Чужие дети

Что дело плохо Леха понял ещё, когда увидел как к забору подъехала та самая серая шкода, колёса которой он собирался проткнуть возле магазина. Трусом он не был, да и доказательств у них нет, так что обвинить его ни в чем серьезном никто не смог бы, только если Захарыча в дело втянут, тогда придётся попотеть, чтоб отмазаться. Так что Леха принял ответственное решение – не прятаться, а зашухериться рядом с корпусом, чтобы понаблюдать за разворачивающимися событиями, так сказать, из первых рядов. Как он и думал, всё шло по худшему сценарию, из детдома вышел Захарыч и быстрым шагом направился прямиком к машине встречать гостя. Леха догадывался, что мужик смог как-то проследить за ним, а ведь, убегая, пацан был уверен, что смог запутать следы. Ему даже пришлось добираться до корпуса дворами. Леха мог поспорить на что угодно, что если бы не его чертова яркая куртка, мужик на машине никогда бы не смог его выследить. Теперь уже было поздно что-либо менять. Снять куртку – значило показать, что трус, что боишься последствий, а Леха никогда не боялся. За те годы, что он прожил на улице, а потом и в детдоме, он научился не прятаться, но минимизировать риски. Если сказать Захарычу, что он сам понимает, что виноват, то тот, может, и поверит. Главное не смотреть в глаза, старый всегда каким-то чудом чувствует ложь. Похоже опыт. – Миронов, иди сюда, быстро, – скомандовал Захарыч, и Леха потерял последнюю надежду. Конечно, мужик всё рассказал, такие как он, на дорогих и чистых тачках, с укладкой из барбер шопа и в модных слишком белых кроссовках, никогда не станут прикрывать простого беспризорника. Но что теперь? Мужик попросит возместить деньги за моральный ущерб или заставит извиняться? Ещё не известно, что было хуже. Деньги у Лехи водились, но их явно было недостаточно, чтобы откупиться от противного холенного мужика, а извиняться он просто не хотел. Хотя, если бы Захарыч попросил, выбора у ученика бы не было. Что было странно, так это то, что мужик удивился, увидев его. Леха понял это по тому, как нерешительно тот протянул руку с дорогущими часами для рукопожатия. «Скорее всего, – подумал Леха – придурок просто не ожидал, что я приду сам, думал, что придётся гоняться за мной.» Захарыч ругаться не спешил, запряг тащить пакеты на кухню, но Миронов был уверен, что директор уже осведомлен о случившемся. А противный пижон, скорее всего, всю дорогу до кухни ухмылялся за Лехиной спиной, довольный, что сдал с потрохами. – Миронов, свободен, – Сказал Захарыч, когда с пакетами было покончено. Леха не смог скрыть удивления. Он явно переставал понимать, что происходит, а непонимание ситуации для него всегда было хуже любого наказания. Что он должен делать? Уйти? Или попросить прощения? Или Захарыч хочет сделать выговор перед всеми на вечерней поверке? Мысли кружились в голове, но ни одна не казалась Лехе подходящей. Марк Захарович, казалось, и не обратил внимания на его замешательство, и отправился с мужиком в свой кабинет. – Ничего такой пацан, давно у вас? – спросил Васильев, заходя в душное небольшое помещение. — Миронов-то? Ещё та заноза, сам знаешь где, перевели недавно из сто пятого, когда тот закрылся. Ты садись, не стесняйся, чай с сахаром, как обычно? — Захарыч за закрытыми дверями кабинета словно растерял всю строгость. Теперь его сложно было отличить от обычного школьного учителя предпенсионного возраста. За это его в детдоме и уважали, один на один он никогда никого из себя не строил, и всегда был готов внимательно выслушать, ну, а уж если провинился, то наказание назначить соответственно, но всегда заслуженно. Вот когда начинались разборки перед всеми, на вечерней поверке, то с Захарычем нужно было быть осторожнее, мог для пущего эффекта и лишнего назначить. — Вы уж извините, что не появлялся, обещал не пропадать, а сам… — Васильев опустил глаза, словно двоечник после контрольной, и развёл руки в стороны, мол «какой есть, не судите строго». — Да что я, не понимаю что-ли, ты у нас вон какой молодец, в люди