о чувствах

      «Джек подавился вдохом. Всё вокруг вдруг стало совсем другим: перед глазами поплыли красочные силуеты, мазались ярким огнём от костра. Внутри».       Минхо задумчиво прикусывает губу изнутри. А затем выписывает самое простое — единственное, что пришло в голову.       «Внутри похорошело».       — Внутри по-хо-ро-ше-ло, — задумчиво тянет он. — Внутри… похорошело…       Минхо морщит нос, но точку всё-таки ставит. Пойдёт — пусть пока и сухо, непривычно даже для слуха. Главное, чтобы это «пока» когда-нибудь закончилось.       Перевёрнутый корешком вверх «Алхимик» Коэльо напоминает ему о красивой, почти что живой метафоре с сердцем. Осознание того, что Минхо до него ещё как Чанбину до статуса главной балерины страны — в смысле далеко, колет досадой где-то под рёбрами. Цветастая, всё ещё несуразная абстракция с обложки отвлекает, даже когда он почти что силой пытается вернуться к полупустому документу. Она же заставляет задуматься, почему текст Коэльо, вроде сухой и сдержанный, в котором от чувств одни слова про бога и пустыню, действительно увлекает и, что самое главное, трогает. В этой книге будто бы всё так, как надо, — правильно, лаконично. Словно живость, естественная и настоящая, читается между строк.       Минхо, задумчиво хмыкнув, перечитывает очередной расчерченный простым карандашом абзац. Что-то в нём есть такое неуловимое, но определённо цепляющее. То ли слова подобраны так, чтобы звучало красиво, то ли там действительно есть скрытый подтекст, о котором Минхо даже если и догадывается, то не находит.       С только-только заточенного карандаша осыпается раскрошенный грифель, скатывается к корешку книги, и Минхо неаккуратно смазывает его на бумаге влажными пальцами. Он слабо хмурится, но всё равно оставляет загадочное «структура???» на самом краю страницы и не менее загадочный восклицательный знак на ярко-розовой закладке. Ему на глаза попадается «Мактуб», и он невольно задумывается о том, как красиво это звучит.       — Мактуб, — шепчет Минхо, всматриваясь в выделенные курсивом буквы. Звуки бархатом перекатываются на языке, щекочут самый его кончик и растворяются в привычной тишине так же мягко, как и появляются.       А ещё Минхо знает, что звучит не менее красиво и теперь, похоже, тоже будет преследовать его во снах. Было бы хорошо, если бы только в них.       На «променаде» Хани показывает себя почти таким же, каким кажется на сцене — неловким, открытым и по-настоящему живым. Но помимо этого в его личную характеристику добавляется кое-что кроме того, что он стеснительный, но в противовес этому ужасно активный. Главным, почти что сенсационным пунктом, похоже, этого года в скромном списке «Хани или Топ-пять причин выходить на улицу» становится его имя. И имя это, думает Минхо, до невозможности красивое и почему-то особенное.       Хани представляется торопливым «Хан Джисон» и сразу после начинает тараторить что-то про концерт и переулки, где-то между звучит какой-то джинн — Минхо самозабвенно зависает прямо перед этим «чем-то про концерт» и теряет нить окончательно. Сейчас прямо перед ним, думает он, само воплощение живости — на это указывает даже то, как эта самая «живость» размахивает руками и с выражением пучит и без того большие глаза. Даже его имя звучит чем-то настоящим и искренним.       Почти с тем же самозабвением Минхо вроде как улавливает уже следующую мысль про надежды на тур по городам близ Сеула и неожиданно стопорится, когда Джисон спрашивает его о чём-то, что сливается к концу в один высокий звук. Потому что Джисон широко зевает, вытягивая интригующее «иешешь», и почти сразу прикрывает рот ладонью. Потому что проклятые глаза Минхо замечают, как что-то, что явно не его язык, ярко поблёскивает на солнце. Минхо с замиранием всего, что только можно, тупо пялится Джисону в рот. Пирсинг.       — Что? — Джисон недоумённо хмурится. — Я… У меня что-то на лице? — Он торопливо трёт подбородок пальцами и ожидающе смотрит на Минхо. — Прости, я слишком много болтаю, да?       Минхо озадаченно хлопает глазами и, машинально уцепив Джисона за рукав дутой куртки, тянет на себя. Тот размашисто шагает назад и ойкает, когда поднимает взгляд на красный светофор сверху. Минхо смотрит на то, как он забавно выпячивает нижнюю губу, и случайно мажет взглядом влево. В пока что только одном (потому что другое Минхо ещё не рассматривал) ухе Джисона поблёскивает сразу ряд серебряных колец.       — Болтай сколько хочешь, — вкрадчиво говорит Минхо и почему-то тушуется, когда натыкается на чужие внимательные глаза своими. — Только помедленнее, ладно?       Джисон быстро кивает и расплывается в смущённой улыбке. А затем периодически прерывает свои почти что монологи на то, чтобы искоса глянуть на Минхо и проверить, всё ли в порядке.       А ещё Джисон, сидящий напротив и иногда задевающий его ноги своими в огромных ботинках, слишком явно показывает свою заинтересованность и не может не смущать. Особенно когда он долго и прямо смотрит на лицо Минхо и не отрывается, даже когда тянется укусить свой сэндвич с витрины. Особенно когда сразу после он выдаёт вот это:       — Господи, я так волновался, когда шёл к тебе. — Он возмущённо качает головой и откусывает большой кусок хлеба без начинки. Минхо беззвучно прыскает, когда смотрит на его надутые щёки — теперь они кажутся ещё больше (такое вообще возможно?). А затем Джисон взгромождает локти на край стола и случайно спихивает вскрытую упаковку на пол. Потянувшись вниз, он прижимается виском к серебристому торцу. Бурчит: — В прошлый раз ты меня очень напугал… И я не знал, нормально ли будет подойти к тебе ещё раз.       Под ошарашенным взглядом Минхо он со вздохом выныривает из-под стола и укладывает уже закрытую упаковку на кресле рядом с собой. Двигается Джисон прерывисто — возможно, отчасти из-за того, что Минхо слишком часто моргает. Но по-другому переварить ещё одно удивительное открытие о том-самом-Хани и при этом не выпасть из реальности у него просто не получается.       — Напугал? — негромко и, похоже, слишком серьёзно спрашивает Минхо. Джисон на это с запозданием пучит глаза и быстро качает головой.       — Нет, я… Я не в смысле, что ты страшный или жуткий. — Он взмахивает руками. — Просто ты оказался не таким приветливым, как я себе представлял, а у меня с этим, ну знаешь… проблемы. — Поджав губы, он смущённо чешет затылок.       — А-а-а-а, — задумчиво тянет Минхо и отстранённо кивает. — Понятно.       Минхо сам не знает как, но взглядом снова возвращается к лицу напротив, теперь не такому радостному. Джисон задумчиво-медленно жуёт, кажется, бесконечный сэндвич, уставившись куда-то между «и» и «с» на своём стакане. Минхо удивляется тому, как быстро меняется его настроение. С кучей чувств внутри, видимо, так и бывает.       — Почему именно музыка?       Джисон поднимает голову и долгую секунду просто потерянно моргает.       — Чего?       — Почему именно музыка, спрашиваю. — Минхо отпивает свой кофе и заглядывает в стакан через трубочку. Слышит, как Джисон нервно ёрзает.       — Не знаю. — Он пожимает плечами и отводит взгляд, задумавшись. — Наверное, так просто сложилось.       Минхо понимающе кивает и смотрит на него исподлобья, похоже, слишком внимательно. Джисон, замявшись, торопливо поясняет:       — Мой друг ещё со школьных времён увлекался музыкой, а я постоянно таскался с ним… Я и не пел-то никогда толком. Даже не помню, в какой момент я подумал, что могу состоять в группе. — Он смущённо трёт шею и, вскинув брови, поджимает губы. Минхо склоняется ближе и, подперев щёку кулаком, в очередной раз рассматривает его лицо. Взгляд, уже привыкший, легко скользит по знакомым чертам и задерживается на каждой новой, показавшейся только сейчас, вблизи. Образ того Хани со сцены дополняется очаровательными щеками-яблочками, блестящими внимательными глазами и кучей пирсинга.       — А ты чем занимаешься? — спрашивает Джисон, поковыряв трубочкой лёд в прозрачном стакане. Минхо сдерживает усталый вздох и подбирается, почти расплывшийся на столе. Была бы его воля, он бы тут и спать лёг: тёплый воздух от кондиционера приятно греет спину, тихая музыка замечается, если только прислушаться, а изредка ёрзающий Джисон почему-то совсем не напрягает.       — Пишу, — выходит как-то без особого энтузиазма. Минхо тут же вспоминает дурацкий план книги, пометки в бесконечных документах и главы, которые ему только предстоит написать. Но Джисону на это совершенно плевать — возможно, потому что он об этом просто не знает. Именно поэтому он заметно оживляется и пучит глаза, даже не вынув трубочку изо рта.       — Чего?! — Он отставляет свой американо. — Серьёзно? Прям вот пишешь? — Минхо медленно кивает. Внутри что-то настороженно сжимается: такого Джисона он ещё не видел. — И… и что пишешь? Статьи? Или, я не знаю, фанфики?       От его пытливого взгляда Минхо внезапно вспоминает, что вообще-то предпочитает непосредственному общению с людьми наблюдение со стороны.       — Сейчас я пишу книгу, — вкрадчиво отвечает он и прикусывает губу изнутри. — Начинал с фанфиков: представлял, что пишу про себя, когда хотел… всякого. — Он неопределённо кивает.       — Охренеть! Э-э-э, в смысле… это очень круто и… Ты же, получается, писатель? — Джисон подаётся вперёд и машинально скользит языком по нижней губе. Минхо засматривается и не вовремя вспоминает тот самый пирсинг. А затем торопливо угукает. Джисон на это ошарашенно раскрывает рот. — А давно… — он обрывается, когда смотрит на Минхо дольше одной миллисекунды и, похоже, читает в глазах немой крик о помощи. — Господи, я снова налегаю. Прости, — его брови ломает чёткой, графической линией за ладонями, — просто это звучит так интересно…       Минхо, ошарашенный, тихо смеётся. Джисон, не менее ошарашенный, настороженно выглядывает из-за растопыренных пальцев. На нескольких сразу тускло поблёскивают рельефные серебристые кольца.       — Перестань. — Минхо слабо пихает его под столом. — Я просто не думаю, что это настолько интересно. Но если тебе хочется — спрашивай.       Он чувствует, как «хорошеет» внутри, когда глаза Хани счастливо поблёскивают на свету красивой люстры у входа.       — Обычно я пишу всякие зарисовки, чтобы переключиться. Иногда они пригождаются позже.       Минхо постукивает по давно опустевшему пластиковому стакану. Размашистая надпись «Минхо» переливается на свету той же люстры, давно растаявший лёд больше не холодит пальцы. За широким окном кофейни смеркается.       — Прямо на улице? — подперев голову рукой, спрашивает Джисон. Минхо кивает. — Так вот что ты делал после концертов?       Минхо слабо улыбается: наблюдал, значит. Джисон расценивает это за согласие и спрашивает уже тише:       — А… про меня там что-нибудь есть?       Минхо поднимает взгляд и улыбается шире. Джисон удивлённо вскидывает брови и затихает.       Так проходит их первый вечер вместе: смущёнными улыбками, удивлёнными взглядами и почти осязаемым интересом. Джисон болтает о чём-то, что Минхо даже если бы хотел, то не запомнил бы, прерываясь на новые вопросы о писательстве, издательстве и музыке.       Прощаясь, Минхо долго рассматривает его лицо, закрепляет в памяти сегодняшние открытия и это странное ощущение спокойствия рядом. Джисон, задумавшись, молчит — и смотрит в ответ. Он кутается во всю ту же дутую куртку, втягивает шею за низким воротником-стойкой и прячет руки в карманы. Но уходить не собирается, похоже, даже под угрозой смерти от обморожения (а до него там, Минхо уверен, совсем недолго).       — Дашь мне свой номер? — спустя три взгляда глаза в глаза и почти столько же — на покрасневшие уши и нос спрашивает Джисон. Минхо опускает голову и быстро кивает. Выдерживать его на этот раз близкий взгляд на себе становится почему-то труднее.       Минхо плохо помнит, о чём говорил Джисон до прихода в кофейню (да и после, если честно, тоже), но зато отлично помнит, как диктовал ему свой номер и хихикнул, увидев в новом диалоге глупую гифку с обезьяной.       Прощаются они тоже смазанно и несколько раз подряд: Джисон всегда находит, что сказать и спросить. Когда количество сказанных «рад знакомству, спасибо за вечер» всего за несколько минут явно начинает превышать норму, Минхо кивает в последний раз, наконец-то разворачивается у пешеходного перехода.       — Минхо!       И тут же останавливается.       — У нас концерт через неделю… — сбивчиво бормочет Джисон. — Ты придёшь?       Минхо, обернувшись, находит взглядом его внимательные глаза и кивает не думая. В груди приятной негой растекается новая волна тепла.

