о чувствах

      — Может, всё-таки не вонючий возьмём?       — Вонючий плавится лучше.       — Вонючий — воняет!       — Сам ты воняешь, а маасдам — благоухает.       Джисон провожает уничижительным взглядом летящий в корзину сыр. Он чувствует, как та тяжелеет, давит ручками на раскрытую ладонь — наверное, тоже не любит этот отвратительный запах. Огромная шоколадка, заваленная продуктами сверху, выглядывает из-за пухлой пачки салфеток особенно жалобно. Джисон рассматривает в буквах на её этикетке мольбу о помощи.       — Что там дальше по списку? Песто?       Минхо отворачивается к стеллажу с соусами — Джисон докладывает сверху коробки с яйцами свой любимый дешёвый и ни разу не вонючий сыр. Он знает: Минхо надо время — и для нового сыра тоже.       Когда близость становится ещё привычнее, а квартиры постепенно сливаются в одну, просто с разным интерьером и странно длинным коридором размером в пол-Сеула, Джисон узнаёт, что Минхо вообще-то умеет готовить. Готовить — в смысле не заливать рамён кипятком и сверху укладывать кусок сыра, а прям реально готовить. На плите и из сырых продуктов. Тогда Джисон впервые жалеет, что в их квартире нет духовки, — зато Минхо радостно прихлёбывает только-только доварившийся суп.       А после, поплавав в привычных сомнениях неделю — невероятно счастливую и тёплую, потому что с Минхо, неделю, Джисон даже набирается смелости попросить Минхо иногда готовить ему что-нибудь и правда съедобное. Вместо напряжённой дискуссии, которая, возможно, привела бы их на край обрыва их счастливой почти семейной жизни, ответом на свои заранее спланированные реплики и встречные доводы Джисон получает простое «ладно» и поцелуй в плечо. А сразу за этим — восхищённый вздох на фотографии котов Чанбина и возмущение погодой на завтра. Джисон задумывается о том, что просто не заслуживает Минхо, и остаётся в своих спутанных переживаниях хотя бы ради приличия. Выдирает его оттуда снова Минхо, на этот раз привалившийся поближе к его боку: Джисон слишком быстро вовлекается в его рассуждения по поводу поиска новых хобби и рассады помидоров в частности.       Джисон забывает о своих переживаниях в тот же день и вспоминает о них, только когда Минхо объявляет о званом ужине в его же, Джисона, квартире. А затем просто тащит его в магазин — вот примерно так же, как и сегодня.       Джисон подпрыгивает со страху и случайно пихает Минхо тяжёлой корзинкой, когда чувствует, как задницу жалит вибрацией. Тот удивлённо вскидывает брови и окидывает его внимательным взглядом. Вибрация повторяется.       — Чего ты? — Минхо не глядя откладывает тюбик с зубной пастой обратно на полку. Джисон недовольно кривит губы и уводит корзинку назад, тыкается ею себе под коленями. Рукой лезет в задний карман, вытягивает телефон наружу.       — Да опять забыл звук выключить, вот и приходит всякое го… — Он заглядывает в экран блокировки. Куча восклицательных знаков всплывает быстрее, чем текст перед ней. Джисон хихикает. — Чонин просит купить ещё одну шоколадку и соджу.       Минхо хихикает тоже, чем-то шуршит. Новые сообщения приходят одно за другим и вытягиваются по панели уведомлений бесконечно длинной шторкой. Джисон заходит в чат с ребятами — его откидывает в самый конец, где уже ни списка продуктов, ни адекватных обсуждений — одни ругательства и стикеры Чонина. Приходится отматывать сильно вверх, чтобы понять хоть что-нибудь. «Да ты охренел» — нет, не то. Ещё выше. «Доброй ночи» — теперь, видимо, надо обратно. А, нет, это сообщение от Чана — значит, идём дальше. «Хани, ниче не покупайте, он и так зажрался» от Сынмина. Кажется, оно.       