И всему виной этот чёртов тягучий, поглощающий всё живое, взгляд тёмных, словно оникс, глаз, от которого хочется банально обнять себя обеими руками в качестве безмолвной защиты и просто спрятаться от холода, окутавшего и без того тяжёлую ауру, витающую в воздухе.       Лишь бы Кинн не смотрел так: как нашкодившего котёнка, которого не жалко схватить за шкирку и выкинуть на помойку, лишь бы не портил всё на свете и не путался под ногами, что вот-вот наступят на хвост до сдавленного болезненного мяуканья. На совесть не надавит — разозлит сильнее.       Только бы перестал равнять с землёй своей доминантностью, от которой внутренний зверь жалко скулит и склоняет голову, присаживаясь на задние лапы, чувствуя себя покорённым властью сильного противника — господина, хищника, альфы, вожака…       Всё одно — синоним слов «власть» и «подчинение». С ними средний наследник этой проклятой семейки рука об руку по жизни и явно по кайфу чувствовать себя всесильным покорителем всех и вся.       Нечестная игра. Кинн прекрасно осознаёт, что покорит и сломит любого, кто находится в радиусе метра, источая вокруг себя волны доминантности и силы не только моральной, но и физической, которую можно применить к тем, кто не желает покоряться и следовать господской воле.       А в случае с Поршем морально давит, втаптывает в грязь и кислород перекрывает только так: взглядом, в котором ледники бушуют и пламя целые города разрушает, и всё ещё направленным в область сердца пистолетом, от которого против воли мурашки по телу и инстинкты воюют: или бежать как можно дальше, наплевав на гордость и напускное бесстрашие, или защищаться, нападать в ответ и показать тем самым, что не слабый и не подчинится так просто.       Что вовсе не больно рассыпаться на части в очередной раз за несколько часов и ощущать треск ломающихся костей темницы из рёбер, под которыми отбивает чечётку разошедшееся сердце, отчего становится втрое невыносимее, что просто не знаешь, куда деть взгляд, тут же начавший скользить по пространству.       Лишь бы в глаза чужие не смотреть. И уж точно не на сильные, покрытые линиями голубоватых, чуть выступающих венок, руки, в которых только тонуть и прятаться от жестокости этого мира.       Однако от собственных тараканов в голове руки Кинна не спасут, как и от мудозвонского поведения их обладателя, от которого за милю несёт то ли коньяком, то ли неудачным сексом — слишком напряжён и недоволен, по лицу можно прочитать слишком многое и в то же время вообще ничего, словно старательно прячет, памятуя о том, что не стоит раскрывать истинные чувства перед каждым встречным.       Но Порш не просто первый встречный. Это — взрыв грёбанных Вселенных и крушение всего того, что так тщательно возводилось с тех самых пор, когда первое и самое болезненное предательство близкого (как тогда казалось) во всех смыслах человека полоснуло лезвием из чистой платины по сердцу и оставило свой отпечаток из с трудом заживших рубцов и проблем с доверием.       Никому не доверять. Лишь тем, кто того достоин и заслужил, кто временем и обстоятельствами проверен. Однако вся проблема в том, что этот мальчишка с улицы — вспыльчивый, шумный и с трудом вписывающийся в мир, где варишься с самого рождения, — кажется именно тем самым идеальным вариантом, кому открыться хочется незамедлительно, доверить всё, что на душе лежит и так мучает, опустив один факт: чужой, ненормальный, упрямый, ломающий всё на своём пути, кому правила не писаны.       Но именно этим подкупает и разжигает интерес вместе с азартом — выяснить о Порше всё не столько по приказу отца, сколько из-за личного желания и надежды понять.       Почему из всех встречных на жизненном пути парней именно из-за тебя дышится полной грудью и просыпается человеческое на грани между выпустить пулю в лоб тому, кто смел касаться хотя бы миллиметра твоего тела, не отпускать ни на шаг, и привязать крепкими верёвками, вдавливая себе под кожу, сохраняя пьянящие ощущения близости. Лишь бы рядом, под боком, а не где-то ещё с чужими людьми, которые к тебе тянутся, покорённые твоим внутренним светом. На него летишь глупым мотыльком и обжигаешь крылья, падая на сырую землю, чтобы со дна смотреть на твою яркую, словно Солнце, улыбку и задыхаться.       