Под контролем

Чего Лололошка никогда не мог знать заранее, но всегда ожидал — это очередного вызова в Рехобоам. Причем отныне срываться в ночь было еще неприятнее из-за неудобств с переодеванием в форму (попадать в участок ему ни в коем случае нельзя было, как, впрочем, и на глаза Инспектора), навешенного на него груза в виде ребенка и своеобразного обещания следить за сном Войда. Пусть последнее и могло считаться мелочью, особенно для существа, пережившего много поколений и давшего подобных обещаний бесчисленное множество (хотя, пожалуй, как раз-таки подобное он давал впервые), но отчего-то Лололошке хотелось сохранить их все. Рамки обычного человека держали его от… необдуманных поступков и бездны вседозволенности. Но не пойти Лололошка тоже не мог: это было частью его работы, долгом, который он принял добровольно; и он просто знал, что Ровоам всегда зовет по делу. — Главный Инспектор наконец того, — красноречиво проведя пальцем по горлу, вместо приветствия известил его Кэлхун и тут же, будто что-то в жесте могло трактоваться неточно, добавил: — Коньки откинул. Ровно тридцать две минуты назад. Лололошка бросил короткий взгляд на часы в коммуникаторе. Да уж, неудивительно: в районе четырех утра обычно и поднимается давление, а Главный инспектор был не так молод и не так здоров, как казалось на первый взгляд. Смерть не казалась для него чем-то необычным и давно перестала отзываться болью сострадания где-то в груди. Эта часть его души, казалось, отмерла от отсутствия надобности в ней. Чья-то кончина стала не более чем фактором, немного корректирующим жизни вокруг и происходящим неизменно со всеми. Иногда Лололошку самого пугало свое безразличие. Стоило ему задуматься о сути смерти, ужас начинал тихо скрести горло изнутри. Но в то же время она была так далеко от него самого, что это позволяло ему задумываться о ней довольно редко, лишь в особенные моменты. Больше, наверное, его поражало осознание того, что он стремится к становлению бесчувственной машиной вроде Кэлхуна. Конечно, тот все еще мог испытывать почти перманентную скуку, удовлетворение от хорошо выполненной работы или от отсутствия дел, раздражение в обратном случае… Но нельзя было сказать, что он по-настоящему чувствует и вообще умеет это делать. Разум победил Ровоама в тот момент, когда тот решился на одну только мысль о бесчеловечности, допустив убийство во имя своих целей. Лололошка знал о произошедшем лишь из смутных воспоминаний о суете и криках и из грустных, настольгических рассказов еще совершенно здорового Кима, по-родительски говорившего с ним долгими вечерами и за монотонной работой, позволяя наблюдать за собой и жадно впитывать информацию. Помимо Кэлхуна, он остался единственных свидетелем тех времен. Лололошка знал, что эти двое были учеными, так же как Райа, Долорес или Эдмунд, последний из которых повлек катастрофу… Грубо говоря, приведшую их к тому, что они имели сейчас. От Кима же Лололошка знал и о том, какова была жизнь «до». А еще Лололошка знал, что еще совсем чуть-чуть, и Ким потеряет остатки человечности. И один из многих гениальных ученых прошлого, ставший его проводником в новую жизнь и просто родным человеком, канет так жалко в небытие. И он даже не умрет, нет, это будет нечто хуже… Но сейчас были дела понасущнее и значительно ближе к настоящему. — И что, кто будет следующим? — Лололошка заранее знал ответ, а Кэлхун, как всегда, заранее знал, что тот знает, отчего даже не пожалел сухой усмешки. — Твой, конечно. Это было крайне удобное стечение обстоятельств. Теперь даже не нужно будет оправдывать свою пропажу и «смену» алгоритма. Их пути просто разойдутся. Оставался только вопрос с Калебом. Пустить все на самотек означало сбросить с себя лишнюю ответственность, но в то же время означало, что нормальная жизнь ребенка — а не идеального исполнителя — на этом закончится. Нужно было также разобраться с его семьей… Нет, еще слишком много дел связывало их с Войдом. — Ясно. Он, кстати, уже отдал какой-нибудь приказ в отношении семьи мальчика? — спросить напрямую у Кэлхуна всегда было проще и быстрее, чем рыться в архивах Рехобоама, даже если придется потерпеть насмешку-другую. — Беспокоишься, что ли? Ну-ну. В порядке они пока, но приказ о стирании уже отдан, будет осуществлен… Ээ, — будто специально оттягивая время, Ровоам задумчиво почесал затылок и, добившись нужного