~

      Минхо тяжело вздыхает и потирает пальцами уставшие глаза. Смотреть на очередной недописанный абзац спустя пару часов безрезультатного мозгового штурма становится невыносимо. Весь мир Минхо будто специально смеётся над ним — причём вместе с другим, им же придуманным. В тезисном плане книги устрашающе выделяется пункт «занятие любимым делом заставляет его творить необдуманную хрень», и Минхо-настоящий, перечитывая его в очередной раз, очень хочет ударить Минхо-тогдашнего — того, кто вообще придумал писать эту идиотскую книгу. В какой момент он решил, что будет интересно поиздеваться над самим собой, ещё и превратить это в утомительную работу? Ведь Минхо с самого начала понимал: ему и вспоминать-то о чувствах трудно, а тут придумывать несуществующие.       И вообще, почему хрень творит какой-то там Джек, а отдуваться всё равно приходится Минхо? Он думает, что ещё чуть-чуть — и от любого упоминания этого имени его будет тошнить. Кажется, книги Джека Лондона придётся спрятать за передними рядами коллекций красивых издательств.       Минхо обречённо смотрит на панель уведомлений и почему-то пролистывает сообщения Чанбина. Какая-то рассылка от банка, напоминание о двух бонусах из принудительно скачанного приложения ближайшей кофейни (что ни сделаешь ради родного айс американо) и какое-то письмо на электронную почту. И что он вообще ожидал там увидеть? Минхо вспоминает, как дрожащими пальцами добавлял номер Джисона в контакты и в ужасе завис на окошке для имени. Он слабо качает головой, когда перед глазами снова всплывает кроткое «Хани» на неожиданно ярком для вечера экране — настолько, что тогда ему пришлось в ужасе прижать телефон к себе, лишь бы Джисон ничего не заметил. Дурацкое имя для его совсем не дурацкого контакта казалось странным, но оставить его хотелось ужасно. Чанбин-щи: [12:34 pm] Нежного пробуждения, любовь моя [12:34 pm] Как твои дела? [1:49 pm] Ну ты бы хоть точку отправил, а то я начинаю думать, что ты помер       Минхо беззвучно хихикает и замирает пальцами над клавиатурой. Окидывает взглядом свой пустой, почти полностью охваченный темнотой кабинет и понимает, что не выдержит наедине с собой больше получаса — ровно столько ему нужно добираться до офиса издательства.

Ли Минхо: Не дождёшься [2:57 pm] Я приеду? [2:58 pm]

      До кабинета Чанбина Минхо почти удаётся добраться без происшествий: охранник, обычно без перерывов маячивший у входа за стойкой администрации, которая больше напоминает пропускной пункт, куда-то пропадает и в кои-то веки не цепляется за Минхо своими злыми глазами; все остальные сотрудники даже если и знают Минхо, то только по имени и нежеланию разговаривать с ними не по электронной почте, и к тому же, кажется, уходят на обед. В его прошлое посещение этого жуткого места всё было гораздо хуже хотя бы потому, что прямо у входа на него накинулась главный редактор. Сначала она утащила Минхо в свой до ужаса неуютный кабинет с перекошенной девушкой на слишком уж цветастой картине, а затем чуть не сожрала прямо за своим огромным столом. Она налегла на него со своими расспросами и предложениями с такой силой, что он был бы даже рад доесть себя сам — только бы это когда-нибудь закончилось.       Сейчас же Минхо почти что с удовольствием бредёт по опустевшему офису и даже успевает свернуть в нужный коридор прежде, чем сталкивается со сладко пахнущим вихрем на шпильках. Когда он, недоумевая, отшатывается назад и почему-то сразу находит взглядом вечно беспокойные глаза напротив, то сдерживается, чтобы не застонать в голос. А начиналось так красиво…       — Боже, неужели это вы, Минхо-щи? — тараторит главный редактор. Минхо ёжится от отчаяния и ощущения собственной беспомощности. Но говорить ему всё-таки приходится.       — Здравствуйте, главный редактор Чон.       — Зайдёте ко мне на минутку? Нам есть что обсудить. — Её всё такие же беспокойные глаза, обрамлённые пышными чёрными ресницами, впиваются в лицо Минхо. Он молча кивает, истошно крича изнутри.       Минхо теряется где-то на втором повороте в противоположную сторону от кабинета Чанбина — а ведь счастье было так близко… — и находится уже сидящим в ужасно мягком кожаном кресле. Перекошенная девушка с картины висит прямо над головой Чон Сохён и будто бы уменьшает её ровно в полтора раза — вот такая вот она, эта картина: абсурдно-несуразная и огромная. Минхо задумывается о том, что давно уже стоило начать опасаться этой бешеной женщины… возможно, даже их обеих.       — Минхо-щи, — Чон Сохён клацает мышкой и поворачивает монитор своего компьютера к Минхо, — посмотрите сюда.       Минхо склоняется ближе и недоумённо утыкается взглядом прямо между строк электронного письма, куда указывает длинющий ноготь, потенциально опасный для него в целом.       — Это написал Джитэк-щи из отдела по маркетингу. Он и до этого говорил о примерных датах выпуска книги, но теперь всё сложилось: к началу февраля мы должны уже разобраться с вёрсткой и редактурой.       Минхо тупо пялится на письмо в общем, а затем понимает, что прочитать его всё-таки надо. Когда он понимает, что это та самая важная-ни-за-что-не-просрочьте-этот-дедлайн-Минхо-щи-дата, то устало трёт переносицу и жалеет, что вообще сегодня вышел из дома.       — Вы понимаете, к чему я клоню? — отворачивая монитор, спрашивает Чон Сохён. Её острый взгляд на себе Минхо чувствует как всегда чётко и так же чётко понимает, что больше не выдержит здесь и минуты, окружённый отвратительно сладкими духами, в давящей атмосфере и под таким пристальным наблюдением. — Прекращайте вредничать, Минхо-щи.       Минхо давится вдохом и переводит на неё, выглядывающую из-за монитора, ошарашенный взгляд. Измотанность быстро сменяется недоумением. Возмущение к нему прилагается комплектом.       — Что, простите?       Чон Сохён раздражённо вздыхает. Тёмная кожа кресла под ней противно скрипит, а тошнотворно-приторное облако, видимо, какого-то смертельно опасного газа налегает на Минхо почти так же, как и она.       — Я всё понимаю: писать тяжело, особенно когда живёшь такой печальной жизнью, но это «тяжело» длится уже бог знает сколько! — Она деловито перекатывается на другую половину стола и хватает в руки какую-то безделушку. — Если раньше вы что-то делали, старались с этим справиться, то сейчас я вижу только лень, пустые файлы и просроченные дедлайны.       Минхо глупо моргает и не находится с ответом, когда ловит её прямой взгляд в глаза. Внутри что-то больно сжимается, давит на горло и расплывается тупой болью. Чон Сохён сейчас что, ткнула его носом в его «неспособность к работе»?       — Может, вы всё-таки рассмотрите те статьи? Их и писать быстрее: никакого вдохновения не надо, — и стоят они дороже. Да и вообще, что вам держаться за это издательство? — Она натянуто улыбается, перекатывая между ладонями какой-то металлический шарик что со стола. — Сейчас столько вакансий разных есть, что точно не пропадёшь — при всём желании!       Чон Сохён, кажется, выразительно качает головой — точно Минхо не знает: в глазах плывёт. Сразу за этим он чувствует, как внутри что-то, кажется, ломается — что-то, что он возводил долго и упорно, снова и снова собирал по расколотым частям. Оно разваливается разом, цепляет за собой все внутренности и тянет за больные, глубоко спрятанные точки. В голове гулким эхом звучит осаживающее «раньше что-то делали, а сейчас…» и пугающее «уйти».       — Минхо-щи, послушайте… — начинает Чон Сохён. Минхо чувствует, как трясутся руки; дышать становится тяжелее. Он судорожно рыщет взглядом по кабинету. «Отвлечься, — воет перепуганное сознание. — Отвлечься».       «Три… — думает Минхо, — три — красный. — Он осматривает кабинет ещё раз и сжимает кулаки: красных предметов здесь нет. Взгляд цепляется за синюю рамку, где-то внизу мелькает синяя ручка. — Синий! Три — синий».       После предметов Минхо переходит на текстуры, а запахи отметает, как только вспоминает, где находится. В тело, ровно как и в нормальное состояние, его возвращают окончательно нагретая кожа мягкого кресла, деревянный подлокотник и жёсткая, похожая на наждачку подушка на журнальном столике.       Минхо не помнит, что говорит Чон Сохён и что он ей отвечает; не помнит, как и под каким предлогом наконец-то выбирается сначала в невероятно душный коридор, внезапно приобретший противный сладкий запах всего и сразу, а затем и на общий балкон офиса. Чанбин его находит сам.       — А я ему так и сказал: дура она! Границ не видит, людей нам ломает… — Чанбин суетливо гремит шкафчиками и всегда тёплым ураганом проносится мимо.       — И с ума сводит, — угрюмо добавляет Минхо, посильнее сжав горячую кружку в руках.       — Вот-вот! — Чанбин отрывается от ящиков стола и твёрдо тычет указательным пальцем в воздух. — Не слушай ты её, а то так и неделю эту не доживёшь. А мне что без тебя делать?       — Опять какая-то встреча будет, что ли?       — Нет. — Чанбин ныряет головой под стол и шуршит пакетом. — Но жить от этого не легче. Таких людей, как Чон Сохён, много, а ты у себя всего один. И у меня вообще-то тоже. — Одобрительно поджав губы, он кивает и протягивает большую плоскую коробку Минхо. — Знаю, что ты сладкое особо не жалуешь, но я вот как-то увидел их и понял, что они хотят именно к тебе! Будешь?       Минхо долго смотрит на конфеты, затем на Чанбина и в итоге кивает. Он откидывается на спинку дивана и тяжело вздыхает; вздох этот смешивается с шорохом целлофановой упаковки. В кабинете Чанбина хорошо: тут пахнет приятным, горячо любимым Минхо ничем, в окна всегда светит солнце, а чай всегда одинаково вкусный, так ещё и с конфетами — благодать.       — Так вот, о чём я? — Чанбин подходит к Минхо и подсовывает открытую упаковку ему на колени. Уцепив с собой вторую кружку, усаживается рядом. — Не позволяй всяким дуракам так с собой обходиться. Если слушать каждого, кто будет говорить тебе, какой ты неправильный, то что от тебя вообще останется? — Чанбин долго смотрит на Минхо, кажется, и правда ожидая ответа. Минхо долго смотрит на него, ожидая только похолодания в районе собственной кружки. Выдержав довольно драматичную паузу, Чанбин мягко гладит его по плечу и как-то окутывает теплом одним только своим существованием. — Давай рассказывай, где ещё она успела насрать.       Минхо прыскает и улыбается. Как же хорошо, что у него есть Чанбин.       — Да дура она, вот и всё. И вообще, не такая уж у меня скучная и одинокая жизнь, — насупившись, бурчит он и закидывает в рот конфету. Странно, но они у Чанбина тоже оказываются удивительно вкусными.       — Ага, с этой грымзой соскучишься тут!       Когда Чанбин спрашивает, зачем Минхо приехал, он в общих, очень общих чертах описывает очередной затык. А затем чуть не выдыхает сладкий чай через нос, когда Чанбин даже не спрашивает:       — Опять отмалчиваешься.       Он долго смотрит на лицо Минхо — пристально и слишком вдумчиво. Минхо слабо хмурится и, сам не зная почему, торопится спрятаться, отвернуться. Зубы сами прикусывают кончик языка.       — Минхо, — мягко зовёт Чанбин, — ты же знаешь, что я рядом?       Минхо рвано вздыхает и быстро кивает. Он тоже смотрит на Чанбина и тоже долго; замечает, как тот жуёт губу изнутри и оглаживает его лицо всегда тёплым взглядом.       — Ты только не молчи. Пожалуйста.       Минхо снова быстро кивает и чувствует, как горячие пальцы находят его предплечье. Прикрыв глаза, он делает глубокий вдох и слепо тыкается лбом куда-то в сторону Чанбина. Только когда чужие руки окутывают его со всех сторон и крепко жмут к широкой груди, он отпускает себя — совсем чуть-чуть.       Но этого «чуть-чуть» хватает и на вновь забурлившие где-то глубоко внутри чувства, которым Минхо, наверное, стоило бы удивиться, и на первые слёзы. Они режут глаза, жгут щёки и скручивают горло. Почти ломают кости.       Минхо тихо всхлипывает и сам же пугается — то ли того, что он в принципе так может, то ли того, что остановиться так, как получалось у него все эти годы до этого, уже не сможет. Чанбин бормочет что-то совсем невнятное и гладит спину. Его слова глушатся гулом в ушах — это, кажется, сердце; Минхо про него и забыл — но успокаивают.       Чувства ураганом цепляют внутренности, раздирают грудную клетку и оседают на сердце. Минхо, придавленный ими, мнёт в кулаках пиджак Чанбина и старается дышать. Получается плохо.

