Нежность

в руках сигареты, тонкие спички. мы можем молчать, но друг друга услышим. северный ветер, холодный свет окон – прекрасный мир, но мне в нем так одиноко.

Сегодня Ханма проснулся раньше Кисаки. Ещё затемно. Чтобы солнце не успело застать постыдной ночи. Пускай всё останется в тени, подумал Шуджи. Тетта ещё спал на другой половине кровати. Полностью обнажённый. Белое одеяло прикрывало его крепкую талию и загорелую кожу бёдер. Выкрашенные короткие прядки взлохматились за беспокойную ночь. Бока вздымались и тяжело опускались обратно. Капитану третьего отряда снились сны. Чёткие, ясные и совершенно безумные. В них он видел весь Токио, что распластался под ногами, поверженного Такемичи, желанную Хину и свергнутого Майки. Шуджи там не было. Никогда. Они никогда не просыпались в объятиях друг друга. Розовые сопли, телячьи нежности, трепетные прикосновения, томные взгляды влюбленных глаз... От этого тянуло блевать. И Ханма блевал, склонившись над унитазом, пока его не начало рвать желчью, пока несчастный желудок не начало резать, а кишки выворачивать наружу. Потому что прошлой ночью было достаточно хреново, чтобы мешать в себе то, что было нельзя. Бог смерти просто брал, что ему давал Кисаки. А последний отбирал всё, что было у Шуджи. Имелось не так уж и много: раненное тело, пачка сигарет и... пожалуй, всё. Простая аксиома в их мирке, построенном на желании подчинять и не сдохнуть. Больная голова услужливо подкинула фрагменты вечера, которые не хотелось вспоминать трезвым. От этого хотелось напиться вновь. Чтобы мысли повело от хмеля, чтобы не было так мерзко от самого себя. Ханма отчётливо помнил, как выгибался в пояснице, словно последняя шлюха, выпячивая свои отбитые ягодицы. Тетта шептал на ухо, горячо и липко. И столь же обжигающее от его слов что-то тянуло в паху. Оно сворачивалось тугим узлом, щекотало внизу живота и отдавалось мелкой дрожью по всему телу. Внутри Ханмы двигались мокрые длинные пальцы Кисаки, раздвигая неподатливые стенки. Шуджи стоял на коленях, лбом уткнувшись в смятую подушку. Держаться ещё и на руках у вусмерть пьяного парня сил не было. Он мычал и сдавленное шипел, потому что Тетта не был особо осторожен. Капитан шестого отряда плохо соображал, что происходит. Залпом влитый в глотку алкоголь мешал сосредоточиться. Впрочем, это было и не нужно. Раздался влажный шлепок. Шуджи коротко вскрикнул, за что болезненно получил по заднице вновь. Кисаки вошёл сразу, на всю длину, резко заполнив своим членом всё внутри. Он двигался быстро, вдалбливаясь в костлявое тело под собой. Наверное, Ханме ничего не стоило отшвырнуть Тетту от себя. Если бы только парень не был настолько пьян. Ведь ему всегда проще напиться, чтобы хоть так получить мнимое наслаждение. Шуджи плёл что-то бессвязное в полный голос. Его голова кружилась. На виски мучительно давило, словно башку положили под гидравлический пресс. Рука с кандзи "преступление" потянулась к собственной плоти, сумела коснуться лишь набухшей головки, но Кисаки дёрнул за тёмные волосы: – Нельзя. Словно псине. – Сука, – прошипел Шуджи в пьяном бреду. В его крови плескались коньяк и водка. В гниющих лёгких скопился никотин. Душу поедала безнадёга. И от этой убойной смеси было реально дерьмово. Тетта наваливался сверху, припадая к молочной спине, изрисованной грязными бутонами синяков. Даже такой урод как Ханма был по-своему красив. Его кожа было тонкой и на удивление очень чувствительной. Парень отзывался на любое прикосновение сдавленным хрипом или несдержанным стоном. На нём так красиво, так по-садистки смотрелись гематомы и царапины после жестоких драк, побоев или грубого секса с Кисаки. Последнее, что запомнил Шуджи – чужое лицо, нависшее сверху в полутьме. Его перевернули на спину, стопы скользнули по простыни то ли от извращённого