И Кинн задыхается внутренне, снаружи стараясь оставаться спокойным, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул, — слишком трудно, но хвалёный самоконтроль держится и не даёт сорваться.       Как раз хватает для того, чтобы в данный момент опустить пистолет и убрать от греха подальше, а-то случится непоправимое.       Да какое там! Порш с огнём играет, испытывая выдержку на прочность, а Кинн правила игры принимает — путает карты и наступает котом на загнанную в угол мышь, не до конца понимая, что это приведёт к разрыву тех хрупких, выстраиваемых неделями отношений, напоминающих что-то близкое к дружбе, которой тут и не пахнет.       Ведь друзья в пьяном угаре не трутся друг об друга на танцполе, сливаясь с битами музыки в единое целое, лишь бы ни миллиметра свободного пространства, обвив руками плечи в немой поддержке в момент отключки от всего остального мира, и без разницы, что подумают не в меру пьяные товарищи, потерявшие их двоих из виду.       Друзья не сминают губы друг друга под светом одинокой Луны, ставшей безмолвным свидетелем того момента, когда просто отпускаешь себя и делаешь то, что хочешь сам, а не то, что сказали, ведь приказы не обсуждаются и не поддаются отказам.       И непонятно ведь даже, кто первый тянется — кажется, оба. Остаётся только момент слияния уст в дикой нежности и стук собственного сердца где-то в ушах, от которого напрочь забываешь обо всём: об алкоголе в крови, о тех одинаково миловидно-изящных мальчиках из эскорта, о порядочно выпивших друзьях — только Порш, глаза от удовольствия прикрывший, чьи руки ложатся на шею и тянут только ближе.       Кинн помнит прекрасно жаркое дыхание на своей щеке и перекинутые по обе стороны длинные ноги, когда неугомонный телохранитель устраивается на его бёдрах и продолжает выцеловывать каждый миллиметр, до которого удаётся дотянуться, стараясь перехватить инициативу и контролировать процесс.       И он позволяет, впервые, мать его, вести и самому проиграть подкупающей настойчивости и искренности, с которой Порш скользит губами по щекам, обходя приоткрытые в попытке набрать живительного воздуха губы, поднимаясь выше — к мочке уха, поддеваемой кончиком носа игриво (а точно ли в роду хищников не было?), по-кошачьи, отчего начинает крыть не по-детски и тянуть внизу живота предательски: кончиком юркого язычка проходится по кадыку и вылизывает родинки у основания шеи, заставляя задыхаться и взлетать на небеса от дикого коктейля из наслаждения и возбуждения, пеленой закрывшего обзор.       И всё. Вселенная захлопнула свою ловушку, поймав судорожно колотящееся сердце, ускоряющее ритм от Порша, от одного вида которого ноги отказывают держать, а мозг — соображать рационально даже после того, как Порш обмякает в его руках безвольной куклой: всё же подействовала настойка на травах. Кинну в себя прийти трудно, практически невозможно. Дыхание сбито, лицо горит алым пламенем, по телу бегут мурашки далеко не от холода — ночь тёплая, ясная, а в голове белый шум и отдалённый гул.       Как после множественного оргазма, проносится на миг мысль, но быстро заталкивается подальше. Нет, в сотни раз лучше и по-другому. С Поршем вообще всё иначе: ярче до звёздочек перед глазами и жарче, чем в жерле вулкана. От него отрываться не хочется, сам тянешься к чертёнку и не знаешь, что за сила такая велит держаться поблизости и при необходимости защищать постоянно влипающего в неприятности Порша. Не может без них, видимо, на автомате всё происходит: и то удушье на глазах дяди и отца — вынужденное, лишь бы Кан не приказал убить, что будет стоить жизни тогда всем.       