выражения нетерпения на лице Лололошки, расплылся в улыбке. — Не кипятись, у тебя еще есть семь часов сорок шесть минут и пару секунд. О, уже и без них. — Ты, как всегда, точен, — пусть это и не было в обывательском понимании чем-то плохим, в его голосе звучал железный укор. — Еще что-то? — Ты уже посмотрел места для поселения? — немного подумав, спросил Кэлхун, откинулся на спинку кресла и перевернул пластиковый стаканчик над собой, разинув рот и постучав по донышку, чтобы поймать последние капли кофе. «О, неужели он решил вспомнить и этот вопрос, просто чтобы не оказаться в проигрыше?» — Уже прошло пару дней? — чуть нахмурившись, Лололошка показательно потянулся в карман за коммуникатором, чтобы посмотреть сегодняшнюю дату. — Тогда буду смиренно ждать, когда ты отдашь предпочтение реальным делам, а не своим двум драгоценным детишкам, — Ровоам с разочарованием бросил стаканчик в мусорку, так и не выцедив из него ничего, и наконец удостоил собеседника раздраженным взглядом. — Не ты ли трясешься над Рехобоамом, как над собственным сыном? — это был, откровенно говоря, удар ниже пояса. — Иди уже, — и Лололошка готов был поклясться, что практически слышал тихий шепот Ровоама, успокаивающий: «Мальчик мой, он не это имел в виду». — Тц. Порой в Кэлхуне сочеталось попросту несочетаемое: так, например, он никогда не признавал человеческих привязанностей, считая их в большинстве своем помехами на пути, но никогда и ни за что бы не бросил свои творения, а также, несмотря на свою ворчливость, вот уже несколько столетий терпел и Кима, и Лололошку. Пусть, конечно, он мог бы и оправдать это удобным сотрудничеством, если бы захотел (хотя ему бы никто не поверил, даже он сам). Ровоам был очень противоречив, а еще знаком с Лололошкой слишком долго, чтобы тот сильно задумывался о природе безбашенного ученого. Он просто как-то уживался с ним в силу своей каменной терпеливости и привычки, что все так, как есть, — и этого было достаточно.

***

Первым делом, если не считать быстрой прогулки-осмотра по городу, происшествиями не отличившейся, Лололошка наведался в архив Штаба, чтобы отыскать данные офицера, кому был отдан приказ о стирании семьи Калеба. Времени заняло это немного, и совсем скоро он отправил со своего первого номера сообщение с отменой приказа — второй же его, совсем новый, принадлежал обычному комиссару Майклу, который правом на отмену инспекторского приказа, естественно, не обладал. Главное в этом деле было случайно однажды их не перепутать, чему только способствовали недосып и следующая из него невнимательность. Но все же Лололошка привык и к ним, и к постоянной необходимости контролировать свои действия — иначе как он мог следить за другими, не следя за собой? Итак, с этим было покончено, но, чтобы окончательно убедиться, Лололошка также выяснил место жительства семьи и проследил, что в назначенный час никто за ними не явился. Только тогда его душа могла быть спокойна; за действенность бюрократического аппарата и банальный человеческий фактор спокоен он быть не мог. Что же до Калеба… С этим было сложнее. Как минимум оттого, что придумать нужно было что-то, что бы продолжало работать в долгосрочной перспективе и без его воздействия впоследствии: в конце концов вопрос проистекал как раз из того, что нужно было аккуратно разойтись с Войдом и, соответственно, Калебом. Или, может, можно было придумать так, чтобы контактировать с одним только мальчиком?.. Палец уже привычно лег на звонок квартиры, но, прежде чем даже раздался звук по ту сторону двери, она резко распахнулась — прямо лицом к лицу с Лололошкой оказался Войд. Он нахмурился и, не глядя на него, — в смущении ли? — прошел мимо. — И тебе доброе утро!.. — крикнул вслед Лололошка немного растерянно и повернулся к стоявшему в коридоре Калебу. — Он крайне рассержен, — заметил серьезно мальчик, закрывая за ним дверь. — Заметно… — они прошли внутрь, на кухню; Лололошка достал из холодильника остатки вчерашней доставки фастфуда и рухнул за мраморный островок под все такой же неодобрительный взгляд Калеба. Вот ведь наглец! И не знает, сколько ради него стараются… И что его родителей только что спасли от незавидной участи. Но об этом ему лучше бы никогда не знать. — Вы не предупредили его, дядя, — Лололошка с удивлением приподнял бровь и оторвался от еды, уставившись на мальчика. «Так из-за этого?..» Неужели то, что