Чужие дети

Марк Захарович подошел к столу и отодвинул один из ящиков. Он медленно, не говоря ни слова, стал доставать из него и с шумом ставить на стол одну за другой небольшие пустые бутылки. Когда их набралось около шести директор остановился. — Вот это ты, дорогой мой Васильев, выкинул в мусорный контейнер за корпусом сегодня утром, — Захарыч наградил ученика долгим непроницаемым взглядом, Сережа не повел и ухом, он оставался неподвижен, лишь слегка напрягаясь, когда бутылки с легким звоном соприкасались с поверхностью стола. — Вы похоже что-то перепутали, Марк Захарович, — произнес он. — Возможно, Сереж, конечно, возможно. Тем более, у сторожа нашего давно уже зрение ниже нуля опустилось, — директор мягко улыбнулся, но от этой улыбки, которую Васильев увидел боковым зрением, ученику стало не по себе. Марк Захарович вновь вернулся к ящику стола и на этот раз стал доставать оттуда уже полные, неоткрытые бутылки. — Вот это, конечно по какой-то невероятной случайности, сегодня утром Лариса нашла во время уборки в вашем крыле. Номер комнаты отгадаешь? — Это не мое, — Сережа произнес это уверенно, подняв глаза на Захарыча. — Зачем ты все усложняешь, Васильев? Вот не пойму я, чтоб тебе пусто было! — Директор тихо опустился в кресло. — Конечно, вы мне не верите, кто б сомневался, — Сережа продолжал уверенно смотреть на директора. — Значит так, охламоновец, ты мне мозги морочить преставай. Вот хуже же только делаешь, я эту лапшу твою с ушей снимать уже устал, чес слово, — Проворчал недовольно Захарыч, а потом неожиданно для Васильева встал и подошел к нему вплотную беря за плечи, — Слово даешь, что не пил? — Клянусь, Марк Захарович, — На лице Васильева ни дрогнул ни один мускул, но он незаметно впился ногтем большого пальца в зажатую ладонь. — Эх, Сережка, жалко мне тебя, конечно. Глупым никогда ты мне не казался, но совсем ты, парень, похоже запутался, — Марк Захарович разочарованно выдохнул и отпустил плечи Васильева. Он отошел на пару шагов и вынул из кармана финальный аргумент — небольшой серый аппарат с темным электронным дисплеем и пластмассовой трубочкой на конце, — Дыхни-ка, Сереж. Глаза парня округлились, он поспешил отвести взгляд, явно признавая свое поражение. — Не надо, — выдохнул он... — Поздно, Васильев, давай-ка быстро, хватит резину тянуть, в конце концов, — Марк Захарович весь подобрался, очевидно еще надеясь, что ошибся. — Не буду, Марк Захарович, я вам сам расскажу, честно! — Впервые за долгое время Васильев решил оказать сопротивление. Он не собирался унижаться перед директором, используя алкотестер, как какой-то пьянчуга в вытрезвителе. Сережа не стал дожидаться ответа, он сам быстро заговорил, — Вы правы, это все мое, делайте, что считаете нужным, можете занести в личное дело. — Вот уж спасибо, что разрешил! Едрить тебя трижды, Васильев, умеешь ты дотянуть до последнего, — Выругался директор, убирая алкотестер, — Ну, скажи-ка мне, зачем врать было, Сереж? Не могу я понять вас, вот хоть убейте, не могу! — Директор начинал распаляться. — Я пытался бросить, не получилось, — Признался ученик. — Так чего не сказать мне было? Балбес ты, вот почему. Я, конечно, выговор бы объявил, как без этого? — Марк Захарович встал и снял пиджак, повесив его на стул за своей спиной, — Знаю, отчасти и я виноват, слишком жестким с тобой был после всего, но Сережа, я же тебе только добра желаю, а ты все мое хорошее к тебе отношение в мусорку за корпусом выбрасываешь. — Что теперь? — Тихим и ровным голосом поинтересовался Васильев. — А вот это уже тебе решать, друг мой. Если бросать не собираешься — от меня ничего хорошего не жди, я жалеть не буду. Выговор в личное дело, а потом передам тебя на особый контроль. — Да я хочу бросить, честно, — На этот раз голос Сережи слегка дрогнул, а глаза впервые за долгое время перестали быть стеклянными, в них появились признаки чувств. — Вижу, что хочешь, — Марк Захарович прошелся по кабинету, размышляя про себя, — Я тебе обещал, что ты теперь моя личная ответственность? — Директор дождался кивка, — Значит сперва мы разберемся с последствиями твоего вранья, а потом будешь у меня учится по индивидуальному графику. Три раза в неделю после уроков — дополнительные занятия со мной лично, прямо в этом кабинете и будешь сидеть, чтобы в голову не приходили мысли сам знаешь о чем. С любыми проблемами — сразу ко мне, можешь во всем рассчитывать на помощь, а пить, даже если не сразу получится бросить— осуждать не буду, могу обещать. Уяснил? — Уяснил, — согласился Васильев. — К вранью мое отношение ты и сам знаешь, — Марк Захарович встал рядом с парнем и стал медленно закатывать рукава рубашки, — Твои