удовольствия, то ли от жгучей боли в заднице и пояснице. Кисаки обхватил его шею, перекрыв доступ к кислороду. Надавил на самый кадык. Капитан шестого отряда сильнее открывал рот в тщетной попытке вдохнуть. Он судорожно пытался глотнуть хоть каплю кислорода. Казалось, глаза Ханмы выкатятся из орбит, пока он, задыхаясь, наконец-то не отключиться. Извращённо. Мерзко. Только тогда Тетта кончит, забрызгав впалый живот Шуджи своей вязкой спермой. Он ласково-изуверски улыбнется, наблюдая за прекрасным и распятым телом на своей кровати, и после отвернётся на другую её половину. В полумраке утренних сумерек парень наспех умылся, принял душ. Он тихо, чтобы не разбудить хозяина квартиры собрал свои вещи, разбросанные по полу, оделся и вышел за дверь. Сегодня был выходной, так что Токио пока спал. Огромный мегаполис начнёт просыпаться лишь к самому рассвету. Лёгкая дымка тумана застилала небоскрёбы вдали. Шуджи брёл по безлюдным улицам, притихшим скверам и ёжился от холодка, который лез под тонкую куртку. На асфальте заприметил лужу, подмёрзшую ночью. С разбегу он проехался по тонкому льду. Парень коротко и искренне хохотнул, вспоминая, как делал в далёком детстве, когда мать ещё не запила и отец был рядом. После ночи, полной похоти и грязи, было трудно дышать. Прохладный воздух очищал лёгкие и проветривал голову, но не душу, тонущую во тьме. Ханма встал на остановке. Нужно было дождаться автобуса, который бы отвёз его в одно место. Не домой. В Кабуки-тё не принято возвращаться днём, ведь всё веселье начинается лишь ближе к вечеру. Какая-то сухонькая пожилая женщина, сидевшая на ближайшей лавочке, неодобрительно покосилась на парня. – Хоть бы постыдился, – фыркнула она, оглядывая капитана шестого отряда. – Бабуль, в чём проблема? – чиркнул зажигалкой Ханма и прикурил. – Шея твоя. Вот в чём, – неодобрительно отозвалась та. На ней виднелись багряные отметины, оставленные Теттой. Они являлись больше клеймом, чем знаком страстной и горячей любви. Шуджи, оглядевший себя в отражении экрана телефона, брезгливо поморщился. Он приподнял ворот своей куртки. Хотя бы так синяки от чужих рук можно было скрыть. Тем временем уже подъехал автобус. Парень выбросил недокуренную сигарету и нырнул в распахнувшиеся двери. Салон был почти пуст, так что он спокойно упал на самый последний ряд, где прильнул к стеклу. Поездка обещала быть долгой. Следственный изолятор находился на другом конце города.

–

– Лицом к стене, – приказал инспектор. – Руки за голову. Казутора молча повиновался. Здесь ни с кем не церемонились: ни с малолетними, ни со взрослыми. Местным служащим было плевать, за что осудят: за убийство или кражу. Законы предписывали непредвзятость и оказание помощи на становлении правильного пути, но реальность всегда диктовала иное. Ханемия усвоил всё это ещё в первый раз, когда сидел за убийство Шиничиро. Теперь же за его сгорбленными плечами стояла мрачная тень Баджи. Она преследовала его, не давая нормально спать. Казутора открывал глаза среди ночи и в самом дальнем углу камеры видел Кейске. Тот долго глядел на преступника. Мертвец молча осуждал и также молчаливо исчезал с первыми лучами солнца. Юноша после такого не спал. Он мог уставиться в одну точку, уйдя в свои гнетущие мысли, и покачиваться на скрипучей койке до самого подъёма. – Вперёд, – скомандовал инспектор, когда зарешёченная дверь отворилась. – У вас есть десять минут и не больше. Казутора прошёл в ярко освещённую комнату. В ней не было ничего, кроме пары стульев, общего столика, который делило прозрачное окно, и белых стен. Обычно здесь встречались будущие заключённые со своими близкими и родными. Тут Ханемия виделся с матерью раз в неделю, и каждый раз та горько плакала. – Мама, – звал он её и сочувственно глядел на черноволосую растрёпанную женщину. – Не