Чужие дети

Дверь двести четвёртой комнаты распахнулась, с грохотом, оставляя небольшую вмятину на тонкой гипсокартонной стене. Запах нестиранных носков смешанный с вонью дешёвого спирта резко ударил в нос появившегося на пороге Марка Захаровича. — Подъем, — Прозвучал командный голос, чрезмерно громкий в это паршивое зимнее утро. — Идите нахер, Марк Захарович, — Послышалось ворчание со стороны кровати, но в постели, не было никого, кроме груды скомканного грязного белья. — Десять секунд, время пошло, — Тон директора не становился тише. Куча мусора, сваленного в центре комнаты, слегка пришла в движение, пропуская вылезающего из-под кровати Серёжу. На директора он даже не взглянул, лишь поднял ослабленную руку в недвусмысленном жесте, и сёл на кровать. Его стеклянные, пустые глаза казалось вообще ни на чем не фокусировались, голова была опущена. — Девять дней, Сережа, всё, — Марк Захарович категорично провел в воздухе чёрту ладонью, — Завязывай. Слышишь меня? — Он не входил в комнату, всё ещё оставаясь в дверях. — Да, — выдавил из себя Серёжа. — Ты знаешь, я лично распорядился, чтобы никто тебя всё это время не трогал. Но сегодня — всё, довольно, возвращаешься в строй. — Да, — Повторил тихо парень. — Посмотри, что ты с собой делаешь? Думаешь Женя... — Марк Захарович осёкся, — Думаешь, это нормально? — Нет, — последовал очередной ответ. — Вставай, приводи себя в порядок. Лицо умыть, комнату вычистить, уловил? — Отдавал приказы директор, по нетерпеливому голосу которого, сложно было сказать что он на самом деле чувствует. — Нет, — Серёжа едва повёл плечом. — Не уловил? Для непонятливых уточню: даю тебе десять минут на то, чтобы взять себя в руки, смыть грязь с лица и разобрать весь этот хлам. Лично приду и проверю, и поверь мне, для тебя же лучше, чтобы всё было сделано так как я сказал. Марк Захарович не стал дожидаться ответа, а просто молча вышел из комнаты парня. Вновь оставляя того наедине с собой. Серёжа тяжело поднялся с кровати и медленно стал сгребать под нее всё, что видел: пустые смятые банки пива, деревянные носки, рваные листки бумаги, спичечные коробки, окурки, грязные пластмассовые вилки и одноразовые тарелки. Спорить с Захарычем сил не было и Серёжа понимал, что самым простым решением было просто подчиниться. Он тихо поплелся в туалетную комнату, расположенную дальше по этажу, чтобы умыться, кажется, впервые за эти бесконечные девять дней. Народу в коридорах не было, сейчас основная часть воспитанников была в другом, учебном крыле. В зеркало на своё отражение Серёжа смотреть не стал, ему было противно даже от мысли о том, кого он там увидит. Струйки холодной воды стекали по лицу, так сильно напоминая слёзы, но Серёжа не плакал, ни разу за всё эти дни, и он был уверен, что никогда больше не заплачет. Внутри него будто перегорела самая обычная лампочка накаливания, не справившись с эмоциональным напряжением. Серёжа не хотел признаваться себе в том, что ему даже нравилось как каждое его движение отзывалось болью во всём теле, а особенно в голове. Эта боль ненадолго помогала отвлечься от другой, более сильной и разъедающей. Тем более, от тяжести в голове было просто избавиться — ещё вчера он положил под подушку маленькую бутылочку прозрачной и крепкой жидкости. Сережа не пытался её спрятать, так как знал, что всем сейчас настолько его жаль, что лишний раз дверь двести четвёртой комнаты не станет открываться даже днём. Его сосед Толик Шустрый и вовсе съехал к парням напротив, у которых как раз было лишнее место в комнате из-за одной двухэтажной кровати вместо обычной. Серёжа вернулся к себе и безжизненно опустился на кровать. Рука потянулась к подушке, пытаясь нащупать маленькую бутылочку. — Доставай, доставай, со мной поделиться не забудь — Прозвучал голос Марка Захаровича, Серёжа отметил, что совсем не заметил его появления, — Сейчас мы с тобой, друг мой, будем проводить ревизию в комнате, а потом уже поговорим. Серёжа ничего не ответил, он поднялся, будто был бездушной тенью, передал директору спасительное лекарство. Затем наклонился к своему небольшому спортивному рюкзаку и достал оттуда ещё несколько бутылок. Ни говоря ни слова, он подошёл к тумбочке бывшего соседа по комнате, достал оттуда пару банок тёмного пива. Всё находки незамедлительно были переданы Марку Захаровичу. — Что-то ещё? — жёстко спросил директор. Серёжа забрался с ногами на кровать, спрятав голову в коленях. — Я все-таки сам проверю, — Марк Захарович, словно молодой лейтенант, едва поступивший на службу, а от того с особым рвением выполняющим любое поручение, стал исследовать каждый уголок комнаты. Он прошерстил всё известные Серёже тайники, достал из парочки соседских пачку сигарет и зажигалку. Директор проверил даже небольшой выступ за окном, куда парни иногда ставили охлаждаться пиво, уверенные в том, что об этом месте никому не было известно. — Хорошо, не соврал, — Одобрительно произнёс Марк Захарович. Его голос сам по себе был столь грубым, что даже похвала всегда звучала как приказ, — А под кроватью все-таки нужно убрать, — Словно между делом заметил он, но Серёжа знал, что не сможет ослушаться. Марк Захарович присел на край криво заправленной соседской кровати, широко расставив ноги в строгих прямых брюках. Он немного