~

      А вот дойти до ближайшей к своему дому (даже не до любимой) кофейни у Минхо получается чуть лучше.       После неожиданно тяжёлого разговора всё как-то совсем не клеится: ни с мыслями — их отсутствие легко дополняется тяжестью по всему телу; ни с погодой — потемневшее небо быстро затягивает чёрными тучами; ни с желанием жить — его как не было, так и нет. Свежий воздух отрезвляет помутнённое сознание и, подгоняя промозглым ветром, заставляет Минхо доползти хотя бы до дома. А оттуда до кофейни у него получается добраться, похоже, только с божьей помощью.       Минхо протирает лицо руками и едва разлепляет тяжёлые веки. В голове пустота — пугающая и давящая везде и сразу. Уставший взгляд не сосредотачивается даже на меню у прилавка. Минхо печально вздыхает и думает о том, что точно не выдержит ещё один американо на ночь глядя. С тяжёлым сердцем он заказывает какой-то там чай — не так уж и важно какой.       Минхо осматривается и с удивлением находит свой любимый, самый отдалённый чуть ли не от всей кофейни целиком столик занятым. Шаркая ногами, он подбирается к соседнему и застывает, так и не усевшись. Взгляд вдруг цепляется за светлую макушку, соскальзывает по пухлым щекам и теряется среди облезших тусклым золотом колец. Чужие большие и чересчур беспокойные глаза находятся сами собой.       — О! — вскрикивает Джисон и машет рукой на себя. Минхо озадаченно моргает долгое мгновение осознания, а затем молча пересаживается за соседний столик. Ногами он сталкивается с чужими. Джисон неловко ёрзает в кресле и подтягивает стакан уже почти без кофе к себе.       — Ну и… — Минхо задумчиво выпячивает нижнюю губу. Странно встретиться вот так, без договорённостей и ожиданий. — Что ты здесь делаешь?       Джисон, поджав губы, хмурится и сжимает пластиковый стакан. Лёд в нём, громыхая, собирается по центру.       — Да там… — Он тупит взгляд и весь как будто уменьшается в размерах. — Сегодня день-пиздень какой-то. А так, просто кофе пью.       — В полдевятого вечера? — Минхо вскидывает брови. Джисон неуверенно кивает и прикусывает край губы. Тревожится.       Минхо смотрит на него всего ничего: успевает только изучить его растрёпанную причёску, сведённые брови и какую-то побрякушку на шее, — а он за это время, похоже, решает в голове какие-то вопросы вселенской важности и находит его взгляд своим, почему-то задумчивым.       Долгого напряжённого (только для него самого) молчания Джисон не выдерживает и откидывается на спинку кресла. На его лице кляксами расплывается гримаса невыносимого отчаяния.       — Ладно, ладно! — Он вскидывает руки и смотрит на Минхо так, будто тот вынуждает его говорить под угрозой смерти от лазеров из глаз. На деле Минхо просто устало молчит. — Я поругался с хёнами.       Минхо заинтересованно склоняет голову вбок и хватается за свой стакан с чаем. Кипяток неприятно обжигает пальцы через картонные стенки.       — И что теперь? — Джисон напряжённо хлопает ресницами. — Будешь ждать, пока они придут за тобой сюда? — Он слабо пожимает плечами и прячет взгляд где-то сбоку. Минхо замечает то, как он ковыряет кожу на пальцах, и мысленно чертыхается. И угораздило же: Джисон сидит перед ним, как нашкодивший ребёнок, который сбежал из дома на полчаса и поселился под горкой на детской площадке. А ему что с этим делать? Отругать и отправить домой — так, что ли?       — Не знаю. — Джисон растерянно чешет шею. — Посижу здесь, а там как пойдёт. — Он тянется к телефону на середине стола и сам себя одёргивает. — Но домой я точно не могу пойти.       Минхо тяжело вздыхает и обречённо расплывается в кресле. Это надолго.       — Почему это? — Дёрнув уголком губ, он прыскает. — Мамка ругаться будет?       Джисон недоумённо хмурится.       — Чего? Так я это, с хёнами живу.       Минхо неловко подбирается и торопливо приглаживает волосы на затылке. Теперь, похоже, статус нашкодившего ребёнка медленно, но верно перебирается к нему.       — Ну… не будешь же ты спать на улице из-за какой-то мелочи?       Джисон складывает руки на груди.       — Ещё как буду. Думаешь, я не справлюсь?       Напыщенной серьёзности в его глазах так и хочется сказать: «Давай, иди на все четыре стороны. Увидимся через два дня, если ты их, конечно, переживёшь». Но на деле Минхо просто уклончиво мычит и красноречиво вскидывает бровь. А Джисон всё равно пыжится.       — Я… Я пойду в отель, — выходит у него чересчур решительно. Минхо наблюдает за ним исподлобья и на его ожидающий взгляд наигранно кивает. А затем тянет издевательское:       — Иди.       Джисон тушуется и ёрзает в своём маленьком кресле. Его большие, вечно неспокойные глаза смотрят куда угодно, но только не на Минхо. Минхо косится на порванную салфетку в его руках и оглаживает его напряжённое, покрытое тенью страха лицо внимательным взглядом.       Тишина стоит вязкая и плотная, как кисель, и мутит от неё так же. Минхо поджимает губы и молча прослеживает за тем, как Джисон подрывается на ноги и растерянно замирает. Он нерешительно косится на Минхо и вздрагивает, когда случайно сталкивается с его взглядом своим.       — И что? — выдыхает он.       — Что?       — Даже не будешь волноваться за меня?       Минхо прыскает.       — Присядь, Джисон-а. — И Джисон послушно усаживается обратно, впивается глазами в его лицо, а пальцами — в край стола. Минхо задумчиво трёт лоб и мысленно прощается с ранним уходом ко сну (потому что с режимом они и не здоровались), как и со спокойным вечером в принципе. — Чего ты хочешь?       