о чувствах

      «И тогда Джек понял, что».       Курсор на недописанной строчке раздражающе мигает — подгоняет. И чем больше Минхо торопится, тем быстрее упускает не то что идеи для текста, а вообще все мысли — даже про сегодняшний обед. Он тяжело вздыхает и зажимает бедный «delete» слишком сильно.       «И тогда Джек подумал, что».       Пробившийся через приоткрытое окно ветер отвлекает, приносит за собой сладкий аромат уже давно распустившихся цветов. Минхо отворачивается и, поморщившись, скользит задумчивым взглядом по пышным кронам деревьев вдоль дороги. Не засмотреться на их листья, поблёскивающие на полуденном солнце, не получается.       «…ему следует быть осторожнее». Клацанье клавиатуры кажется слишком громким, противно бьёт по мозгам. Минхо перечитывает предложение и раздражённо вздыхает: всё не то.       Он устало откидывается на спинку стула и протирает лицо руками. Мысли мешаются, ускользают и дразнят, словно играючи. Минхо набрасывает ещё несколько вариантов с новых абзацев, придирчиво перечитывает каждый вслух — сначала быстро, затем медленно, смакуя каждое слово и созвучие. Он мычит, задумавшись, и оставляет один-единственный — недописанный.       — «И тогда Джек почувствовал, как»… — протягивает он. Громко вздыхает и отрывается взглядом от монитора. — Ну и что он почувствовал-то? А-а-ай!       Сегодня текст не идёт ни в какую.       Минхо тревожно поглядывает то на время, то на количество слов в документе, стабильно не меняющееся уже почти неделю — пять дней и девять часов, если верить истории изменений. Очередные, но от этого не менее мучительные пять дней и девять часов дурацкого писательского блока.       Выдавливать из себя по строчке в день получается так себе, да это и не вызывает у Минхо ничего кроме ощущения собственной ничтожности — напоминания, настроенные около года назад, тоже не особо способствовали боевому настрою своими ежедневными «садись за главу! тысяча слов — минимум». Но ведь когда-то Минхо мог по-другому: засиживался за текстом до пяти утра, пропускал важные встречи, потому что «пришла невероятная мысль, а потом и сюжет нарисовался». Руководство в издательстве на очередной пропуск дедлайна недовольно кривится, но возражать не смеет — «тонкая писательская натура может не выдержать такого напора». Минхо искренне желает, чтобы Чанбин засунул свою заботу поглубже себе в зад, но тоже молчит — почти тактично.       «Сегодня слишком сухо, — думает Минхо, медленно оглаживая шею ладонью, — завтра пойдёт лучше». Самовнушение почти работает (уж точно лучше, чем он сам).       Он поднимается из-за стола и высовывается из настежь открытого окна. Довольно сощурив глаза греющему с недавних пор солнцу, кивает сам себе и бегло осматривает прохожих. Понять, в чём нужно выйти сегодня, чтобы не замёрзнуть или свариться, ему удаётся только спустя пять человек и одну до смешного довольную собаку — она так, для настроения. Всё равно написать что-то хотя бы нормальное уже не выйдет, так зачем тратить время зазря? Может, хотя бы получится поупражняться. А издательство подождёт столько, сколько будет нужно, — сами же сказали.       Улица (да и вообще всё за пределами надоевшей квартиры) встречает Минхо как-то слишком радушно: солнце припекает ещё сильнее, чем ему казалось из окна многоэтажки, а прохладный ветер словно подхватывает его и ведёт, похоже, куда-то, где точно будет хорошо. Кажется, ему стоит больше взаимодействовать с внешним миром — а то совсем крыша поедет. Минхо улыбается сам себе и расслабленно осматривается. Хорошо.       Дух весны уже витает в воздухе и чувствуется в каждом шорохе только-только ожившей зелени; ярко-голубое и по-особенному чистое небо отдаёт свежестью и свободой.       Минхо чувствует, как в глубоком кармане джинсовки вибрирует телефон, и зажимает кнопку уменьшения громкости через жёсткую ткань. А затем отвлекается на чей-то звонкий смех и спешно оборачивается. Он долго изучающе рассматривает двух хохочущих девушек и думает, что они выглядят гармонично на фоне такой оживлённой и уже не такой хмурой улицы. В заметках появляется обобщающее и не очень-то обнадёживающее «звонкий смех, ярко-рыжие (почти что огненные) кудри, лёгкая одежда и цветастый (такой, что аж в глазах рябит) ряд киосков с едой».       Для Минхо такие прогулки стали вынужденной обыденностью, когда выгорание подобралось слишком близко и привело с собой за компанию депрессивный эпизод. Тогда, безвылазно провалявшись в постели почти месяц, Минхо чётко понял, что ему необходимо менять обстановку вокруг хотя бы раз в несколько дней. Всё тот же Чанбин названивал ему даже на отключенный телефон каждые несколько часов и проверял, жив ли он, по нулевой активности в облачном документе и по никак не сдвигающемуся, но регулярно появляющемуся в нём курсору. Он же и заставил Минхо выползти на улицу «пощупать траву», просто приехав под дверь его квартиры. Тирада о «правильном… да господи, хоть каком-нибудь уже» образе жизни, сопровождаемая постоянным грохотом на кухне, длилась так долго, что Минхо, не выдержав и самого начала, за неимением наушников поблизости поднялся на ноги и молча ушёл в душ. Впервые за бесконечные недели отнимающих все силы страданий.       Чанбин почти выходил его и в тот же день отправил бродить по улице с одними только ручкой и блокнотом, найденным в одном из кухонных шкафчиков, — в нём были все любимые рецепты Минхо.       В тот день Минхо, кажется, впервые почти не злился на Чанбина и просто… послушался. Он растерянно (и не менее напуганно) просидел во дворе собственного дома до момента, когда солнце не начало садиться и красиво просвечиваться сквозь пышную листву деревьев, ограждающих двор от оживлённой дороги. Взгляд то и дело цеплялся за людей, их хмурые лица и неестественную пустоту в глазах, а в голове выло в истерике так хорошо прижившееся внутри чувство беспричинной тревоги.       