выбился, нечего тебе в наших краях делать, — Захарыч добродушно улыбнулся. — Если б не вы, ничего бы у меня не было, я ж помню, как вы меня палками гнали на занятия по информатике, как к экзаменам готовили, как лениться не давали, — Васильев нигде не слукавил, да и не зачем ему было. — Ты, давай-ка, рассказывай, зачем приехал? — Марк Захарович проницательно посмотрел Васильеву прямо в глаза. — Марк Захарович, зачем вы так, — замялся Васильев. — Сереж, не дурак я, сам знаешь. Я уже много лет как Марк Захарович, да и в людях как-никак что-то, да понимаю, работа такая. Случилось что? Совет мой нужен? Помощь? С деньгами все хорошо у тебя, вижу, как жена? — Я и забыл, что вы у нас мысли читаете, Марк Захарович. В точку попали, развёлся я, — Васильев попытался улыбнуться, но улыбка будто покосилась на одну сторону. — Вот те на! — Захарыч сделал вид, что удивился, — Давно? — Вчера суд был, — Сказал Васильев и замолчал. Пауза была уж слишком долгой. Марк Захарович, ожидая пока Васильев продолжит разговор сам, испытующе смотрел на бывшего ученика. Что-то в нём было не так, словно огоньки из глаз пропали, и Марк Захарович начинал догадываться почему, но хотел услышать это сам, чтобы подтвердить свои выводы. — Сереж, ты же знаешь, я осуждать не буду, всякое бывает, — Мягко подтолкнул он Васильева к продолжению беседы. — Я же вижу по вам, что вы и так догадались, — Обречённо проговорил Васильев. — Опять пить начал? — Еле слышно произнёс педагог. — Пока держусь. Но чувствую, что сорвусь скоро, да и может… — Не может, — перебил его Захарыч, — Молодец, что приехал, — Педагог встал и мягко похлопал Васильева по плечу. А сам подошёл к окну. — Не хотел я вас расстраивать, но сам не знаю, как же мне теперь одному, да и вообще... — Васильев совсем, казалось, раскис, сейчас сложно было узнать в нем того пятнадцатилетнего сорванца, которому всё было ни по чем. — А ну отставить! — резко сказал Марк Захарович и повернулся, от чего Васильев еле заметно вздрогнул, — Прекратить сопли на кулак наматывать, Васильев. Что-нибудь придумаем. — Как же я надеялся, что вы так скажите, Марк Захарович! — Впервые за время беседы, Васильев улыбнулся. — Что с работой? — Взял отпуск на две недели, чтобы если что, ну, вы сами понимаете. — Чтобы бухать без зазрения совести, — прихлопнул Васильева учитель. — А говорили, что осуждать не будете, — обиженно проговорил мужчина. — Кто сказал, что я осуждаю? Просто произношу вслух то, что ты тут мямлишь. Васильев тебе уже за тридцатник, а ты всё понять не можешь, что Марк Захарович тебе только добра желает. — Понимаю я, поэтому и приехал. — И подачек детям привёз, чтоб совесть очистить? — Снова уколол Захарыч. — Тут вы ошибаетесь, мы ж с вами много раз обсуждали… — Обсуждали, обсуждали, а что толку? Ты как не слышишь меня. Не нужны им твои подачки, Серёжа, я тебя знаю, ты может и от чистого сердца, да зря. Молчать, — строго сказал Захарыч, когда Васильев попробовал возразить, — Сколько вам говорить, не это детям нужно, им любовь нужна и внимание, а не подачки. Тебе ли не знать, Сереж. Ты не сердись на меня, что я вспылил, но больше, чтобы ни-ни. Понял? — Так точно, Марк Захарович, понял, — Васильев привстал и шутливо приложил руку к виску, словно солдат в карауле. — Вижу пришёл в себя, раз паясничаешь. К пустой голове не прикладывают, балбес, Захарыч отвесил ученику заслуженный подзатыльник, — Ты мне вот, что скажи, на трудотерапию согласен? — Что вы имеете в виду, Марк Захарович? — Ты мне тут всё говоришь, что детям помочь хочешь — вперёд и с песней. Две недели у тебя есть, побудешь наставником. Три раза в неделю жду тебя здесь, и чтобы трезвый как стеклышко. И не опаздывать, Васильев. — Скажете тоже, сдался им такой наставник, чему я их учить буду? — Сережа поперхнулся чаем от удивления. — Придумаешь, Васильев, ты мальчик находчивый. — Думаете поможет? — в голосе Васильева появилась надежда. — А не поможет, что-нибудь ещё придумаем, — сказал Марк Захарович и по отечески и крепко обнял Серёжу Васильева.