Джисон щурит глаза, всматриваясь в неяркий экран. Трещина от самого его верха сливается с буквами, словно дерево обрастает листвой. Счётчик новых сообщений угрожающе показывает уже двузначное число.       — Смотри. — Минхо подсовывает Джисону под нос что-то идеально подходящее по размеру экрана телефона — сообщения, только-только выявленные за ненужными ветками разбитого стекла, сливаются с фоном. Джисон оторопело моргает и отклоняет голову назад. Перед глазами четкими линиями вырисовывается коробочка с зубной нитью. — Нормальная?       Джисон задумчиво рассматривает упаковку. Вынимает из пальцев Минхо своими, вертит в свободной от телефона руке. Тот неожиданно взрывается звонком и мажет пространство вокруг — Джисон испуганно вздрагивает. Потушенный экран жмётся стекольными ущельями к коже.       — А-ало. — Джисон мажет взглядом по полкам впереди, цепляется за невозмутимое лицо Минхо. Тот, сосредоточенный, легко пролезает рукой между плотными рядками ополаскивателей для рта, задумчиво щурит глаза.       — Хани, вы ещё в магазине? — Голос Чана тяжелится слышимой усталостью.       — Ага. — Джисон ещё раз смотрит на упаковку в руке. Какая-то она дурацкая. Слишком большая, что ли.       — Тогда купите ещё, пожалуйста, йогурта и зелени. — На фоне раздаётся истошный визг — Джисон с ужасом узнаёт в нём голос Хёнджина, — а сразу за ним следует громкое, очень громкое «да ты заебёшь!» Джисон сочувствующе поджимает губы. Минхо вытягивает из самых дебрей какую-то очень красивую коробочку. Деловито подтягивает её поближе к лицу, дует губы.       — Хорошо, — торопливо бормочет Джисон. — А йогурт какой?       Чан устало вздыхает. Рядом с ним что-то грохочет. Он отвечает совсем невоодушевлённое:       — Какой-нибудь.       И бросает трубку. Джисон мысленно клянётся ему, что поторопится.       Поторопиться у них получается так себе — это Джисон понимает, когда почти случайно вместо следующей лестницы сворачивает к подъездной стене и подтягивает Минхо к себе за грудки. Тяжёлый пакет с продуктами перетягивает пальцы и ладонь, колет ногу уголком наверняка той самой навороченной зубной нити, вытащенной из-за армии грозных ополаскивателей, а из окна, всегда приоткрытого, высовывается сегодня особенно холодный ветер и кусаючи прихватывает за кожу на шее. Но всё это — дурацкие мелочи, для игнорирования которых достаточно всего одного чмока от Минхо в щёку. И в другую. И в нос. И между бровей тоже можно. И в губы — не оставлять же недоцелованными.       Минхо рассыпается поцелуями по его смеющемуся лицу с таким явным довольством, что, будь Джисон в немного более вменяемом состоянии, то обязательно спросил бы, что это на него нашло. Хотя обычно, то есть всегда, он и сам такой. Минхо хихикает, пока подтягивает его поближе за талию, и торопливо ползёт пальцами под расстёгнутую ветровку. Его касания расходятся рябью мурашек по коже, такие невесомые и ощутимые одновременно. Джисон чувствует, как ему много и мало — и всё равно льнёт ближе. Он ловит губы Минхо своими, тянется, словно к только-только подтаявшему мороженому, и сам гладит ладонью мягкую щёку. Хочется побыть так ещё немного — в тишине, рядом и только вдвоём. Пусть даже в грязном подъезде среди выцветших стен.       Джисон успевает уткнуться всего одним поцелуем в угловатую скулу Минхо, когда где-то сверху грохочет квартирная дверь. Торопливые шаги разносятся пулемётной очередью по лестничной клетке. Минхо, словно нарочито медленно, отстраняется ровно тогда, когда из-за кривых перил показывается слишком резвая для своего вида бабуля — она окидывает их двоих хмурым взглядом и торопится к следующему пролёту. Джисон слушает своё беспокойное сердце и правда пытается не улыбаться.       