Минхо, держа подмышкой блокнот и ручку, выбрался на негнущихся ногах куда-то, где было гораздо больше людей и пахло жарким июлем, и осторожно заозирался по сторонам. Через какое-то время, попривыкнув к новому, дающему вдохнуть полной грудью окружению, он стал жадно всматриваться вообще во всё: в надписи на ярких киосках, в солнце, отражающееся от окон домов, в ровно выложенные тротуары и деревянные лавочки вдоль вытянутых улиц. Он с удивительным удовольствием, расплывающимся в груди, задерживался взглядом на петляющих переулках и мечтал заглянуть туда позже. На следующей после рецепта медовика странице к ночи красовалось вполне достойное «сладкий запах лета, жарящее солнце и яркая жизнь», выведенное кривыми, едва соединяющимися друг с другом линиями. Позже Чанбин сказал, что это огромный прогресс и «лучше это, чем совсем ничего». Минхо же пытался убедить себя в том, что эта жалкая строчка не такая уж и жалкая. На самобичевание всё ещё не хватало сил — оно и к лучшему.       Когда Минхо вернулся домой, в квартире было убрано и пахло едой. Ему внезапно захотелось расплакаться — то ли из-за ощущения собственной беспомощности, то ли от благодарности, которую сложно было выразить простыми словами (от Минхо, писателя, это звучит как-то слишком грустно).       Кроме простого и уже привычного «не загнуться» к явным плюсам таких прогулок Минхо относит не менее важный пункт «набраться впечатлений». В перечень этих впечатлений входит всё, что можно увидеть, потрогать и услышать. Если совсем повезёт, то и почувствовать. И если сначала Минхо чего-то и ожидал от этих совсем грустных развлечений для чайников (то есть для него) — например, хоть каких-то писательских прорывов и точно уже несколько написанных за него мировых бестселлеров, то теперь он просто идёт и ни о чём не думает. Мысли приходят самостоятельно и хаотично. В его заметках на телефоне одну страницу с гордостью делят три разных абзаца: про неспокойную Хан, сверкающие на солнце высотки и букет роз в мусорке. Блокнот с ручкой, конечно, звучит романтично, хоть и выглядит, как думает Минхо, чудаковато, но на деле ужасно неудобно — пока он пытался записать одно, в голову приходило второе, путалось с третьим, а потом и вовсе забывалось. А в телефоне хотя бы есть голосовые сообщения в переписке с самим собой — это уже на аварийный случай, когда творческий прорыв является внезапно. Хорошо бы ему навещать Минхо хотя бы раз в год.       Конечный вывод из этого всего о том, что если не набраться впечатлений в жизни, то и писать будет нечего, не то чтобы Минхо сильно радует. Но не то чтобы и огорчает — с этим он уже давно смирился и даже приспособился к работе. Правда, переделывать своё любимое хобби и чуть ли не единственную отдушину во что-то обязательное и деловое ему совсем не хотелось. Но, когда у Минхо наступил первый и потому самый тяжело переносимый личностный кризис, жить (на что-то) надо было, а думать не приходилось.       Минхо медленно пересекает бульвар у дома и движется к центру города. Сверившись с часами на телефоне, думает о том, что сейчас как раз выползет весь колорит города — от слишком громких детей до уже не таких утомлённых жизнью пенсионеров. В одном из переулков он застаёт обжимающуюся парочку и, задумчиво прикусив губу изнутри, снова открывает заметки.       Писать про чувства у него получается ещё хуже, чем про всё остальное. Минхо, кажется, раньше это особо и не беспокоило — все его рассказы и даже одна-единственная изданная книга были целиком и полностью про красоту мира, атмосферу и жизнь вокруг, полную контрастов, но теперь это всё больше становится похожим на проклятье. Начиная работу над новой книгой, мысли и идеи для которой постоянно забивали голову, он и думать не знал, что главный герой выйдет таким неправильным — вечно думающим всякий бред, много болтающим и, что самое ужасное, чувствующим. Писать книгу, опираясь на его дурацкую, так и пышущую жизнью личность, было огромной ошибкой хотя бы потому, что Минхо даже представить не может, каково это — быть таким. А вспомнить, встречал ли он таких людей в реальной жизни, тем более. Да если и встречал, то что? Минхо знает: они же не все поголовно гиперактивные и постоянно со страшно горящими глазами. Со стороны судить сложно (Минхо думает, что почти невозможно), а представить самому, каким ещё такой человек может быть, ещё тяжелее, чем придумывать свою вселенную. И это только если не опираться на его такую же непонятную реакцию на внешний мир! Сложно всё это, короче.       Но, может, если всё это кажется таким невозможным только для одного Минхо, то причина затруднений кроется в другом? Может, всё совсем наоборот: с этими людьми, живыми и чувствующими, всё в порядке и это Минхо какой-то неправильный?       Уличная выставка каких-то очень абстрактных картин показывается очень внезапно, высунувшись из-за густо посаженных деревьев. Минхо задумчиво косится сначала на ряды мольбертов с холстами, повёрнутых к нему задом, а затем на людей, медленно вышагивающих между ними. Он смотрит на то, с каким усердием они всматриваются в, как оказывается позже, цветные геометрические фигуры на контрастном фоне, и ненароком задумывается сам. В самом деле, что кроме этих странных многоугольников, а если ещё проще — пятен, там можно увидеть? Неужели «Стоги сена» Моне или «Днепр утром» Куинджи? Один Дали да и только.       Спустя одно долгое мысленное рассуждение про ценность художественной реалистичности и почти такой же монолог, больше походящий на ворчание чисто из вредности, Минхо цокает языком и понимает, что даже на Моне это не очень-то похоже: местные горе-художники (а может, и всего один — и слава богу) поленились придумать что-то хотя бы отдалённо не напоминающее постеры в математическом классе средней школы. И люди правда отдают за это деньги?       