Потому что черти в голове орут: «Моё! Не трогать!», пока смыкаются на чужом горле собственные пальцы, а глаза впиваются в чужие и тонут во тьме взгляда, где эмоций чёртова куча, одно из которых чёткое непонимание и то же самое, почти постоянное ослиное упрямство, настолько въевшееся, что почти не хочется беситься. Только ухмыляться по-доброму и наблюдать за вспыльчивостью Порша, от которой внутри начинает что-то знакомо ёкать, как тогда, но гораздо сильнее и резче, что сравнимо только с сошедшей в горах лавиной, накрывшей с головой.       Убить, стереть на корню!       Надо бы, но нет, грёбаный мазохизм всегда просыпается не вовремя, гранича с идущим рядом садизмом: остановить запущенную карусель невозможно, и какие бы приказы не отдавал после ночи в отеле, выкинуть из головы податливое, выгибающееся, стонущее оглушительно-прекрасно, по-блядски бесконтрольно, тело Порша невозможно. Не получается.       Да и, что удивительно даже для самого себя, не хочется.       Крутящиеся на повторе события приносят странную сладко-горькую истому на грани колото-режущей боли под рёбрами до сжимающихся кулаков и воплей внутреннего зверя, привязавшегося к обладателю шебутного нрава и игривой яркой улыбки.       Грань, которую не стоило пересекать, уже разрушена. Нет смысла заново возводить стены на руинах — там обломки самих себя и рассыпавшиеся на мелкую крошку, пылающие в огне, сердца, разрывающиеся от тахикардии и адреналина.       А Порш рядом, в полуметре каком-то жалком. Только руку протяни и коснись бархата кожи, что в ту ночь пылала под пальцами, а теперь под белой футболкой красуются бордово-жёлтые кометы — следы необузданности и того самого «дорвался».       Но не позволит. Нельзя. Виновник всего раздрая смотрит загнанным в угол волчонком, на руку, где больше нет оружия, косится и кривит губы, глядя на которые хочется просто наплевать вообще на всё и вжаться в них, повторить ту ночь и забыться в блаженном трепете.       Невозможный, невыносимый мальчишка, да чтоб его!       Однако Кинн помнит наставления Пита про важность разговоров через рот и «нужно быть мягче, ведь Порш только кажется вспыльчивым, в то время как внутри он жутко ранимый» — самое главное, от которого следует оттолкнуться и решить проблему.       И одна из которых — кузен, который постоянно крутится рядом с Поршем, словно теперь они две подружки-сплетницы, пьющие на брудершафт и обсуждающие свои «штучки» и травящие локальные шутеечки, находясь в компании друг друга. И от этого лишь сильнее тянет спустить курок то ли себе за столь поганые мысли и ревность (да, это точно она — к монахам не ходи), то ли в черепушку Вегаса, лишь бы стереть поганую, адресованную Поршу, кому третья пуля предназначена, улыбочку с наглой рожи — Танкхун на всю тысячу процентов будет в восторге и закатит грандиозную вечеринку-похороны.       Вдох-выдох. Надо взять себя в руки и не показывать, что от одного вида Порша трясёт и тянет где-то под ложечкой, но внутренний пожар не получается затушить, раз собственные губы не слушаются и кривятся, обнажая оскал — злость на арене.       Всё. Это полный пиздец.        — Ты… ты почему так поздно?!       Порш дёргается от резкого вопроса, на который ответить надо и желательно как можно культурнее, иначе нарвёшься на большие неприятности.       Но куда там — внутренние демоны голодные, нервы на пределе, а терпение не самый верный друг: улетучивается вместе с глотками кислорода и остатками культурного просвещения.       А ещё накатившая в который раз за вечер усталость даёт о себе знать. Собственный голос поэтому отдаёт безразличием и показывает в полной мере заёбанность — именно тот самый муд по жизни — двигатель прогресса в современном обществе:       — Но я же ведь спросил разрешения. Сам отдал приказ не спрашивать, если это не имеет значения, — и вздыхает слишком тяжело даже для самого себя. Кажется, действительно заебался, причём так, что единственное желание — завалиться в кровать и проспать несколько часов или даже дней, а не слушать упрёки и пустые обвинения.       Кинн ведь обязательно начнёт это делать. За короткий промежуток времени уже выучено и вдолблено в подкорку: характер у господина далеко не сахарный, даже не отдаёт лёгкой кислинкой, скорее горький и невозможный, как шотландская водка — больше восьмидесяти процентов. То крепкостью выжимает на максимум и все силы вытягивает, превращая в безвольную куклу на верёвочках, ведомую градусом. Но люди ведутся и попадают под обаяние — их как магнитом тянет на красный бархат и тошнотворную сочившуюся из всех щелей вежливость.       