Когда Джисон приоткрывает дверь в квартиру, то привычно морщится от криков, звенящих в прихожей. Минхо шуршит пакетом где-то сзади и заходить что-то совсем не торопится — тогда Джисон набирает побольше воздуха в грудь и решительно шагает вовнутрь первым.       Комната Хёнджина, обычно тёмная и неприступная, сегодня дразнится жёлтым светом под дверью. Джисон понимает, что за ней сидит явно не Хёнджин. Он слышит, как знакомо хлопает, кажется, крышка ноутбука, кряхтит ручка на окне, щёлкает выключатель люстры. Джисон стягивает обувь за уже и так мятые пятки, бросает ключи в корзинку на тумбе и отходит вглубь квартиры. Нескончаемый шум, пробирающийся неповоротливой гусеницей по вытянутому коридору, стихает, только когда Минхо хлопает дверью изнутри — нарочито громко. Отсюда Джисон рассматривает обмякшего за обеденным столом Чана. Яркий экран телефона в тени светится ночником и подсвечивает его указательный палец, лениво листающий ленту, кажется, инстаграма. Его силует, словно выжженный солнечным светом из незашторенного окна, кажется совсем осунувшимся.       Из комнаты Хёнджина, как и ожидалось, вываливается страшно довольный Сынмин, сразу за ним — возмущённо щебечущий Чонин. Джисон стягивает с себя куртку и отходит к вешалке, тянется через согнувшегося пополам Минхо. Окидывает их косым взглядом.       — Вы чего здесь?       Сынмин чешет щёку торцом телефона.       — Джинни обещал показать, как настраивать что-то там где-то там.       Чонин строит недовольное лицо. Так же недовольно поправляет:       — Вообще-то обещал Чани-хён, но он сегодня с ночи, так что теперь обещает Хёнджин-хён. И не «что-то там где-то там», а как работает новая программа для… — Он замирает на полуслове. Сынмин насмешливо хмыкает. — Ну, для музыки, короче.       Джисон подозревающе щурится.       — А Хёнджин об этом обещании в курсе?       Чонин многозначительно улыбается.       — Скоро будет.       Джисон не успевает даже осуждающе вздохнуть — Минхо, всё ещё сложенный вдвое, надувается и задушенно кряхтит:       — Не понял. А сейчас он где?       Чонин роняет голову на левую щёку. Его глаза сверкают ехидством.       — На свиданке.       Минхо недовольно качает головой и наконец-то выравнивается — точно тогда, когда Джисон тянется к пакету за его спиной. Его задница возникает перед лицом Джисона непреодолимой преградой. Джисон сам не замечает, как прижимается к ней ладонью. Чувствует, как осуждающий взгляд Сынмина щекочет висок. Тот спрашивает:       — А вы че приехали? Я думал, у вас тоже круглосуточные свиданки.       Тело сковывает стыд — непонятно за что и непонятно почему. Джисон отворачивается и неловко одёргивает загнувшийся уголок примятого пакета. Чувствует, как Минхо подаётся задом поближе — тычется ему в плечо, нашаривает поясницу ладонью.       — У нас и сейчас свиданка, — невозмутимо отвечает Минхо. — Просто я вам ещё поесть приготовлю.       Повисает молчание. Джисон подхватывает пакет с продуктами и с самым деловым видом из всех деловых относит его на кухню. Затылок печёт взглядами, когда в спину прилетает:       — А вы купили соджу?       Минхо насмешливо, почти довольно хмыкает.       — Мы купили йогурт и зелень.       