Минхо ёжится и выбивается из общей массы озадаченных почти ценителей современного искусства, а затем присаживается на лавочку, спрятанную за лабиринтом из мольбертов. Скользит по лицам взглядом, цепляется за нахмуренные брови и поджатые губы. Слова в голове разом всплывают кашей — одной сплошной несуразицей, и всё, что Минхо чисто теоретически, возможно, спустя долгие часы мозгового штурма и гляделок с этим мнимым наброском мог бы сказать, утекает в никуда. Почти что песок сквозь пальцы — только тут нет реального ощущения ни одного ни второго.       Минхо теряется. И в этом состоянии, слишком уж знакомом, старается привычно зацепиться хоть за что-нибудь. Обычно нормально написать пару строчек у него получается даже со скудным запасом впечатлений в виде одного выцепленного, точно записанного слова и отголосков множества упущенных на фоне. Обычно, но не сейчас. Сейчас единственное, что у Минхо получается нормально, — так это грустное «люди» в пустой заметке и смазанная толпа среди картин перед глазами.       Люди всё ещё непонятные, а Минхо — похоже, слишком узколобый, чтобы это исправить.       Пятно из людей мозолит глаза и вечным гулом путает мысли. Теперь свобода, даримая внешним, таким разным и глубоким миром, сменяется напирающим ощущением собственной ничтожности. Минхо видит, как об этом беззвучно кричит вообще всё вокруг: офисные высотки, проезжающие мимо машины и даже люди — молчаливыми, жалостливыми взглядами они говорят слишком многое. И Минхо их понимает слишком хорошо — возможно, потому что придумал всё это сам. Поэтому он, крепко зажмурившись, несколько раз глубоко вздыхает и сосредотачивает всё внимание внутри себя.       Со временем ноги перестают казаться ватными, а разочарование, до этого сводящее все мысли к одному-единственному и от этого не менее угнетающему «ничего не получается», куда-то испаряется. Минхо, поняв, что снова в норме, невесело хмыкает и думает, что будет не очень-то и скучать.       Спустя ещё какое-то время и сколько-то там пройденных переулков он обнаруживает, что всё это время шёл слишком быстро, а телефон в кармане сжимал слишком сильно. Возможно, думает он, ему и правда пора к терапевту. Но что тогда останется от него прежнего в его текстах? Что если с работой над собой от Минхо уйдут не только тревожность, апатия и все прелести ужасного ментального состояния, но и мысли его нынешнего? Что если всё, о чём он пишет сейчас, — это замаскированные тревоги и печали, о которых ему просто нужно было сказать хоть где-то?       Минхо слабо морщится и накрывает щёки ладонями. На сегодня с него точно хватит.       Музыку и резко бухающие басы Минхо замечает ещё за несколько домов до знакомой уличной сцены и мысленно радуется хоть какому-то внешнему разнообразию — уличных музыкантов в последнее время становится всё меньше и меньше. И что тогда прикажете делать писателям, работающим мало того, что на одних только впечатлениях, так ещё и от вдохновения до вдохновения?       Слишком уж большая толпа зрителей — тут правда по-другому не скажешь, но об этом позже, — даже для центра Сеула заставляет его попытаться всмотреться в скачущие на сцене пятна ещё с противоположной стороны улицы. Когда Минхо подходит ближе и наконец разбирает, какие пятна из шести были барабанной установкой и гитарами, а какие — людьми, он прекрасно понимает и такую большую толпу, состоящую больше из зрителей чем из слушателей, и… да вообще всё.       Пятеро парней — кажется, ещё студентов — на сцене просто не могут не привлекать столько внимания — они выглядят слишком… просто слишком. Это Минхо понимает, когда внимательно, изучающе осматривает каждого: первым под прицел попадает старательный и, похоже, очень увлечённый игрой барабанщик, затем за ним мелькает басист, задумчиво надувший губы и чем-то напоминающий Минхо лиса. В углу сцены копошится ещё один гитарист, и Минхо с интересом наблюдает за тем, как тот прямо посреди песни рявкает на слишком спокойного вокалиста и принимается нервно крутить какие-то штуки на своей гитаре. Его, кажется, не очень-то задетая жертва шагает к другому парню с микрофоном в руках — очевидно, тоже вокалисту — и, прикрыв губы ладонью, шепчет что-то ему на ухо.       Минхо давится вздохом, когда он задумчиво хмурится, а затем тут же расплывается в улыбке, похожей на сердце, и горячо кивает. Широко раскрытыми глазами он осматривает толпу и, сжав пальцы на микрофоне, начинает петь что-то, что Минхо в жизни бы не добавил к себе в плейлист. Этот вокалист, крепко зажмурившись, красиво тянет слова и, наверное, попадает в ноты. Точно Минхо не знает: он ничего не смыслит в музыке, а уж тем более в пении — поэтому просто смотрит. Получается как-то само собой пристально, и он, слишком поглощённый зрелищностью происходящего, чувствует, как что-то внутри неприятно сжимается.       Оно подгоняет сердце биться быстрее и выбивает весь воздух из лёгких. А ещё скандирует в его голове короткое «он» — что бы это ни значило. Минхо и сам, кажется, начинает что-то понимать, когда первая песня — действительно ужасная — сменяется другой, уже помелодичнее, и этот вокалист, уже румяный и почти расслабленный, начинает прыгать по сцене и ритмично мотать головой. На то, как он запинается о шнур от своего же микрофона и хихикает, спрятавшись за ладонью, у Минхо в груди что-то вспыхивает.       Минхо с упоением думает о том, что он по-настоящему светится. Горящими глазами он неотрывно следит за чужим лицом, впитывает в себя всё, до чего только получается дотянуться взглядом, пока пробирается сквозь толпу ближе к сцене. Контролировать ноги получается плохо — они словно сами тащат его вперёд, а вот расталкивать нелепо танцующих школьниц наоборот — на удивление хорошо. Эмоции на лице этого парня сменяются одна за другой, его глаза блестят всем и сразу, а Минхо смотрит на него и словно чувствует, что наконец получает те впечатления, о которых грезил непозволительно долго. Словно находит музу.       