наклонился вперёд, опершись на локти и снял свои большие черепашьи очки. Свободной рукой директор потер переносицу, и это сделало его таким непривычно обычным, человечным. — Тебе сейчас сложно поверить, но я знаю, что ты чувствуешь, — Медленно начал он разговор. — Не надо, — Собрал последние силы Серёжа, чтобы попросить директора не продолжать эту ужасную тему. — А ты не перебивай, Серёжа, а слушай. Потом сможешь мне сказать, всё что захочешь, а сейчас просто посиди и попытайся меня услышать, — Непривычно спокойно звучал его жёсткий голос, — Поверь мне, почти пятидесятилетнему мужику, я много кого в этой жизни похоронил, уж извини, в подробности вдаваться не буду, тебе и своей тоски хватает, нечего о моей ещё думать, — Марк Захарович сделал паузу. Так и не вернув на место свои очки, во время разговора он тихо, едва заметно, поглаживал их толстую душку, — Я это не для того говорю, чтобы ты ко мне доверием пропитался, или ещё чего. Я обойдусь и без этого, правда, но Сережа, — директор откашлялся, — ты думаешь, что теперь всё закончилось, но это не так. Если хочешь свести счёты с жизнью — пожалуйста, вперёд, есть много быстрых и относительно безболезненных способов это сделать, но только не так, прошу тебя. То, что ты с собой делаешь сейчас — это медленная смерть, Серёжа. Парень сидел неподвижно, но директор был уверен, что он слышит каждое его слово. Директор ненадолго замолчал, изучая воспитанника. — Всегда будет так больно теперь? — Неожиданно спросил шёпотом мальчишка. — Будет. Со временем, правда станет чуть меньше. Если продолжишь, как сейчас жалеть и винить себя, то плохо кончишь. Васильев молчал. Туман, заполняющий его сознание, мешал до конца уловить смысл сказанных директором слов. Но он знал, что доля правды в его речи точно была. — А что хуже всего, Серёжа — это то, что если ты сейчас сдашься, никому, слышишь, никому от этого легче не станет. Даже тебе самому. И мир никогда не увидит того на что ты способен, а ты способный мальчик, я знаю. Серёжа лишь молча кивал, ему казалось, что этого ждёт от него директор. — Хорошо, вижу, что сейчас тебе тяжело, но есть и хорошая новость, я знаю, что надо делать. — Что? — Почти на автомате спросил парень. — Если не чувствуешь ничего кроме боли, веди себя так, слово чувствуешь. Не можешь жить дальше? Представь что можешь и живи. Просто бери и начинай что-то делать, это поможет, поверь. Серёжа тихо кивнул. Марка Захаровича такой ответ, казалось, удовлетворил, он вернул очки на место, встал и поправил расстегнутый пиджак. — Хочу, чтобы ты знал, с сегодняшнего дня, ты под моей личной ответственностью. Есть вопросы? — Зачем? — спросил Сережа, обращаясь будто бы и не к директору вовсе. — Одного Васильева я уже потерял, другого — не позволю, — Отрезал Марк Захарович и вышел из комнаты. С того дня Серёжа стал медленно возвращаться к жизни. Выбора у него не оставалось, Марк Захарович приходил каждый вечер, сперва сухо требовал отчёт за день: что было сделано, где возникли трудности, с чем справиться не получилось. Серёжа ценил эту стабильность, хоть и не любил докладывать о каждом своем шаге. Позже Марк Захарович стал просто спрашивать Васильева, о чем он сам считает нужным рассказать, а их встречи перестали быть похожими на уставные. Васильев делал всё так, как говорил директор — прикидывался нормальным. Какое-то время Сереже казалось, будто он ведёт двойную жизнь, пытается казаться тем, кем не является. Он ходил на занятия, общался с одногруппниками, но мысли его были далеко за пределами школьных дел. Марк Захарович спуску не давал, каждый день проверял классные журналы, строго следил за посещаемостью, иногда сам приходил на уроки, чтобы убедиться, что Васильев присутствует на месте. Чем дольше Серёжа притворялся, что он в порядке, тем лучше ему становилось. Директор, казалось, знал про все, что касалось его жизни. Лишь одна маленькая деталь всё ещё была его личной тайной — крошечные сорокоградусные бутылочки, которые он опустошал с утра и после вечерних бесед. Сереже казалось, что это не имеет значения, пока в какой-то момент он не понял, что больше без этого ритуала он не может. День ото дня все тяжелее Васильеву становилось хранить свой маленький секрет ото всех. Он становился тревожнее и рассеянней, сам того не осознавая. Иногда Сережа мог не успеть вынести за пределы детдома вещественные доказательства, иногда забывал почистить с вечера зубы, чтобы избавиться от запаха. А потом начала страдать и успеваемость, парень просто не был способен сосредоточиться на учебе. Хотя Васильев не видел проблемы и в этом — мягкая алкогольная пелена слегка окутывала его сознание, даря желанное успокоение. — Как давно? — яростно спросил ученика Марк Захарович, будто они находились не в директорском кабинете, а на допросе с пристрастием. Он смотрел на Сережу сверху вниз, с неприкрытым разочарованием, — Я задал вопрос, Васильев, как давно это началось? — Началось что? — ученик сидел за столом, не глядя на директора, зубы его были крепко сжаты, а дыхание становилось неровным. — Я тебя понял, Васильев, по-хорошему разговаривать ты не намерен, — Марк Захарович подошел к двери и Сережа услышал звук проворачивающегося ключа, — Значит придется по-плохому, — добавил директор, и тяжело вздохнул.