В последнее время Джисону слишком нравится тесниться на своей до смешного маленькой кухоньке. Особенно с Минхо. Особенно наедине. Особенно так, будто это что-то обыденное: будто Минхо всегда готовил им раз в неделю роскошный ужин и взамен брал жилплощадью на одну ночь, а Джисон будто всегда так рьяно тянулся к нему, чтобы быть поближе. Чтобы горячо и до костей. Чтобы навсегда.       Чонин подплывает к столу тихой тенью ровно тогда, когда Минхо зарывается обеими руками в пакет с продуктами. Джисон, опершись задом о торец столешницы, гладит взглядом его напряжённые плечи. Острая линия скулы подсвечивается дневным солнцем из приоткрытого окна, мажет золотом по светлой коже. Господи, какой же он красивый.       Чонин дожидается, пока Джисон уберёт два разных сыра в холодильник — на второй, выбранный Джисоном, Минхо просто смиренно вздыхает и передаёт дальше, — отставит ополаскиватель для рта на край стола и кинет к нему упаковку зубной нити. Шоколадку он, Чонин, практически выдирает у Минхо из рук и уносится по коридору грохочушим по паркету вихрем. Джисон прислушивается к шуму и встречается взглядом с Минхо. Тот слабо тянет губы в улыбке, когда до них эхом долетает крик Сынмина, а затем сочувственно морщится, когда слышит хлопóк картонной дверью и неразборчивое ворчание Чана. Кажется, он уже засыпал.       Про соджу Чонин больше не вспоминает — зато чуть позже приходит, явно сражённый в очередной битве, за йогуртом для Сынмина и долго выбирает самый вкусный из двух одинаковых.       Но ужинать Сынмин с Чонином всё равно приходят: с йогуртом на щеках, запыхавшиеся и пристыжённые. За их спинами Джисон рассматривает сонного Чана со слипающимися глазами — он недовольно жуёт губы и, затерявшийся в пространстве, медленно разворачивается обратно. Его тихие шаги словно ведут отсчёт до взрыва. Скрип той самой картонной двери запускает необратимое — Чонин усаживается за стол к Джисону и невозмутимо спрашивает, где еда.       Джисон устало вздыхает и касается его плеча. Минхо тихо выругивается себе под нос; звякает посуда о раковину. Сынмин через весь стол тянется к тарелке с печеньем.       Когда Джисон в очередной раз гладит бедро Минхо самыми кончиками пальцев и только-только собирается прижаться поближе, дверной замок закашливается знакомым скрежетом. Джисон торопливо одёргивает руку к себе и выглядывает в коридор. Он чувствует, как Минхо прижимается животом к его спине и сжимает пальцами плечо.       Хёнджин лениво стягивает обувь ногами за примятые пятки и растерянно оборачивается, словно почувствовав на себе взгляды. Его румяные щёки особенно сильно выделяются на фоне ужасно чёрных волос и белой рубашки.       — Что? — Хёнджин вскидывает брови. — У меня что-то на лице?       Его глаза растерянно шарят по всем и сразу, ловят взгляд Джисона. Джисону хочется улыбнуться. В почти осязаемой тишине голос Сынмина звучит донельзя довольным:       — Разве что Феликс.       Хёнджин торопливо тянется пальцами к губам, смазывает фантомные следы. Джисон рассматривает его напряжённое лицо и прыскает, когда он, вперившись взглядом в собственные пальцы, рассматривает на них то самое ничего. Спустя долгое мгновение осознания Хёнджин вскидывается и недовольно сдирает с себя пальто.       — Ниче там нет, идиоты.       — Конечно нет, — влезает Минхо, — кто же сказал, что оно на губах?       До этого тихая кухонька взрывается смехом — Минхо торопливо шикает, в последний раз мажет по шее Джисона большим пальцем и отворачивается к плите. Джисон гóлодно вздыхает — оттуда пахнет ужасно вкусно.       