А всё потому, что вокалист этот яркий, неловкий и свободный. Чувствующий — а значит живой.       Концерт заканчивается спустя пять улыбок-сердец и один взгляд точно глаза в глаза. Все участники, запыхавшиеся и уставшие, но очень довольные, хлопают залу в ответ, кивают и начинают возиться с оборудованием. Минхо внимательно следит за тем, как басист треплет барабанщика по синей макушке и, шепнув ему что-то на ухо, хищно облизывается. Тот окидывает взглядом бурлящую у сцены толпу и вскидывает широкую ладонь в воздух.       Минхо отмирает, только когда народ начинает расходиться и шуметь своими разговорами. Ему бы по-хорошему вслушаться, всмотреться и подумать, как это записать, но он просто не может сдвинуться с места. Всё внутри снова замирает, когда тот самый румяный вокалист довольно что-то шепчет на ухо слишком сосредоточенному гитаристу и, прикрыв рот, хихикает. А затем красиво — господи, охренеть как красиво — зачёсывает свою пышную копну почти что розовых волос назад. Неудивительно, что за ним с открытым ртом наблюдает не только Минхо — этот мгновение назад недовольный парень смотрит на него так, будто тот держит охапку щенят прямо перед своим лицом. Минхо, хмыкнув, рассеянно усмехается и прикусывает губу изнутри.       Остальные кивают друг другу и торопятся уйти со сцены — это Минхо замечает слишком поздно, когда единственный розоватый затылок почти скрывается за деревянными кулисами.       Расталкивать плохо соображающих зевак получается лучше, чем в первый раз, но даже это не особо-то помогает: цепляясь взглядом сначала за того самого вокалиста, а затем и за угол, за которым он скрывается, Минхо бежит так быстро, как только может, и едва ли не спотыкается о чью-то ногу. За сценой оказывается городок из нескольких импровизированных гримёрок — палаток, стоящих здесь, кажется, целую вечность, — и одного микроавтобуса. Чей-то звонкий смех, почудившийся слишком близко и далеко одновременно, заставляет Минхо вздрогнуть и рассеянно заозираться по сторонам. Он тяжело вздыхает и сдерживается, чтобы не застонать от разочарования, когда понимает, что потерял того парня окончательно.       Приличия, вокруг которых Минхо всю жизнь выстраивал свою личность, внезапно кажутся такими мешающими и ненужными, что ему приходится заставить себя отвлечься — хотя бы чтобы просто дойти до дома и покричать уже там: ещё одна из немногих возможностей благополучно упущена.       Возможно, всё не так уж и страшно, думает Минхо, мазнув рассредоточенным взглядом по потемневшему небу. Сейчас он как обычно придёт домой, просмотрит свои заметки и постарается заняться хотя бы одним предложением. Потом он ляжет спать, а утром прочитает сообщение «С добрым утром, злюка. Живой?» от Чанбина, сядет за новую главу книги и… Чужое, слишком детально запомнившееся (точно назло) лицо всплывает перед глазами и разгоняет вообще все мысли. Минхо очень хочется закричать, а ударить себя по голове — кажется, ещё больше.

~

      Понять, что как прежде уже никогда не будет, Минхо приходится уже на следующее утро. Всю ночь скачущий перед ним дурацкий вокалист дурацкой группы вспоминается во время завтрака, потом за работой над книгой и даже во время разговора с Чанбином. В тот же день со вселенским разочарованием Минхо понимает, что даже не узнал их аккаунты в соцсетях, а значит сам упустил вообще все ниточки, способные хоть как-то связать его с тем парнем. Со временем в голове приживается и смиренное осознание того, что этот весь из себя живой вокалист — копия главного героя книги Минхо и полная противоположность его самого.       Но мозг Минхо, в отличие от него самого, никак не соглашается сдаваться. Возможно, именно поэтому в его заметках сначала вдруг появляется всего три маленьких предложения о румяном парне, смотрящем на мир горящими глазами, а затем и несколько страниц о том, какой он всё ещё неправильный, но уже не такой непонятный.       Иногда вселенная бывает слишком благосклонна к нему — об этом Минхо приходится ненароком задуматься, когда найти ту самую группу у него всё-таки удаётся всего через месяц. И происходит это не то чтобы вовремя.       Образ того самого парня, такого живого и стоящего совсем рядом, постепенно перерастает во что-то несуществующее, что-то, на что легко ориентироваться при поиске кого-то более… реального. Минхо, сам того не замечая, начинает присматриваться вообще ко всем подряд: к людям в офисе издательства, к прохожим и даже к своим странным соседям. На его «вполне нормальные» вопросы они почему-то отвечать не соглашаются — даже за чашку кофе. Дурацкие люди, думает Минхо, дурацкие эмоции и дурацкая индивидуальность всех и каждого. Понимать это всё у него всё ещё получается с трудом.       Июньское солнце в этот день жарит по-особенному сильно — так, будто намеренно не хочет выпускать Минхо на улицу. Прогретым воздухом дышится тяжело, и Минхо, раздражённо стянув кроссовки перед самым выходом из дома, проходится по квартире и закрывает все окна. Протяжно пискнувший кондиционер заставляет его верить в лучшее — по крайней мере ему точно есть куда бежать в случае увеличения невыносимости жары до максимума (хотя куда уж там).       Даже в самой лёгкой одежде, просто сидя на улице, Минхо чувствует себя точно в духовке и всё-таки решается причалить куда-то, где темно и холодно. Там, может, и мозг заработает, а потом и силы для работы появятся… В общем, в ближайшую кофейню Минхо заваливается с таким видом, будто пробежал марафон по спасению от двадцати пяти градусов Цельсия. И успокоение он находит в заветном американо со льдом.       Минхо скептически осматривает окружение: интерьер, не очень улыбчивых официантов и свободные места — а затем усаживается за ближайший к выходу столик прямо под включённым кондиционером. С ощущением привычной горечи во рту жизнь, думает он, становится немного лучше. Хотя она была бы вообще замечательной, если бы мысли могли переноситься на бумагу самостоятельно — в таком случае у него было бы уже несколько изданных книг и, возможно, даже планы на будущее.       