Джисон озадаченно моргает и, задумавшись, расплывается в кресле. А затем слабо пожимает плечами.       — Хорошо. — Минхо кивает заторможенным болванчиком. «Видит бог, — думает он, — я пытался». — Хорошо, да. Расскажешь, почему вы поругались?       Джисон оживляется и будто бы даже забывает, о чём только что тревожился.       — Да я!.. Я давно над одной песней думаю, и всё время там что-то не сходилось, будто надо как-то по-другому там всё сделать. А сегодня я наконец-то понял, что надо исправить, и так засиделся за ней, что пропустил подработку… — Джисон смущённо чешет шею, — третью за месяц. Ну Хёнджин и начал ругаться с порога, как только вернулся… откуда он там пришёл вообще? Короче, неважно. Он начал сначала гундеть про то, что нам жить негде скоро будет, а потом вообще истерику закатил!       Минхо потерянно пялится на его лицо и пытается вспомнить, где так сильно провинился, что карма решила над ним так поиздеваться. Потому что Джисон тараторит так быстро и так много всего сразу, что ухватиться хотя бы за какую-то одну мысль у него не получается совсем. Зато ухватиться за мысль о том, какой он красивый, у Минхо получается замечательно: взгляд постоянно возвращается к его большим и поблёскивающим живыми искорками глазам, раз за разом обводя его всего целиком. Минхо снова думает о том, что Джисон выглядит буквально как олицетворение слова «беспорядок». Выглядит полным жизни — и эта же жизнь к нему тянется.       — …и подумал, с какого это перепугу я ещё буду перед ним оправдываться. Я лучше потом с Чани-хёном поговорю спокойно и всё решу. — Джисон замолкает как-то слишком резко. Минхо с ужасом встречает его прямой взгляд своим и торопливо подбирается. — Ну и? Ещё скажи, что я неправ!       Минхо присасывается к стаканчику с едва ли тёплым чаем и с очень увлечённым видом качает головой. Общаться с людьми у него всё ещё выходит с трудом.       — Ну вот и я о том же, — на последнем издыхании своей оживлённости отвечает Джисон и обмякает, вновь погрустневший. Он задумчиво дует губы и цепляется ногтями за кожу на пальцах.       Резкие перемены в его настроении озадачивают Минхо ещё сильнее сумбурного пересказа ссоры с каким-то джинном. Он вдруг понимает, что за этот вечер видел больше человеческого и настоящего, чем за всю прошедшую одним серым днём неделю. Если у него получится это проанализировать и понять причину такой бурной реакции, то… Минхо хмурится, отмахиваясь от настойчивой и невообразимо глупой идеи. Слова вертятся на языке, путают мысли.       — Можешь переночевать у меня, — получается как-то слишком… просто слишком. Джисон поднимает на него ошарашенные глаза и тупо моргает.       — Чего?       Минхо подвисает. А после едва сдерживается, чтобы не завопить от собственной глупости. Он сказал что?       — Ну, говорю, можешь переночевать у меня.       Он сам не верит в то, что говорит. Господи, он что, приглашает незнакомца к себе домой? Туда, где по кусочкам фотографий и дипломов собрана вся его скучная жизнь?       — Серьёзно? — Задумчиво-опечаленный вид Джисона сменяется по-щенячьему радостным, и Минхо чувствует, как внутри что-то, не выдержав этого абсурда, коротит. — С-спасибо, хён, спасибо!       Господи, почему он соглашается?       Коварный план Минхо оказывается провальным уже на выходе из кофейни, потому что дальше пункта «приглашение объекта Хани переждать судную ночь в целях изучения его реакций на внешний мир» размышления его не заходили — было просто некуда. А теперь, пока Минхо в очередной раз сталкивается плечом с Джисоном и напуганно таращится себе под ноги, становится похоже, что очень даже есть куда.       — Я тут… думал над тем, что ты тогда сказал мне, — негромко бормочет Джисон. Минхо, проморгавшись, находит взглядом его смущённое лицо и вопросительно мычит. Свет фонарей бликует в его и так блестящих глазах. — Ну, почему именно музыка. Я тогда даже не знал, что ответить: музыка как музыка, так сложилось. А потом вспомнил об этом и как-то так понял, что она вообще-то всегда была во мне. А я открыл её — странно, по-дурацки, но открыл же! — Джисон взмахивает рукой и мажет взглядом по профилю Минхо, странно осекается. — Ой, прости, неинтересно, да? Я… хуйню несу всякую, когда нервничаю, прости. — А после сразу случайно пихает его локтем и отшатывается в сторону с самым напуганным видом из всех напуганных. — Прости.       — Почему неинтересно? Наоборот, — возмущённо бормочет Минхо. — Я что тогда спрашивал, потому что интересно, что сейчас спрошу. — Он слабо тянет Джисона за рукав куртки к повороту. — Почему именно музыка?       Джисон смущённо поджимает губы и, кажется, сдерживает улыбку. Минхо неотрывно наблюдает за тем, как эмоции одна за другой сменяются на его лице, окрашивают свежестью и довольством.       — Как-то так получилось, что бабушка мне всю жизнь включала всякие песни на магнитофоне, иногда даже играла сама. Она очень любила своё фортепиано. — Джисон, нахмурившись, тупит взгляд. — Я и подумать не мог, что от неё мне достанется ещё и это. Ну а потом я встретил Ча…       — А ты… — начинает Минхо и тут же замолкает: голос ведёт хрипом. — Ты умеешь на нём играть?       — А?       — На фортепиано.       — А, конечно. — Джисон быстро кивает. — Я в детстве только этим и занимался! Правда сейчас, наверное, уже и забыл половину, но собачий вальс помню и могу даже сыграть без инструмента. — Он тычет пальцем в воздух и, явно довольный собой, пристально смотрит Минхо в глаза. Тот ловит его взгляд и почему-то совсем не смеётся.       