Голодный Чан рисуется на кухне у самого окна спустя один поход Минхо в туалет и полторы съеденных шоколадки Чонина. Он, заспанный и притихший, аккуратно поглядывает на сковородку с бурлящим соусом и в третий раз за несколько минут виснет рассредоточенным взглядом в одной и той же точке. Джисон мягко гладит его плечо и подсовывает мелкое печенье под нос. Краем глаза улавливает Хёнджина, вошедшего на кухню лишь на половину тела. Его голос неровно продирается сквозь тихое бурчание разговоров.       — А вы это… сильно будете против, если Феликс с нами поужинает?       Дальше происходящее смазывается разом взорвашвимися разговорами и копошением. Джисон слабо улавливает нить происходящего, тупо рассматривая то Хёнджина, то Чана, то Чонина и Сынмина. Иногда отвлекается на возникающий у себя из-за спины голос Минхо. Но в итоге все вроде как соглашаются — причём даже охотно. Хёнджин уносится к себе в комнату уже с телефоном у уха. Джисон запоздало кивает в пустоту. Да, он тоже не против.              Когда Феликс и правда приходит, Джисон уже успевает нафантазировать себе поход в кофейню с Минхо и вечернюю прогулку по набережной, поэтому расстраивается — совсем немного, но не то чтобы очень приятно. Он понимает: задержаться придётся на сколько-то, определяемое только Хёнджином и, видимо, волей божьей. И даже Минхо, почему-то имеющий ещё большую власть над Хёнджином, чем сам Джисон, здесь не поможет.       Минхо радостно вьётся вокруг накрытого стола и уносится в прихожую, чудом протиснувшись между холодильником и пустым, но плотно прижатым к нему стулом, когда Хёнджин начинает возиться у входной двери. Джисон провожает Минхо взглядом и придумывает, что в этот раз возьмёт кофе с кошмарно сладкой сырной шапкой и карамельным сиропом. Минхо такое любит — а значит любит и Джисон.       Позже всем всё равно приходится выползти навстречу Феликсу. Тот заносится в квартиру сладко пахнущим вихрем из ярких веснушек и тёмных-тёмных волос. Его большие, широко распахнутые глаза сперва ловят взглядом Джисона, точно специально. Джисон чувствует, как каменеет его мозг и духотой жарит лёгкие, когда в непривычной для этой квартиры тишине бархатом стелется глубокий, всеобъемлющий голос:       — Здравствуйте. Я Ли Феликс, приятно наконец познакомиться.       Джисон ненароком прослеживает за тем, как Хёнджин впивается зубами в нижнюю губу. Да, вечер становится всё тяжелее.       Вечер становится всё тяжелее — а Джисон всё задумчивей. Он не замечает, как теряется вниманием где-то внутри себя, пока Феликс стягивает с себя огроменную сумку через плечо, и не замечает, как обнаруживает себя уже за столом перед полной тарелкой горячих спагетти. Сегодня смотреть почему-то хочется на Хёнджина. Смотреть на то, как он слушает, смотреть на то, как он елозит вилкой в тарелке и ляпает сливочным соусом по подбородку. Хочется смотреть на то, что успело измениться за этот год. И хочется понять почему.       Хёнджин и правда ведёт себя по-другому. Джисон замечает его острый взгляд, лезвием скользящий вокруг всего стола: с Чонина на Сынмина, с Сынмина на Чана, с Чана на Джисона и с Джисона — на Минхо. Он внимательно следит за разговором, за тем, что происходит вокруг Феликса, но никак не за ним самим. Джисон понимает, что Хёнджин просто боится, чтобы Чонин не выдал ничего своего, как это обычно бывает, а Чан вдруг не заикнулся про те самые видео с кенгуру. Хёнджин нервничает, скалится и вот-вот готовится кинуться в драку, но даёт Феликсу воздуха. Даёт ему то, что отбирал у Джисона своей чрезмерной заботой.       Спагетти оказываются невероятно вкусными, Минхо — невероятно довольным, а Феликс — невероятно приятным и разговорчивым. Настолько, что даже Чан, почти всё это время апатично прозалипавший в узор на кайме тарелки, включается в разговор и спрашивает у него что-то там про что-то техническое и, видимо, связанное с их работой. Джисон тоскливо тычется взглядом в широченную улыбку Феликса.       