Совсем незнакомую на первый взгляд светлую макушку Минхо замечает, когда в очередной раз откидывает голову назад и тяжело вздыхает. Сил его больше нет, чтобы возиться с этим дурацким, хоть и ненастоящим мальчишкой: он опять должен расчувствоваться, задуматься о насущном и обязательно порефлексировать. В общем, все глупые переживания Джека, не стоящие и воны, Минхо надо размусолить на… да хоть на сколько-нибудь уже страниц, господи, только бы закончить с этим. И что ему тогда делать с реальными людьми, если он даже со своим книжным персонажем не может справиться? Об опыте взаимодействия с ними он предпочитает смиренно молчать и даже не пытается вспоминать. Короче говоря, его просто нет.       — Айс-американо для Хани! — объявляют за стойкой выдачи. Минхо хмыкает нелепому «Хани» и случайно цепляется взглядом исподлобья за знакомое недовольное лицо. Внутри что-то замирает — кажется, сердце — и валится в самые пятки, а все мысли вдруг обрываются. Минхо несколько раз моргает, пытаясь удостовериться в том, что это всё взаправду — хотя верится всё равно с трудом. Тот самый гитарист из той самой группы. Прямо здесь, прямо перед Минхо. Он подрывается с места.       — Эй, постойте, — выпаливает Минхо быстрее, чем успевает сообразить хоть что-то. Возможно, этому отчасти мешает назойливое «господи, это же точно он» в голове. Оно же предотвращает любые другие попытки мыслить в принципе. Гитарист резко останавливается у самого выхода.       — Чего тебе? — Он даже не удосуживается повернуться к Минхо лицом — так и стоит вполоборота, прижимая к груди кофе в картонном держателе. На одном из стаканов Минхо различает размашисто выведенное «Хани» и тушуется: после такого обращения максимум, что он хочет, — так это сказать, что с мамкой своей он так будет разговаривать. А к Минхо, вообще-то, обращаться надо нормально — тем более, по нему видно, что он старше (по его усталым глазам точно). Он пересиливает себя и скрепя сердце проглатывает почти произнесённые вслух грубости.       — Вы же… играете в музыкальной группе, да?       Он с силой впивается пальцами в край стола. Это его единственный шанс получить то, что он упустил ещё тогда. Этот дурацкий гитарист — его единственная надежда. Замыленный, сто раз восстановленный и переделанный по памяти образ того донельзя живого и почти настоящего (теперь уже Минхо сомневается) вокалиста снова всплывает перед глазами. Минхо чувствует, как от его широченной улыбки снова сжимается сердце.       Лицо гитариста светлеет как-то слишком резко и неожиданно. Он, вскинув брови, оборачивается и сканирует Минхо полным скепсиса взглядом. А потом, видимо, вынеся какой-то свой вердикт, быстро кивает и смотрит почти с расположением.       — Ага.       Минхо подвисает, понимая: он понятия не имеет, что делать дальше. Ожидающий взгляд напротив торопит и словно нарочно путает все слова в голове. Минхо с трудом вспоминает о хоть каких-нибудь контактах группы.       — У вас, может, есть инстаграм или…       — И твиттер. — Он кивает и, склонив голову набок, изнутри тычет щёку языком. Минхо тяжело вздыхает. Вот и поговорили. — Могу найти.       Он торопливо кивает и бьёт себя по карманам, рассеянно осматриваясь. Чувствует, как пальцы начинают мелко дрожать, когда цепляет ими телефон со стола. Гитарист либо намеренно игнорирует то, какими бешеными глазами на него смотрит Минхо, либо действительно настолько не парится об окружающих. Тем не менее, он как-то слишком быстро находит аккаунт группы в твиттере — так, что рассмотреть его полностью Минхо не успевает, а на его острый взгляд исподлобья сдерживается, чтобы не поёжиться.       Гитарист молча вручает ему его же телефон и, уткнувшись в свой, размашисто шагает назад. Минхо напряжённо следит за ним взглядом и тушуется, когда видит, как он натягивает огромные наушники, всё это время висящие у него на шее, на голову.       — А… А когда у вас будет следующий концерт? — спрашивает Минхо нарочито громко. Гитарист поворачивается к нему спиной и, толкнув входную дверь, выкрикивает:       — Через три дня. Не опаздывай!       Минхо отрешённо кивает, а затем возмущённо хмурится и позволяет себе выругаться неполным «вот же ж!..».

~

      На этот самый следующий концерт Минхо так и не попадает — Чанбин, вдруг просёкший, что никакого депрессивного эпизода в ближайшее время не предвидится и Минхо ниоткуда вытаскивать не придётся, решает примерить на себя роль доброго куратора. И получается у него это не то чтобы хорошо.       Уже на подходе к его кабинету Минхо понимает, что сейчас его будет ждать допрос — ненавязчивый, несерьёзный, но допрос. Сначала Чанбин спросит, как его самочувствие. Затем вскользь уточнит, как там дела с книгой, и обмолвится о том, как ему капает на мозг руководство. Конечно, всё это может отличаться, но контрольный вопрос всегда один и тот же — помнит ли Минхо про дедлайн.       Минхо глубоко вздыхает и хватается за ручку двери его кабинета. В конце концов, Чанбин действительно волнуется — то ли за него, то ли за тексты и возможность остаться без премии. Да и выпивать с ним поначалу было правда неплохо — пока Минхо не бросил пить насовсем, а потом (спустя каких-то полтора года) и курить.       — Ну чего там? — крятхтит копающийся под столом Чанбин. Минхо слышит, как он суетливо гремит ящиками и, кажется, что-то роняет. — Да господи, почему оно не… Айщ! — Тёмный и вечно взъерошенный затылок Чанбина неизбежно встречается со столешницей. Он тут же хватается за голову и, скривившись, выныривает наверх. — О, ну наконец-то! — Чанбин скользит по Минхо взглядом и широко улыбается, прокатившись на кресле вдоль длинного стола — от одного ящика к другому. — Как твоё самочувствие?       Минхо молча кивает и проходит внутрь. Может, постоянство это не так уж и плохо?