Да и Порш повёлся. Не сразу, но под чары хищных глаз попал, в руки дался практически добровольно. Идиот, и это не лечится. И ещё Кинн прожигает недовольным взглядом: закипает. Ещё чуть-чуть и из ушей повалит пар, а глаза метают громы и молнии. Почти крайняя степень, но голос при этом относительно спокойный, даже, можно сказать, с нотками старательно прикрываемого беспокойства.       Полный бред будто бы, но на деле чистая правда. Волнуется за неугомонного парня всем сердцем, вот и бесится. А ещё ревнует к тому, к кому ревновать смысла никакого: все работники Главной семьи уже в курсе, на кого положен глаз старшего кузена господина, и не теряют возможности подколоть краснеющего в попытке отвязаться от любопытных язв Пита, в очередной раз провалившего слежку за Вегасом, чья ухмылка и искры в глазах говорят больше любых слов…       Дурак ты, Кинн. Идиот и ревнивый баран.       Упрямый мудила.       Но в груди странно теплеет от понимания простой истины и того самого, что пытается сказать Кинн, но при этом не через рот. Говорит действиями, показывая всю сучью сущность — отталкивающую и при этому магнитом притягивающую, — достойный противник в этом плане и ещё одна причина врезать начальнику между глаз кулаком, проявив «учтивость».       — Ах, я, кажется, понял, — Порш на деле сам не понимает, откуда берутся силы на смелость, ведь минутой ранее кажется, что упадёт прямо тут и отключится. Наверное, сказывается собственное упрямство — двигатель для свершения всякого рода пакостей. И именно поэтому делает ещё пару шагов навстречу застывшему с этой невозможной кислой рожей господину. — Ты ревнуешь, Кинн. По-жёсткому. Так тупо, но ревнуешь, и даже сам в этом себе признаёшься — это читается в твоих глазах, мудила.       С каждым произнесённым словом лицо Кинна каменеет, превращаясь в застывшую маску, кулаки на автопилоте сжимаются, грозясь ногтями впиться в кожу ладоней до крови, но Поршу ничего из этого не хочется. Наоборот, необходимо расслабить и любыми способами убрать это выражение с прекрасного лица, лишь бы один вид не вызывал что-то такое, отчего начинает колотить как от холода Арктики.       Но слова сами продолжают срываться с губ. Уже не остановишь водопад из всего накопившегося за эти долгие часы.       — Да и к кому ревнуешь, Кинн — к Вегасу! Тебе самому с этого не смешно? К тому, к кому моя душа не лежит, а в животе бабочки не воскресают, а дохнут. К кому не испытываю ничего, кроме дружеских чувств, потому что его сердце занято кем-то другим, кто, в отличие от некоторых личностей, не играет в русскую рулетку и не причиняет никому никакого вреда.       — Хочешь сказать, что я причинил? Тебе-то? — Кинн тоже делает шаг вперёд, приподняв одну бровь, а голосом — Порш хмыкает, поджав губы, — можно морозить континенты. Обманчивая интонация, нехорошая, неправильная. Так звучат те, кто готов загнать в угол, а потом проглотить без каких-либо сожалений.       Придурок, блядь, тупица.       — А разве нет? — Порш выдыхает с шумом и склоняет голову набок, на короткий миг ощутив себя непроходимым идиотом. И к чему распинается стоит, если все сказанные слова — это как рис об стенку?..       Сюр. Просто абсурд. Глаза Кинна прожигают дыру в районе ключиц, поднимаются выше — к губам, но Порш всё равно остаётся невозмутимым, никак внешне не показывая своего разочарования и внутренней тряски от скопившегося в воздухе сгустка напряжения. Даже бровь в немом вопросе вскидывает в ответ на разглядывания. Ничего другого больше не остаётся, да и слова заканчиваются из-за повисшего молчания.       Это всё упрямство и нежелание отступать от привычной модели поведения. Иначе не получится, а искать другие варианты, конечно же, никто не станет.       