он всего один единственный раз забыл отчитаться перед Войдом, так разозлило его? Притом Лололошка ведь не то чтобы уславливаться это делать, просто так сложился условный порядок, который он случайно нарушил. Конечно, тот обладал в некоторой степени манией контроля, но не настолько же… Более вероятным было то, что Калеб что-то не так понял. Имелось множество вещей вроде неприятного отчета или жалоб, которые раздражали Инспектора. — А еще он что-то бормотал про «сон» и «вместе», — как бы невзначай заметил Калеб и ехидно ухмыльнулся, наблюдая, как ещё большая растерянность, только покинув, возвращается на лицо Лололошки. — Может быть, кто-то что-то обещал? Терра его побери, этот ребенок был слишком сообразительным, оттого-то Войд выбрал его. Он точно знал, что делал, а еще, похоже, забыл свое место и совсем расслабился за эти дни. В какой-то степени это было даже хорошо, но не когда на его лица гуляла эта самодовольная улыбка. — Мм, было дело, — как можно спокойнее согласился Лололошка, дожевывая бургер. — Но он, скорее всего, просто раздражен, что задержался и опоздает на работу. Напомни мне вечером купить что-нибудь съестное, а не эту дрянь. — Только не забудьте об этом, как об обещании Войду, — пропел Калеб, абсолютно отчего-то счастливый, и вприпрыжку ускакал в гостиную смотреть телевизор, оставив поперхнувшегося Лололошку в недоумении. Куда только подевался тот славный мальчик и когда в нем успел поселиться Кэлхун? Или это просто Войд его настроил против всех? Что вообще происходило тут все то время, пока его не было? Оставалось только надеяться на лучшее, ожидая худшего, и глянуть на досуге ровоамовские предсказания. Доев, Лололошка заварил себе первый попавшийся пакетик растворимого кофе и тоже вышел в гостиную. — Долго вы, — не оборачиваясь, заметил Калеб. Только когда Лололошка обошел диван и сел рядом, он повернулся в его сторону. — А ты ждал? Что же не позвал тогда? — ну что за странный ребенок… — Вы бы все равно пришли, — или слишком умный. Лололошка скосился на Калеба, но тот уже уставился на экран, где проигрывалась заставка какого-то очередного дешевого кинематографа. Лололошка их не любил. Может быть, оттого что выучил все клише наизусть, а в системе подчинения и исполнения редко создавались оригинальные шедевры. Предупреждая возражения, Калеб поднял поднял руку, призывая сохранять тишину: — Фильм уже начинается. — Мое мнение никого не интересует? — все же спросил Лололошка, и мальчик посмотрел на него таким взглядом… В общем, успело примешаться к нему что-то войдовское. — Если вам позволять решать, вы оба выбираете вечно работать — разве это весело? — резонно заметил Калеб, и Лололошка замолк. Да уж, имелась у них подобная проблема, и она, наверняка, только усугубится со становлением Войда Главным инспектором, а Лололошки — комиссаром, рожающим революцию. Просто… так было удобнее — решать все в срок, даже если приходилось жертвовать личной жизнью, которой в любом случае у них не было. Никто не волновался и не ждал дома, чтобы поругать за задержку; не готовил, чтобы торопиться, пока обед не остыл. Зачем было возвращаться в унылые стены Инспекторской квартиры, когда была возможность забыться в работе? Лололошка вдруг осознал, что давно не был там. Теперь после работы и он, и Войд бодрячком спускались на нижние этажи офиса, сюда, и здесь даже как-то легче дышалось. И теперь кто-то их ждал. Это было странное и внезапное осознание, выбившее воздух из легких. Захотелось извиниться перед кем-то, может быть, перед Калебом, но было, в сущности, не за что, и он не стал. — Пожалуй, нет, — Лололошка слабо улыбнулся. Нет, работать до потери сознания было действительно невесело. И размышлять о том, как все пришло к этому, — тоже. — Тссс, — Калеб прижал палец к губам, показательно округлив глаза, будто говорить сейчас было запрещено законом. Хотя нарушать момент, показалось Лололошке на секунду, могло быть даже хуже, чем нарушать закон. — Ну все, молчу-молчу, — он помахал руками в примирительном жесте и уставился в кофе, плескающееся в кружке, будто на его дне могли найтись ответы на еще несформировавшиеся вопросы, — молчу… Лололошка залпом выпил почти все — и тут же чуть не поперхнулся: это вновь, Ала и Терра его подери, оказалось отвратительно горькое кофе Войда. Когда-нибудь он обязательно отсортирует его от нормального человеческого… Когда-нибудь.