~

      Тем же вечером Минхо, решив даже не вспоминать про угнетающий поход в офис издательства, натыкается на пост с фотографией парней со сцены в своей ленте твиттера и очень довольный собой переходит на их аккаунт. Не зависнуть там у него не получается уже на моменте, когда крайним постом вылезает довольная физиономия того самого, уже совсем не розового вокалиста с хмурым барабанщиком на фоне. Минхо хихикает с подписи к посту — «чани-хён передаёт вам, что следующий концерт уже через неделю!!!!!!!!» — и чисто теоретически представляет, что этого парня и правда зовут Чан. А затем недовольно мычит и поджимает губы: нет, это имя ему совсем не идёт. Да и мысли об этом кажутся ему совершенно бессмысленными: зачем гадать о том, что тебе знать мало того, что вовсе не обязательно, так ещё и не позволено? Пусть и не позволяет себе только он сам.       С этой же страницы Минхо переходит по ссылке на инстаграм группы и зависает в нём ещё на полчаса. А затем решительно откладывает телефон и по дороге в душ заключает, что попасть на следующий концерт ему просто необходимо.       Так проходят месяцы. В середине сентября Минхо более-менее вливается в рабочий ритм (если он вообще был) и закрывает два дедлайна с относительно небольшим перерывом — это если учитывать сроки, на которые он пропадал до этого. Чанбин этому радуется и одновременно удивляется настолько, что даже почти перестаёт надоедать со своими ежедневными «добрыми утрами». Но теперь вместо этого он ненавязчиво (по его скромному мнению) интересуется, всё ли в порядке, а во время своего обеденного перерыва и после, если повезёт, сухого «ага» от Минхо напоминает, что всегда готов помочь. Минхо на это хмыкает, но ничего не отвечает — Чанбин и так всё знает сам. Наверное.       А ещё за это время Минхо умудряется попасть на все концерты того самого бойз бэнда и пополнить свою разнообразную коллекцию недописанных описаний вообще всего подряд. Для этого он даже создаёт отдельную папку и называет её простым «Группа. Вокалист», потому что просто «Вокалистом» обозвать рука не поднимается, а совесть этому совсем не поспособствует. В конце концов, неужели всё действительно так плохо? Минхо просто ходит на концерты теперь уже любимой группы (потому что она единственная, чью музыку он в принципе слушает — и то не совсем по своей воле), просто смотрит на участников, которые ужасно хорошо поют и играют на… на чём они там играют-то, господи, и просто вдохновляется одним из них. Только и всего! И что, что это происходит с пугающей уже даже самого Минхо регулярностью? Да и маниакальное желание посмотреть на того-самого-вокалиста-который-весь-из-себя-такой-живой чуть подольше… это же тоже ничего? Тем более, что с ним Минхо прекрасно справился ещё на первых порах.       Ведь главное, что у Минхо наконец-то что-то получается. Джек, всё тот же главный герой его книги, приобретает образ, не заканчивающийся на условных «чувствовать» и «переживать». У Минхо впервые получается описать, как он чувствует, — криво, сухо и вообще так, что ему приходится сдержаться, чтобы не стереть всё написанное и вернуться к тому, что было до этого. Поначалу это описание не даёт ему покоя совсем: он несколько раз перечитывает один и тот же абзац, добавляет новый и пытается исправить уже написанное, меняет местами с другими частями главы и успокаивается, только когда понимает, что сделать лучше он просто не способен. Со смиренным огорчением текст идёт куда легче.       К началу октября солнце продолжает пригревать, но теперь уже больше так, только для вида. Минхо морщится от очередного холодного порыва ветра и кутается в пальто сильнее. Руки начинают мёрзнуть, пальцы перестают слушаться и попадать по нужным клавишам на телефоне. Минхо чертыхается и, сощурившись, тыкает мимо кнопки «стереть». Шумно вздыхает и отрывается от телефона, когда разочаровывается в сегодняшней погоде окончательно. Ну и хрен с ним, думает он. У него и без этого уже получилось написать несколько небольших абзацев за сегодня, причём подозрительно быстро.       Минхо рассеянно мажет взглядом по улице и косится на часы на экране телефона. Концерт закончился совсем недавно, и всё, что можно было, он уже записал и запомнил. Толпа зрителей-слушателей постепенно рассасывается, а солнце что-то вовсе не торопится пригревать июльским жаром. Именно поэтому Минхо оглядывается на кофейню на углу и, задумавшись, подвисает.       — Привет, — слышится как-то совсем неожиданно. Минхо, подпрыгнув на месте, медленно оборачивается. Перед ним, улыбаясь, переминается с ноги на ногу… тот самый вокалист. Он, тяжело дыша, сжимает вафельное полотенце двумя руками, одёргивает край огромной распахнутой куртки и рассматривает Минхо. Минхо на это смеряет его испуганным взглядом и слабо кивает. — Я… — Вокалист неловко чешет шею и слабо морщится, видимо, почувствовав жёсткое полотенце. — Я давно замечаю тебя на наших концертах… Кажется, видел даже в Чхунчхоне.       Он, не отрываясь, рассматривает лицо Минхо — внимательно, с явным интересом. И что-то совсем не торопится: словно специально задерживается на каждой морщинке и вообще выглядит так, будто наконец дорвался. А затем тушуется, когда Минхо находит его взгляд своим, прямым и настороженным. Ну и пусть. Зато на его лице мелькает столько эмоций, что Минхо и правда стоило бы записывать. Вокалист торопится договорить:       — Тебе так нравится наша музыка?       