Всю дорогу до дома Минхо едва успевает следить за поворотами, заслушиваясь, видимо, нервного и оттого болтливого Джисона. Тот пересказывает ему что-то около половины своей жизни, путается в последовательности и завершает полный и только-только устроенный бардак в его голове простым «ай, ладно, забей!».       — Короче, я любил музыку, а она меня, — стягивая с себя заношенные конверсы, заключает Джисон. Он с открытым ртом рассматривает вообще-то скромную квартирку Минхо и тихо проходит на кухню. Минхо, разочарованный даже в самом себе, многострадальчески смотрит на часы, встроенные в духовку, прикидывая количество оставшихся для функционирования часов. Для работы, похоже, придётся отвести целую ночь — ну или на сколько его хватит. — У тебя такая красивая квартира! Прям как с картинок в икее.       Минхо испуганно подскакивает на месте и, обернувшись, криво улыбается. Упирается задом в прохладную столешницу кухонного гарнитура и переводит поплывший взгляд на Джисона перед собой. Усталость сковывает мозг и тело — он смиренно прослеживает за тем, как оставшиеся мысли и планы вылетают из головы. Если они вообще были.       — А где мне можно, ну, руки помыть или…       — А… — Минхо не без усилий сосредотачивается на его лице и подвисает на долгую секунду. — Да, идём, я покажу ванную и… — он задумчиво чешет затылок, — и всё остальное.       Джисон ходит за Минхо хвостиком даже после подробного экскурса («там — ванная, рядом туалет, сбоку гостиная». И что, что сбоку три абсолютно одинаковые двери) и торжественного вручения постельного белья в кромешной темноте спальни: тогда он спотыкается о провод увлажнителя воздуха и грохочет чем-то совсем рядом, а потом просто выходит в коридор — «от греха подальше». Минхо, пошатываясь от слабости, выползает на кухню. Туда же сразу за ним тенью проходит Джисон.       — Про что думаешь? — внезапно спрашивает он, и Минхо снова вздрагивает от неожиданности. — Прости.       Минхо вздыхает и ставит тарелку с со вчерашним рисом в микроволновку.       — Перестань извиняться, — говорит он и достаёт только-только убранную в холодильник кастрюлю. — Есть будешь?       Джисон издаёт какой-то совершенно новый звук. Минхо, озадаченный, оборачивается.       — А можно?       И понимает, что даже не знает, что на это ответить. Растерянно хлопая глазами, он качает головой и едва задерживается взглядом на надувшем щёки Джисоне.       — Только если ты ешь пибимпаб — другого ничего нет.       — К-конечно, конечно ем, — слишком воодушевлённо говорит Джисон и слишком быстро затихает. Минхо слышит, как тихо шуршит его одежда. — И-и вообще, спасибо тебе огромное, — добавляет он уже тише. — Если бы не ты, я не знаю, что и делал бы…       Спустя один противный «дзынь» микроволновки, два восхищённых взгляда Джисона сначала на тарелку перед собой, а затем и на Минхо и одно тихое пиликанье посудомойки Минхо с сожалением вздыхает у двери в спальню и сворачивает в кабинет. Перед глазами всплывает спящий на диване Джисон — осознание того, что заснуть в такой обстановке не получится точно, накидывает тяжестью плечи и толкает в спину.       Давно открытый файл с незаконченной главой слепит глаза, текст ползёт кривой змеёй и в конце концов сливается в одну нестройную полосу. Минхо вдруг вспоминает слова Джисона о музыке и переводит долгий взгляд на недописанный абзац. Они почему-то слишком чётко подходят этому самому дурацкому Джеку — тоже любящему свою жизнь и увлечения, но совсем не идут самому Минхо. Он эту любовь пережил быстро, сгорающий и вечно куда-то торопящийся, и оставил дотлевать вместе с бурными, живыми чувствами и надеждами на интересную жизнь.       Кто бы что ни говорил, а Минхо торопится к дедлайну. Он знает, что чем сильнее он торопится, тем хуже выходит, но по-другому просто не получается. Он уже устал от этого всего, а писать ещё больше половины книги — даже если учитывать строгое расписание, которого хочешь не хочешь, а придерживаться надо. Сроки давят и тревожат, Чон Сохён — злит и бесит. Пусть она хоть сожрёт свои ужасные ногти и задохнётся в своём дихлофосе, который какой-то идиот додумался назвать духами, но Минхо закончит эту долбанную книгу. Когда-нибудь обязательно. Возможно, даже к дедлайну.       У него получается написать этот дурацкий эпизод, только когда яркая луна заглядывает в окна и светом проскальзывает сквозь приоткрытые жалюзи. Он думает о том, что неплохо было бы начать писать следующую сцену, и трёт закрывающиеся глаза.       День, кажется, действительно «пиздень».       Просыпается Минхо от мягкого тычка в спину. Еле открыв глаза, он сонно озирается по сторонам и мычит, когда цепляется взглядом за напряжённое лицо Джисона. На мониторе показывается последняя строчка, главный итог вчерашней работы — многообещающее «ВРисиращмиам м атс т5595ие0», а на часах — девять утра.       — Работаешь? — тихо спрашивает Джисон. Минхо чувствует его изучающий взгляд на виске и накрывает лицо руками. Кивает. — Я там это… завтрак слепил из того, что было. Будешь?       Минхо слабо кивает и тут же, нахмурившись, оборачивается на Джисона, уже выходящего в коридор. Разве там было из чего готовить? На ум ему приходят только грустный кусок хлеба в запотевшем пакете и старая банка с кимчи в морозилке.       Настороженно прокравшись на кухню, он удивлённо косится на две полупустые тарелки с какой-то зеленью. Суетящийся Джисон гремит чайником и осторожно заглядывает в кухонные шкафчики.       — Чай в крайнем справа сверху, — негромко бурчит Минхо и, шаркая тапочками, проходит к столу. — Не стоило. — Он всматривается в убойную смесь, кажется, из всего, что только было у него в холодильнике — то есть почти ничего.       — Издеваешься? — Джисон сверкает сощуренными глазами через плечо и принимается копаться в пакете с чаями. — Это, кажется, единственное, что я могу для тебя сделать. А ты мне, вообще-то, очень помог.       Минхо со странной озабоченностью следит за тем, как он носится по его кухоньке, и с ней же ловит его взгляд на себе. Джисон подсовывает кружку с заваркой ему под нос и долго смотрит в глаза, румяный и взвинченный.       — Спасибо, — отвечает Минхо и дёргает ручку на себя, морщится: керамика жжёт пальцы. Даже уткнувшись чуть ли не носом в горячую кружку, он замечает, как неуютно ёрзает Джисон. Его взгляд остро чертит линию волос и бровей, почему-то задерживается на лице. Джисон вздрагивает, когда глаза Минхо находят его.       — Может, я могу ещё что-то сделать? Убраться или, не знаю… — Джисон торопливо уводит глаза. Минхо замечает, как его пальцы сильнее сжимаются вокруг кружки. Он поджимает губы и подпирает кулаком щёку.       — Может, и можешь.       Джисон, вскинув брови, замирает. Его вечно пухлые губы вытягиваются в неоднозначном «о».       — Если допишешь за меня эту долбанную книгу, я буду ой как благодарен, — прыснув, говорит Минхо.       Джисон, кивнув, печально поджимает губы; их уголки дёргаются в слабой улыбке и тут же уходят вниз. Пальцы поочерёдно приземляются подушечками на стол.       — Не получается, да?       — Ага, — задумчиво тянет Минхо. — С чувствами вечный затык.       Джисон снова издаёт этот странный звук, похоже, означающий удивление, и оживляется.       — Как это?       — Ну, — Минхо смущённо чешет висок, — герой там весь из себя живой, а описать это получается… хреново. Может, это потому что я писать просто не умею или чувствовать… Не знаю.       Он поднимает взгляд на Джисона и находит его в увлечённой задумчивости. Тот, прищурившись, смотрит куда-то непонятно куда и прикусывает кончик языка всего на мгновение. Перед глазами у Минхо вдруг всплывает тот самый, странно яркий отсвет металла, и он торопливо промаргивается. Но не засматриваться на Джисона, такого близкого и оттого ещё более красивого, это не помогает. Иногда Минхо сам себя пугает.       — В смысле — «не умеешь чувствовать»?       Минхо многозначительно молчит, ковыряя нагревшейся ложкой кучку сахара на дне кружки.       — Что будешь делать со своими джиннами и хёнами?       Джисон непонимающе хмурится.       — «Джиннами»? Какими «джиннами»?       — Ну я откуда могу знать — ты же рассказывал. Был какой-то джинн, я ещё тогда не понял…       — Хёнджин? — Минхо пожимает плечами, исподлобья наблюдает за тем, как его лицо светлеет. Пухлые губы растягиваются в широкой улыбке-сердце. — Ну ты даёшь, хён-а, — хихикая, тянет Джисон. — Мы его ласково Джинни обзываем, это уже как привычка.       Минхо удивлённо вскидывает брови и прыскает.       — А так… Ну, я приду домой, извинюсь… Не знаю. Как пойдёт, так и пойдёт.       Джисон задумчиво стучит по экрану телефона, строит удивлённо-напуганное лицо, пока пролистывает уведомления, и смотрит на время. Ойкнув, он подрывается с места.       — Я пойду уже, наверное, да? — Минхо не успевает даже глазом моргнуть — Джисон суетливым вихрем уносится в прихожую. Склонившись над своими конверсами, он кряхтит: — Спасибо тебе огромное ещё раз! Ты меня просто спас. Если я… — Он ухает и опускается задом ниже. — Чем-нибудь могу помочь, то ты только скажи! Я всё-всё сделаю.       Минхо потерянно наблюдает за тем, как Джисон торопливо накидывает куртку и сам отпирает дверь. Тот неловко обхватывает его за плечи и прижимает к себе, благодарит ещё раз десять и только потом выскакивает в подъезд. И уже сбегая по лестнице, кричит:       — Я напишу потом, расскажу, как всё прошло!       И Минхо остаётся один.       Он, медленно шаркая всё теми же тапочками, уходит в спальню и заваливается на незаправленную постель. Телефон в кармане вибрирует, и Минхо, прищурившись, смотрит пришедшие сообщения. Джисон отправляет ему дурацкую картинку со Спанч Бобом, пишет, что ужасно нервничает, и прикрепляет скриншот с кучей пропущенных от того самого Джинни, подписанный «охренеть». Глубоко, думает Минхо, потупив в тусклый экран долгие секунды, и засыпает.       Когда Минхо всё-таки просыпается, первым делом его встречает новая поставка не менее философских сообщений, причём в пятерном объёме. Они, состоящие из одного-двух слов, во всех подробностях рассказывают о том, как проходит примирение: сначала про уже известного Хёнджина, именуемого всё тем же «Джинни», затем про какую-то договорённость, а потом ещё и про Чана — про него Минхо вроде тоже что-то слышал. История плавно (нелепыми гифками и эмоджи) перетекает от разбирательств к какой-то выставке и почему-то бабушке — видимо, думает Минхо, в честь примирения пошли отметить… и где-то взяли бабушку. Не так уж и важно.       Он из этого всего буйства красок и эмоций извлекает только то, что Джисон всё-таки со всеми помирился, и отвечает простое «хорошо». А потом снова валится спать, обессилевший и уставший.

~

Хани: [12:34 pm] знаешь [12:34 pm] я тут подумал [12:34 pm] насчёт того что ты тогда сказал [12:34 pm] ну про чувства [12:36 pm] может ты мало говоришь об этом? [12:37 pm] мне кажется это важно [12:37 pm] сложно [12:37 pm] но важно [12:39 pm] мне это помогает когда у меня с музыкой не идёт совсем [12:40 pm] я вываливаю всё джинни и ухожу писать [12:41 pm] попробуй тоже как-нибудь [2:12 pm] а ещё бабушка мне говорила не держи в себе [2:12 pm] так что не держи в себе и будет легче