плачь, пожалуйста. Вопреки всему, солёные капли не переставали катиться градом из таких же больших красивых глаз, что были у юноши. Однако сегодня по другую сторону окна сидел Ханма. – Йо, – коротко поздоровался он, махнув рукой. – Привет, – немного удивлённо прозвучало в ответ. У Казуторы не было привычной серьги в ухе, и выглядел он помято. – Извини, что без приглашения. – Ничего, – глухо произнёс Ханемия. Было приятно, но странно видеть в качестве своего посетителя Шуджи. Они не были друзьями. Так – скорее теми, с кем последний мог неспешно покурить на балконе, юноша – одолжить сигарету. – Здорово, что ты пришёл, – добавил тот. – Как там Вальхалла? – Под Свастаноми. – Это и был весь план Кисаки? Так просто? – Казутора вопросительно склонил голову набок. – Тогда зачем нужно было убивать... – он смолк, едва не произнеся имя того, кто мерещился теперь в самых страшных кошмарах. – Не знаю, – честно признался капитан шестого отряда и откинулся на спинку стула. Хотелось закурить. И ещё бы поспать. Зыбкая дрёма, сомкнувшая веки в автобусе, почти сразу исчезла. Час езды прошёл за считанные секунды. На улице рассвело, но небо было по-прежнему серым и пустым, затянутым то ли смогом, то ли низкими тучами. – Хоть мы и проиграли, но сейчас под Тосвой будет намного лучше. Казутора кивнул, и Ханма продолжил: – Вальхалла слаба. В лучшем случае она пойдёт на корм либо Чёрному Дракону, либо Хайтани. В худшем – Поднебесью. – Поднебесье? – переспросил юноша. – Опасная банда в районе Йокахавы. Не горю желанием туда соваться... в эту грязь. Кисаки как-то говорил про них, – Шуджи облизнул пересохшие губы. Хотелось очень сильно закурить, но на территории изолятора этого делать было нельзя. Парня и так с большим трудом пропустили сюда. Достать выписку от матери Казуторы на право посещения юноши большого труда не составило. А вот не сойти за местный контингент перед рабочим персоналом пришлось постараться. Ханма сам выглядел как малолетний уголовник. Особенно сейчас: растрёпанный, в грязных кроссовках, старой кожаной куртке, дранных чёрных джинсах и старым рюкзаком за спиной. Да и в последнем нашли одни только сигареты, телефон и связку ключей. При входе в изолятор всё отобрали. Мать Ханемии, невысокая и большеглазая женщина, вновь разрыдалась, когда Шуджи пришёл к ней. Она была рада, что о её сыне ещё хоть кто-то помнил. Парень не знал, зачем именно прётся в изолятор. Просто понимал, что сейчас, оторванному от внешнего мира юноше было хреновее, чем ему, выпотрошенному Теттой. Казуторе предстояло десяток лет отсидеть в тюрьме. – Ты спал сегодня? – неожиданно поинтересовался он. – А? – Плохо выглядишь, – пояснил Ханемия и обратил внимание на запятнанную следами рук шею. – Это Кисаки? Капитан шестого отряда сначала не понял, о чём именно ему говорят. – До сих пор таскаешься за ним, как его верная собачонка? – впервые на губах юноши заиграла его спокойная пугающая улыбка. До Шуджи наконец-то дошло. Он раздражённо протёр свою шею ладонью, будто желания избавиться от невидимого ошейника. Не получилось. Сколько бы Ханма не тёр, яркие пятна никуда не исчезали. – Я не его псина, – выплюнул он, хлопнув по столу. Его вытянутое лицо нервно скривилось. – Не бесись. – Считай, что я просто должен Тетте. Плотно закрытая дверь со стороны Ханмы внезапно отворилась, и появившийся оттуда офицер произнёс: – Давай выходи, парень. Хватит с вас, иначе всё нам тут разнесёшь. Тому ничего не оставалось, как покинуть комнату. Уже почти на выходе Ханемия вместо прощания предупредил: – Будь осторожен с Кисаки. И, знаешь, ты не можешь быть вечно ему должен. Ханма лишь недовольно фыркнул. Казутора не знал, о чём именно говорил. Он не мог знать, что Шуджи и его матери Кисаки не был простым человеком с улицы. У него, его отца были связи, которые