На каждый товар обязательно находится свой купец, а в их случае на упрямство нашёлся кто-то не в меру упёртый, кто в силах противостоять, даже если это со стороны напоминает попытку голыми руками сдвинуть с места Китайскую стену.       — Не забывай: твоя жизнь всецело принадлежит мне. Я могу делать с ней всё, что моей душе угодно.       И от услышанного что-то хрупкое в очередной раз рушится внутри, хотя ничего иного и не стоило ожидать от мудака вроде Кинна. Да, мудак, придурок и сука, Порш не станет называть его иначе в своей голове. Но именно к такому продолжает с неистовой силой тянуть несмотря ни на что.       Чёрт возьми, неправильно ни разу, однако сладость запретного плода манит. Извечная классика.       Мысли сменяются в голове в бешеном ритме, внутренний голос кричит бежать, но когда его кто-то вообще слушал. Тем более, что поздно уже: Анакин настигнет даже там, где его нет, мысленно затянет удавку на шее и поставит на колени одной лишь приказной, с нотками хрипотцы, интонацией, проигрывающейся в дурной голове.       Не остановит ничего. Порш пелену с глаз сбрасывает и тянет губы в ухмылке, старается не показывать, что задело за живое, что не считают за человека, а так лишь — за одноразовую игрушку. Но ни в этой жизни, Кинн, нет.       Не только господину можно ходить по лезвию ножа. Что будет, если туда присоединится кто-то ещё и нарушит старательно контролируемый баланс?       Ничего хорошего.       Каждый шаг равносилен марафону с привязанными к обеим ногам гирями: до того трудно, что ноющие ощущения отдаются в икроножных мышцах. Но это надо, необходимо до ужаса, вот поэтому и приближается, сокращая расстояние до тех пор, пока между телами не остаётся свободного пространства, касаясь грудной клеткой чужую. Кинн молча стискивает зубы, отчего до ушей доносится сдавленный рык беспомощного зверя, что раззадоривает внутренних чертей и подталкивает действовать дальше.       Прямо как в ту ночь на причале, но Порш не даёт мысли развиться дальше и заталкивает глубже, чтобы не придаваться воспоминаниям в такой момент, руку тянет и касается перекатывающихся под шёлковой тканью крепких мышц, ощущая грохот чужого сердца за рёбрами, и непонятно кому он принадлежит: себе ли, ошалевшему от смелости и пустившихся в разнос чертей, или Кинну, чьи глаза чернотой ночи манят и затягивают в омут разврата.       — Ну тогда вперёд. Ну же, — Порш широко улыбается, руку ведя выше, обводя пальцами затвердевшие соски, укладывая ладонь на разлёт ключиц, где всё ещё видны следы зубов. Это веселит и заставляет шире улыбаться: хорошо постарался, — делай, — и показательно игнорировать чужое нетерпение и сбитый к хренам сердечный ритм вместе с опаляющим щёку приблизившимся дыханием. — Какого хрена ты ждёшь?       Манипулировать таким Кинном — разозлённым, с трудом державшим себя в руках, чтобы не сорваться и не впечатать в ближайшую стену, — одно удовольствие. Намерения его ясны и понятны даже ребёнку, однако Поршу слишком в кайф, несмотря на отвратительное настроение несколько часов назад и настрой нормально поговорить, видеть, как этому чёрту рвёт крышу только от малейшего касания. Внутри всё горит и сносит пожаром на своём пути, а в паху предательски ноет лишь от одной мысли о том, что будет, если зайти дальше…       — Хочешь поиграть? Так развлечений не хватает? — будто читая мысли, Кинн ведёт обжигающую коньяком дорожку выше и касается кончика носа Порша собственным, с ухмылкой игриво поддевает, не в силах отвести взгляд от губ, стереть с которых эту блядскую ухмылку хочется сильнее всего на свете. — Или так жаждешь ощутить меня?       Игры эти не пройдут, даже если очевидно: решил поиздеваться и проверить, насколько выдержки хватит. Увы, не надолго. Силы на исходе, а моральные принципы на соплях держатся и уже во всю кричат впечатать наглеца в ближайшую горизонтальную поверхность и выбить всю спесь самым простым способом.       И, кажется, работает. Порш дёргается в его руках и прижимается ближе, давая ощутить возбуждение, упирающееся в бедро, а от хитрого прищура кинновых глаз кроет и наизнанку выворачивает. Нутро само стремится к хозяину прирученным псом, просится и скулит, а от дефицита касаний тянет завыть, рассказывая Луне о тяжести и убитых Кинном моральных принципах.       — Да.       Да идите все к чёрту.       Кинна мало. Он под кожей и в сердце, его голос в голове и ушах стоит, заволакивает разум бархатной пеленой из сладких терпких ноток дорогого парфюма и сигарет. Хочется. Плевать на всё. Просто коснуться чуть больше и отдаться во власть умелых пальцев кукловода, хотя недавно хотелось обратного. Порш сам себе противоречит, но кто виноват, что руки Кинна приносят наслаждение простыми поглаживаниями, вызывают мурашки вдоль позвоночника, а губы на собственных уносят куда-то сначала на Небеса, а затем бросают в жерло вулкана.       Дорвался, да. Доигрался. Но кого волнует, если можешь себе позволить раствориться в убийственной тактильности, а утром проснуться на бордовых шёлковых покрывалах и не жалеть ни о чём. Главное, что рядом с тем, к кому рвётся душа и о ком ноет зашитое белыми нитками сердце.       Плевать.       Губы Кинна мягкие, на вкус отдают терпкой горечью дорогого табака и нотками черешни, и Поршу нравится это гораздо сильнее химозной помады девушек, покорно раздвигающих ноги в подворотне.       С Кинном вообще всё по особенному ощущается, даже поцелуи кажутся тем самым счастьем, за которое отдашь всё на свете, лишь бы ещё раз почувствовать власть языка, без зазрения совести вылизывающего рот и сплетающегося в страстном танце с его плотью, отчего ноги банально подкашиваются, вынуждая цепляться за широкие плечи в попытке не упасть от сносящего голову наслаждения.       Если это не Рай, то что тогда?       Явно не то, чем стоит забивать голову в самое ближайшее время. Поршу не до этого. Всё вокруг перестаёт существовать. Пространство сужается до плотного красно-синего кольца, в центре которого только Кинн и высшая степень наслаждения, дурманящая молодую кровь.       Не замечают ничего, кроме друг друга, не отрывая от губ и на ощупь двигаясь по коридорам, кажется, даже пару раз врезаются в дверные косяки и роняют мини-пальму в большом кашпо — нет никакого дела до этого.       Да и больше ведь ничего не надо, когда есть возможность просто касаться того, к кому тянет, путаться в волосах и срывать с губ самые сладкие дурманящие голову звуки вместе с остатками одежды — она просто не нужна, потому что мало просто сминать до лёгких синяков горящую под пальцами кожу.       Залюбить. Заласкать, каждый миллиметр манящей бронзовой кожи зацеловать, пока кислород не покинет лёгкие, в голове Кинна проносится шальная мысль, стоит только добраться до неразобранной постели и рухнуть туда, подмяв под собой Порша, один обнажённый вид которого заставляет сглотнуть вязкую слюну и задержать дыхание.       Красивый. Как же он, сука, невозможный. Раскрасневшийся и растрёпанный, будто спросонья, с приоткрытыми зацелованными губами, с горящими от предвкушения тёмными глазами, в которых помимо неприкрытого желания читается целый спектр из эмоций, одна из которых — нежность. Губительная, невыносимая, но такая, что где-то там, за темницей из рёбер, заходит заполошно сердце и ноет внутри саднящая грудь ответная нежность.       Такого Порша хочется не только телом, но и всей чёрной душой, желающей быть рядом с этим будоражащим каждую клеточку парнем.       — Какой же ты, блядь, красивый, — шепчет Кинн завороженно, касаясь кончиком языка покрасневшей горячей мочки чувствительного ушка. — И такой мой, только мой, и больше ничей, — отстранившись, ведёт дорожку ниже до груди и захватывает губами чувствительную горошину соска, тут же слыша рваный стон, от которого внутренний зверь довольно скалится и урчит: Порш выгибается красивой дугой и цепляется пальцами в предплечья вплоть до ощутимых борозд, и голову назад запрокидывает в попытке дать больше пространства для касаний.       Услада для глаз.       