Минхо придирчиво осматривает его ещё раз: из-под манжетов на рукавах куртки показываются тонкие запястья, пояс задранных чуть ли не до ушей джинс обтягивает узкую талию, смуглая кожа светится на полуденном солнце, а огромные щёки… просто огромные щёки. Напряжённо стоящим вблизи он кажется гораздо младше, чем скачущим на сцене. Как жаль, что Минхо не любит рок и не ругается матом.       — Мы разве знакомы?       Вокалист, ожидавший явно не этого, удивлённо вскидывает брови и растерянно хлопает глазами. А затем натянуто улыбается и сильнее стискивает полотенце пальцами. Правильно, думает Минхо. Если он и позволяет себе так пялиться на его лицо на концертах, то это не значит, что его можно донимать по всяким пустякам.       — Нет, но раз ты пришёл на концерт, мне казалось, это будет ничего, если…       — Тогда и «тыкать» мне не стоит, — вкрадчиво добавляет Минхо. Вокалист, до этого состроивший Специально-Для-Таких-Знакомств выражение лица, ошарашенно замирает и просто… пялится. Минхо выдерживает долгий и полный непонимания взгляд глаза в глаза, а затем не находит ничего лучше, кроме как спрятаться в уже надоевших заметках. Он чувствует чужое недоумение макушкой. Слышит, как вокалист переминается с ноги на ногу, и кидает на него взгляд исподлобья. Тот оглядывается назад, словно кого-то высматривает.       Притворяться безучастным у Минхо выходит так себе уже тогда, когда на громкое «Хани!» они вздрагивают вместе. Из-за сцены выходит тот самый гитарист, укутанный в плюшевое пальто.       — Хани-и-и! Ты чего тут? — кричит он издалека. Теперь уже, видимо, Хани запускает пальцы в волосы и делает несмелый шаг назад. Минхо наблюдает за ними всё ещё искоса и всё ещё настороженно.       — Да я… — Он неопределённо машет рукой у головы и, поджав губы, оборачивается на Минхо. — Я пойду, х-хорошо поболтали.       Минхо слабо кивает в ответ и прослеживает взглядом за тем, как он торопливо подходит к гитаристу. Тот, прищурившись, всматривается в даль.       — Ну чего там? — нетерпеливо спрашивает Хани и жмётся ближе. Взгляд Минхо задерживается сначала на их сплетающихся между собой пальцах, а затем и на чужом недовольном лице. И почему-то встречается с такими же глазами.       — Да так… Чани-хён что-то про завтра спросить хотел. Сказал всех позвать, — негромко отвечает он и, сжав руку сильнее, тянет назад. — Ты беги, я догоню.       Хани торопливо кивает и смывается за сцену. А гитарист долго мнётся на одном месте. Его испытующий взгляд Минхо чувствует на себе слишком остро — он колит, почти что вспарывает кожу. Именно поэтому Минхо, поёжившись, встречает его своим и вопросительно вскидывает брови. Через одно чересчур долгое мгновение гитарист сдаётся и, лениво осмотрев его в последний раз, уходит назад.       Минхо думает, что это всё ему ни к чему — ему достаточно будет просто смотреть.       А затем он понимает, что «просто смотреть» ему было достаточно всё это время, вплоть до того самого дня. Жаль, что теперь, когда вместе с улыбкой-сердцем и пышущими жизнью глазами вспоминается дурацкое «Хани», Минхо знает гораздо больше дозволенного — и хочет ещё.

~

      Всю дорогу до дома и своё свободное время после Минхо занимает ужасно неплодотворной рефлексией. Странно, но после этого ничего сверхъестественного у него в сознании не всплывает. Никакого ему там осознания жизненных ценностей, может, влечения к мужчинам или озарения для написания новой трилогии. А то, за что Минхо всё-таки удаётся зацепиться и что после подвергается жестокому обесцениванию не только мысленно, но и вслух, его не особо-то и радует.       Стадия осознания произошедшего длится ровно до того момента, пока Хани в его голове, снова фантомный, не заговаривает с ним теми же словами. Затем, спустя один долгий и не то чтобы связный монолог о том, зачем ему так понадобился Минхо, он приходит к очередному, совсем не вписывающемуся в почти точно существующий порядок его жизни «ничему». Ну и в завершение всего этого развала мнимого спокойствия его скучной и оттого приятной жизни Минхо задумывается над топом причин, почему ему не стоит контактировать с Хани примерно ещё несколько «никогда».       Но несмотря на свои протесты — как внутренние, так и внешние, — на следующий концерт Минхо всё-таки приходит.       В арсенале группы появляется несколько новых песен, от звучания которых Минхо даже почти не хочется кричать. Только если совсем чуть-чуть и только при виде поглощённого концертом Хани — или концерта, поглощённого Хани. Минхо бы повозмущаться, как это самое «Хани» звучит, но всё, на что его хватает с где-то с середины первой песни, — это замереть, так и не сложив телефон в задний карман джинсов, и пялиться на происходящее на сцене с открытым ртом. Потому что Хани в очередной раз начинает танцевать.       Взгляд Минхо неотрывно следит за тем, как он точно под музыку ведёт плечами и качает бёдрами, начинает красиво переминаться с ноги на ногу. Когда, видимо, ему всё-таки приходится петь снова, он с чувством сжимает микрофон на стойке обеими руками и прикрывает глаза. По его голым плечам мажет самыми жаркими лучами закатное солнце. Минхо засматривается на подсвеченный им рельеф мышц, завороженный скользит выше и умирает внутри где-то на виске, с которого скатывается крупная капля пота. Он чувствует, как внутри закипает необъяснимое волнение, жаром подступает к животу и спирает дыхание.       А потом Минхо делает вдох и забывает про выдох: музыка усиливается, а Хани принимается скакать по сцене и улыбается так, словно… Словно по-настоящему счастлив.       