пристрастия к бутылке мы уже обсудили, есть что добавить? — Спасибо вам, что не отказались от меня, — Сережа встал и нерешительно посмотрел на директора. — Как же я откажусь от тебя? Ты ж у меня теперь любимый ученик, — Марк Захарович одним движением достал из брюк ремень и взглядом указал Васильеву на свой стол, — Знаю, моя вина в случившемся тоже есть, не доглядел, тебе скидка причитается. Даю слово, больше заслуженного не дам. — Бить будете? — Не слишком удивился Сережа. Хоть в их детдоме такие наказания не были распространены, Захарыч мог сделать выговор перед строем или, если совсем провинился, то назначить обязательные работы, Сережа все же догадывался, что некоторые вещи оставались за закрытыми дверями кабинета. — Догадливый, ты, Васильев. Возражения имеются? — Спросил он по-доброму и скептично посмотрел на ученика. — Никак нет, — В голосе Сережи послышался нерешительный смешок. Васильев подошел к столу, он растерянно обернулся на директора, не зная правильно ли он все делает. Захарыч лишь спокойно кивнул и сложил ремень вдвое. — Десять за то, что врал каждый вечер мне во время отчетов, еще десять за то, что сегодня сразу не признался, еще десять за что, знаешь? — спокойно спросил он у ученика. — За пьянство? — предположил Сережа, он уже стоял спиной к директору, опираясь руками о стол. — За глупость, Васильев. Пьянство, мой друг, ремнем не лечится, оно волевыми усилиями преодолевается, а вот глупость... — Это вы про что, Марк Захарович, — Серёжа казалось искренне не понимал последнего пункта в перечне своих проступков. — Это я про то, что ты, пацан, себя до сих пор в смерти брата винишь, а это очень глупо. Женя был взрослым парнем, он это ужасное решение принял сам, а ты, хоть и сам того не хочешь, но пока всего-лишь ребенок, ты не всесильный. Считать по другому — глупо и бессмысленно, — Сказал директор, подходя поближе к ученику. Голос Захарыча стал непривычно мягким и тихим, но от этого не менее пугающими стали его слова для Серёжи. Глаза парня в одну секунду наполнились влагой, а воздух в лёгких перехватило. — Что, балбес, думал я не знаю? — Захарыч продолжал говорить тихо, но серьезно, Сережа был рад, что он уже стоял к директору спиной, так как останавливать рвущиеся наружу слезы больше было невозможно. Парень задерживал дыхание, стараясь не выдавать того, что плачет. За годы, проведенные в детдоме, он научился плакать почти беззвучно. — Не надо, Сереж, плакать не стыдно, — Захарыч положил ремень на стол прямо перед учеником, а сам аккуратно провел рукой по волосам пацана, — Я тоже иногда плачу, веришь? — Не верю, — Просопел Васильев и разрыдался уже в голос. — А зря, я знаешь, как плачу, у-у-ух, — Захарыч показал Васильеву кулак, — Весь дом слышит, думают, наверное, что козла кто-то режет, а это я, — Директор снова нежно улыбнулся. Сережа посмотрел на него недоверчиво, а потом понял, что это была просто шутка. Слезы продолжали литься, словно где-то внутри прорвало платину. Но дышать стало намного легче. — Васильев, вот едрить тебя, как мне теперь прикажешь проводить воспитательный процесс? — Снова усмехнулся директор, и Сережа понял, что таким он Захарыча, наверное, видел впервые. Директор по своему странно шутил, иногда криво улыбался, но главное, что было наиболее непривычным — поддерживал. Это было настолько странно, что Васильев растерялся, не зная, как теперь он должен вести себя с ним. — Не надо меня жалеть, — Попросил он у Марка Захаровича сквозь слезы, надеясь, что тот поймет. — А меня кто-нибудь пожалеет? Чтоб вам всем пусто было! — Выдохнул педагог и спросил, на этот раз совершенно серьезно, — Можем отменить, Сереж, это ничего, или перенести, хочешь? Считай, что я не тебя, а себя жалею. Захарыч ждал ответа терпеливо, Сережа шмыгал носом, постепенно успокаиваясь. Предложение директора выглядело чертовски заманчиво, но он помнил то, что тот повторял не раз — за поступки всегда нужно нести ответственность, а сейчас он как раз пытался ее избежать. — Давайте не затягивать, — сказал он нерешительно и протянул, лежащий на столе ремень директору. — Понял, — Тяжело выдохнул тот и подобрался. Бил Марк Захарович сильно, но терпимо. Думал было сбавить силу, но понял, что Васильев как всегда сделает неверные выводы, а по сему, выдал все тридцать ударов быстро и решительно. Сережа не сдерживался, иногда негромко вскрикивал, но терпел. А потом все закончилось и Васильев, хоть и выглядел сильно потрепанным, но его красные от слез глаза вновь казались живыми, хоть и сильно грустными. Только когда дверь за учеником закрылась, Марк Захарович сам тихо шмыгнул носом, и достал из кармана небольшой пузырёк валерьянки.