вытянули семейство Ханмы из мрака красных фонарей. Парня повели обратно, к выходу, через множество дверей и замков. Коридоры в изоляторе были однотонными и нагоняли тоску. Окна – наглухо задраены. Такая картина могли лишь навевать скуку. И было отсюда ни уйти, ни сбежать. У пропускного пункта, где парню вернули его рюкзак и вновь десять раз облапали на поиск запрещённых предметов, кто-то ругался на повышенных тонах. – Молодой человек! – повторяла инспектор в форме. – Я не могу вас пропустить. – Почему? – в очередной раз пытал её Рюгуджи, стараясь не грубить. Он поднялся ни свет ни заря, тащился через половину Токио не для того, чтобы так и не увидеться с Казуторой. – А вот почему, – женщина увидела приблизившегося Ханму и указала на него: – либо в следующий раз приходите к подсудимому вместе, либо ждите другого месяца, – с этими словами она отвернулась обратно к мониторам видеокамер, всем своим видом давая понять, что разговор с настырной молодёжью окончен. – Давно не виделись, Дракен, – во всей свой рот натянуто улыбнулся Ханма, закидывая на плечо рюкзак. Какая встреча. Какие невероятные переплетения судеб. Какой поворот неизбежности рока. Отвратно. – И тебе не хворать, – бросил Кен. Как-то глухо и бесцветно. Рюгуджи будто было совсем плевать, кто там стоял перед ним: хоть прилипчивый Майки, хоть раздражающий Ханма. Окажись перед Дракеном в тот момент сам Будда, он отозвался бы также. Зам Свастонов обессиленно вздохнул, потёр переносицу. Упрашивать дальше упрямую женщину смысла не было. Кен развернулся и направился к выходу. Шуджи поспешил за ним. Вместе они вышли на улицу, где серые стены изолятора, увенчанные проволокой, почти сливались с дымчатым небом. По тропинке, ведущей прочь от здания, парни отправились тоже вместе. Следственный изолятор находился почти на самой окраине Токио. Автобусы сюда ходили редко, так что, придя на остановку, капитан шестого отряда сразу же упал на драную скамейку, готовясь ждать как минимум полчаса. Хотя бы компания была более-менее приятной. Всяко лучше, чем в одиночестве втыкать на пустую дорогу. Кен присел рядом на лавку, сбросив свою спортивную сумку. Эту ночь он не спал. Не дожидаясь будильника, Дракен поднялся, выпутавшись из конечностей Майки, что даже во сне не хотел отпускать то ли его, то ли Шиничиро. Кену происходящее с Манджиро не нравилось. Катастрофически не нравилось. Кен Рюгуджи был Кеном Рюгуджи, а не Шиничиро Сано. Ненормальная любовь, основанная на изжитой привязанности, Дракену претила и стояла как ком в горле. Иногда зам не понимал, кого именно так крепко каждый раз обнимал Манджиро: живого друга или мёртвого брата. – Будешь? – Ханма протянул сигарету. – Не курю, – покачал головой Рюгуджи. – А я курю, – наигранно весело парировал Шуджи и выудил из кармана куртки зажигалку. – В курсе, – чуть усмехнулся Кен. В пустынный и серый час, когда всё замерло в предвкушении холодов, даже бесячий чёрт заставлял поднять уголки губ. Повисла тишина. Перед двумя людьми расстилался асфальт дороги и тёмная стена леса. Лишь где-то в отдалении мелькали крыши частных домиков. Не верилось, что такое глухое место – это всё ещё родной Токио. Не было слышно ничего: ни людей, ни птиц. Стояло одно сонное марево разбитого утра. – Вы с Казуторой друзья? – задал вопрос Дракен, чтобы на него не давило неловкое молчание. – Ну-у, – протянул Шуджи, выпуская пепельный дым. – По крайней мере я не хочу разбить ему ебальник. Это считается? Рюгуджи вновь усмехнулся. Забавно. Забавно, что он спокойно сидит на одной скамейке с тем, чьи тошнотворные сигареты был готов пропихнуть в глотку на собраниях. Теперь в нос бил запах куда приятнее, чем обычно и намного слаще. Облачко вишнёвой дымки растворялось в прохладе. Кена это не раздражало и не бесило. Видимо, сил на это не было после