Недостаточно. Губы Кинна везде, буквально везде, но Поршу всё равно это кажется ничтожным, аж хочется рыдать, скулить и банально умолять на коленях о большем, лишь бы прекратил мучить так жестоко. Пытка для изголодавшегося по сексу тела, на каждое прикосновение отзывающееся дрожью и усиливающимся напряжением в самом низу живота. Издевательство. Если это месть такая, то мудила с этим справляется слишком хорошо, хоть бери и сам себя трахай, если ничего не предпримет.       — Кинн! — скулёж на грани фола просто. Сил нет больше терпеть то, как Кинн оттягивает момент удовольствия, не притрагиваясь даже к изнывающему члену, уделив всё своё внимание шее, где явно не останется ни капли живого места. — Пожалуйста, сделай уже что-нибудь.       — А волшебное слово? — издевательства в голосе Кинна хватит на целую камеру пыток.       Мудила.       — Пожалуйста, — выдыхает в самые губы, скуля и ёрзая на шёлковом покрывале от нетерпения, Порш. И это всё тонет в одном моменте, едва Кинн обхватывает член и начинает неспешно двигать рукой, не разрывая зрительного контакта и явно упиваясь своей властью над такой очевидной и предсказуемой беспомощностью.       Чёртов Кинн.       Из-за него не принадлежишь себе и забываешь обо всём на свете.       Кинн тот, чьё имя безо всякого стеснения стонешь в пропитанную похотью и страстью комнату и возносишься на самые вершины блаженства от каждого движения ловких пальцев, размазывающих естественную смазку по напряжённому стволу и оглаживающих каждую венку.       Потому что только из-за него ломает в оргазменной судороге и выкручивает каждый сустав расплывшегося в состояние желе на ментальном уровне организма, а пальцы цепляются в плечи Кинна в жалкой попытке вжать в себя полностью и не растерять эфемерное тепло чужого тела — единственный источник не до конца перекрытого кислорода и желанной близости.       От Кинна кружит голову и сносит крышу в очередной раз, и это невозможно вылечить никак.       Под кожей друг у друга остаться бы навечно, проникнуть золотым уколом и раствориться в каждой клеточке, рисуя на покрове следы присутствия хвостами комет, ведь там, под рёбрами — за которыми на беснующемся, по организму гоняющему вместе с кровью цветные всполохи, что в глазах отражаются и не дают отстраниться, даже если придётся это в любом случае сделать, — сердце всё ещё исполосовано старыми шрамами, корочка на которых хоть и затянулась, но всё равно изредка зудит, тем самым о себе напоминая.       Словно оно не каменное и присутствует до сих пор в теле. Оно просто говорит о том, что ты живой и способен на какие-либо чувства, развевая убеждение об отсутствии положительных эмоций, кроме животной похоти, оставшейся после удара катаной по необходимому органу тем человеком, к чьим ногам положить готов был целый мир и провести остаток существования рядом.       А сейчас-то что осталось от той несбывшейся мечты? Только шрамы и осколок в груди. На этом не стоит зацикливаться, да и значения не имеет особого — потом как-нибудь. Дыхание-то тяжёлое и напрочь сбито, тело пылает огнём с головы до пальцем ног, но при этом всём небывалая лёгкость и опустошённость в каждой клеточке, и в голове пусто.       Кинну слишком в кайф после оргазма, чтобы думать о постороннем, есть куда более приятные вещи. Например, Порш, чьи алые губы слишком прекрасны и искушают лизнуть самым кончиком, на что в ответ лениво чмокают куда-то в скулу и заваливаются рядом, наплевав на внушительных размеров липкое пятно на покрывале.       Об этом всём можно подумать завтра, да и разговора нормального уже не получится — голова тяжёлая, а глаза закрываются сам собой — это оргазм слишком утомительный и яркий, раз умудрился кончить без помощи рук и любой другой дополнительной стимуляции.       Слова излишни любые, да и зачем они сейчас нужны. Всё необходимое здесь, рядышком: цепляется в согнутую в локте руку и не желает отпускать. Кинну другого не надо на данный момент. Ведь Порш тёплым носом по шее, словно котёнок, щекой по грудной клетке мажет, пальцами находит ладонь и сжимает, от чего блаженное тепло по организму и сердце пропускает удар на долю секунды, чтобы забиться по-новой в ритме вальса.       И это кажется самой правильной вещью за всё время.       Вот такое вот оно, оказывается, счастье.