Горящими глазами он цепляет взгляд Минхо, удерживает долгое мгновение и прикусывает самый край губы. Минхо задыхается и хочет закричать.       Писать, как он понимает позже, ему хочется почти так же сильно — если не учитывать того, что для этого надо придумать хоть что-то. А у Минхо с этим после концерта явные проблемы: единственное, что задерживается в его голове дольше пары секунд, — солнце и бронзой светящаяся на нём кожа. Тот взгляд Хани он, кажется, запомнит навсегда. Отчасти из-за того, что он всё ещё жжёт ему щёки.       Собрать мысли в кучу у Минхо получается, только когда он всё-таки отрывает взгляд от смеющегося ещё на сцене Хани и отходит от неё настолько, чтобы шум толпящихся фанатов слышался совсем отдалённо. Его уже излюбленная за эти почти полгода лавочка снова оказывается пустой, будто только его и ждёт. Минхо усаживается прямо посередине и, прищурившись от везде достающего солнца, кутается в пальто сильнее. Думает о том, что если все его идеи сводятся к тем самым глазам, коже и… да ко всему Хани в целом, то и остановиться надо именно на этом. Какой смысл убегать от того, что неизбежно тебя нагонит и — если совсем не повезёт — подставит?       Ко всякому влечению Минхо относится совсем просто — никак. Он никогда ни к кому ничего не испытывал, как и никто никогда к нему — и ему это совершенно не досаждает. Жизнь в вечной стабильности и почти вечном, изредка прерывающимся всплесками эмоций спокойствии кажется Минхо почти идеальной. Это «почти» обуславливается его почти что неспособностью чувствовать и вытекающими из него последствиями — плоскими персонажами, нереалистичными диалогами и удушающим однообразием реальности. Появилась она как-то совсем внезапно, хотя когда точно — Минхо вспомнить не может. То ли вечный холод родителей, томящий его всё детство, наконец начал давать плоды, то ли убивающее его изнутри осознание собственной ничтожности доканало его окончательно — не так уж и важно. Важно другое: чтобы спрятаться от бесконечной апатии и тупой боли, Минхо сбежал от чувств — и возможно, от самого себя.       Прятаться от вечно огорчающей реальности у него всё равно не вышло, так что пришлось действовать радикальнее и не думать о последствиях совсем. И странно, что это сработало.       Страннее этого только то, что броня, которую он выстраивал долгие годы в той самой апатии и разрушающем его одиночестве, разошлась точно по швам от одного только взгляда на этого Хани. То, что Минхо в нём увидел, заставило его задрожать изнутри от такого знакомого и давно забытого ощущения жизни.       Минхо, устало вздохнув, выписывает в новую заметку то, что придумалось первым, и задумчиво чешет щёку. А затем вздрагивает, когда, погружённый в свои мысли, рассредоточенным взглядом натыкается на чужой, испытующий.       — Привет, — довольно говорит Хани и прячет руки за спину. Минхо закатывает глаза. — Или лучше «доброго полудня»?       Поджав губы, Хани ожидающе перекатывается с пяток на носки и обратно. Минхо на это тяжело вздыхает и медленно моргает. Шкодливое выражение лица напротив не внушает доверия, и он заранее готовится морально к чему-то…       — Как вам моя новая партия, ваше высочество?       …идиотскому.       Всё, что Минхо способен на это ответить, — разочарованный взгляд исподлобья и выражающий вселенскую усталость вздох. Он слабо качает головой и склоняется над телефоном, решив, что обращать на это хоть какое-то внимание — заведомо провальная идея.       — Что, совсем никак? — Минхо слышит, как Хани делает твёрдый шаг ближе. Перед глазами показываются массивные ботинки и стройные ноги, приложенные комплектом. Он сглатывает и вопросительно вскидывает бровь. Ещё раз посмотреть на довольное лицо напротив ему всё-таки приходится. Хани, явно довольный собой, собирается то ли выявить какую-то несуществующую чёрную точку у Минхо на лице, то ли медленно сдирать с него кожу слоем за слоем своими очаровательно большими глазами. В смысле смотрит не отрываясь. — Мне казалось, теб… вам та-ак понравилось, — с наигранной задумчивостью тянет он и надувает губы. Красивые, насыщенно-розовые губы.       Минхо разом смаргивает свою очарованность и долго изучает лицо Хани. Под внимательным и (Минхо надеется) проницательным взглядом он порывается поёжиться, но вовремя себя одёргивает и стоически выдерживает ещё одну почти-не-проверку. Минхо прощупывает его всего незаметно, осторожно, но настойчиво. Раз уж полез, думает он, так терпи. И поддаётся Хани слишком легко — словно сам подставляется. Словно заранее знает, что будет так и никак иначе.       Минхо сокрушённо вздыхает и уклончиво кивает.       — Возможно.       Лицо Хани тут же проясняется. Минхо с повышенной чёткостью следит за тем, как его грудь вздымается от глубокого вдоха. Телефон в ладони неожиданно вибрирует, и он мелко вздрагивает. Расфокусированный взгляд долго пытается сосредоточиться на буквах в имени контакта, от которого поступил пропущенный.       — Что-то ещё? — выходит как-то совсем приглушённо. На неожиданный взгляд глаза в глаза Хани реагирует машинально — и поэтому так же машинально замирает, застанный за бесстыдным рассматриванием врасплох.       — В-возможно? — больше спрашивает он, чем утверждает. — Быть может, его величество соизволит снизойти до променада и небольшой беседы с простым смертным?       Минхо прыскает и, прикрыв глаза, звучно хихикает. Но, улыбнувшись, кивает.