бессонной ночи. – Сорян, Дракен. Не знал, что ты придёшь к нему. – Забей. Шуджи вновь затянулся сигаретой, зажатой между пальцами. Папироска медленно тлела, осыпалась пеплом вниз. Табачный дым неспеша перекатывался по гортани, оседая где-то в груди. – Дай-ка. – Всё-таки будешь? – чуть улыбнулся капитан шестого отряда, поняв мысль Дракена, и потянулся к мятой красной пачке. – Мне не надо целую. Шуджи вскинул бровь, но, затянувшись в последний раз, отдал наполовину выкуренная сигарету. Та ещё хранила тёпло испещрённых трещинками губ парня. Рюгуджи принял папироску из чужих рук с выцветшими кандзи и аккуратно вдохнул в себя никотин. В горле чуть запершило и обдало горечью. Не настолько сильно, чтобы начать кашлять. – Вау, – присвистнул Ханма. – Порядочный заместитель Тосвы умеет курить. – Помолчи, – невозмутимо отозвался тот. – Иначе вновь будешь валяться как тогда, под дождём. – Ладно тебе, – как-то по-доброму отмахнулся Шуджи и лениво вытянул свои длинные ноги, что под плотной тканью джинс были украшены царапинами и синяками. Кен вернул почти выкуренную сигарету. Её хватило ещё на пару коротких затяжек Ханме, после чего он отправил бычок в урну. – Ещё одну? – предложил парень, словно чашку чая на изысканном ужине. – Да. Пляшущий огонёк жадно подпалил последнюю папироску, что осталась у Шуджи. Он выпустил клуб дыма и вновь передал сигарету Кену. Тот прикурил, вернул обратно. Их руки в очередной раз случайно встретились, пальцы как-то сами аккуратно переплетались и обнимали чужие, когда перехватывали тонкую вишнёвую сигарету. Такой короткий момент примирения, полный утренней усталости, тяжести и пустоты внутри. – Фигово выглядишь, – заметил капитан шестого отряда, оглянув зама. На нём была чёрная тёплая толстовка, простые мешковатые штаны, ботинки. Обычно крепкая косичка была кое-как заплетена, под глазами виднелись серые мешки. – Ты хреново, – сразу же ответил Рюгуджи. Шуджи был таким же лохматым, сонным, с теми же тенями под веками и раскалывающейся головой. В повисшем молчании и абсолютной тишине окраины неожиданно заурчал желудок Ханмы. – Бля, – выругался он, забыв даже про сигарету в зябнущих пальцах. Вторя ему, отозвался живот Рюгуджи. – Твою мать, – добавил Дракен. Полный конфуз. И оба парня разом захохотали. Наружу под громкий смех выходило напряжение прошедшей ночи. Сейчас они мало чем отличались друг от друга. Оба хотели спать, есть и докуривали одну сигарету на двоих. Вместе торчали у чёрта на куличиках на холоде. Оба провели ночь, желая скорее оказаться где угодно, но не в чужой постели. Майки, как и Кисаки, неспешно вытягивал из Рюгуджи всё. Сано одержимо тянулся не к Кену, а тени потерянного Шиничиро за его спиной. Тетта, как Маджиро, не желал отдавать кому-то по праву принадлежавшее "своё". Это были две стороны одной почерневшей и заржавелой медали, имя которой явно не "любовь". Вдали показался автобус. Кен спешно затушил выкуренную сигарету, подхватил спортивную сумку, которую в прошлый раз оставил у Майки. Жаль, что он не положил в неё ничего съедобного. Там валялись лишь некоторые инструменты Шиничиро, которые Манджиро нехотя отдал заму. Машина тихо запыхтела, закрылась дверь. Ханма и Дракен, не сговариваясь, сели рядом на соседние сидения, локтями касаясь друг друга. На их коленях остались сумки, за окном начали всё быстрее проноситься леса, телеграфные столбы и заброшенные постройки. Позади остался печальный изолятор. Автобус набирал скорость, баюкая своих единственных пассажиров. Вскоре веки Рюгуджи сомкнулись. Его тяжёлая голова сама склонилась на левую сторону, где сидел уже посапывающий Ханма. Машина подпрыгнула на кочке, отчего Шуджи дёрнулся вправо. Он что-то прошептал сквозь дрёму и своей макушкой наконец-то подпёр висок с татуировкой дракона. Сон стал приятнее и спокойнее.