Внутри скребёт противной тоской по чему-то упущенному — может, по вниманию Хёнджина, такому пристальному и осторожному, а может, по их близкой дружбе. Джисон вспоминает их ругань весной того года — накануне того самого концерта, после которого ему встретился Минхо, — и горечь, оседавшую на языке после привычных «я всегда буду рядом». Наверное, думает он, хорошо, что всё так сложилось. Теперь у него есть Минхо, любящий и заботливый, осторожный и уважающий, а у Хёнджина есть он сам. И, возможно, немножко — Феликс.       Вечер оказывается спасённым, когда Минхо, по обыкновению своему расползшийся пальцами по бедру Джисона, прихватывает его чуть крепче и ловит его взгляд своим. А затем одними губами спрашивает, будет ли он кофе. Джисон, конечно, будет — поэтому кивает быстрее, чем успевает сообразить, куда приткнуть вилку у пустой тарелки. Минхо плавно выравнивается на табуретке.       — Так, Чонин-а, ты там у Хёнджина че-то спросить хотел про свои штуки, помнишь?       Феликс, Чан и Чонин замирают с открытыми ртами. Оторопело моргают. Хёнджин настороженно окидывает присутствующих взглядом.       — Когда это? — спрашивает он. Сынмин бухает стаканом о стол.       — Да это та хрень, которую Чани-хён обещал рассказать ещё месяц назад.       Чонин понимающе кивает, торопливо дожёвывая очередной помидор. Хёнджин недовольно хмурится.       — Ну раз Чани-хён обещал, то пусть он и рассказывает. Я тут при чём?       — При том, что я либо работаю, либо сплю и работаю во сне, — встревает Чан и закидывает в рот кусок курицы.       Феликс хмыкает.       — Медитируешь, что ли?       Хёнджин отпивает остывшего чая. Бурчит в кружку:       — Я об этом вообще ничего не знаю и знать не хочу.       — Но ты обещал! — ноет Чонин.       — Нихрена я не обещал, вы сами себе че-то придумали. У меня вообще сегодня свиданка, не видите, что ли?       Сынмин уводит последний помидор прямо у него из-под носа.       — И почему тогда на твоей свиданке с тобой сидят ещё пять лишних человек?       — О, это как с тем видео про кенгуру!       — Какой кенгуру?       — Господи, завали!       Поднимается галдёж. Джисон отвлекается от ругани, только когда чувствует, как Минхо тянет его за запястье. Уходят они под нарастающий крик Чонина — кажется, про кенгуру всё-таки рассказали.       Джисон берёт тот самый, больше похожий на сахарную бомбу кофе и оплачивает дополнительный жжёный сахар сверху — он помнит, как Минхо довольно хрустел им сколько-то вечеров назад. Минхо берёт простой американо и на полпути к набережной пихает его в руки Джисону. Тот без вопросов отдаёт ему взамен свой, сладкий и тоже почти нетронутый.       Минхо ковыряется острым кончиком трубочки в спустившейся на дно стакана сырной шапке и вытягивает из неё всё, что только можно вытянуть, — остальное доедает так, с острия трубочки сразу в рот. Джисон рассматривает его сосредоточенное лицо, прищуренные вниманием глаза. Провожает взглядом подтаявший сладкий сугроб на изгибе трубочки прямиком до его рта. Он впитывает в себя каждое изменение на его лице так, словно рассматривает картину в платном музее — чтобы наверняка взять от неё всё возможное, и всё равно ловит до этого незнакомые морщинки за пышными ресницами, ямку у уголка губ и родинку у самого уха. Минхо поворачивается к нему лицом — его глаза вспыхивают на вечернем солнце растаявшим золотом.       — Чего ты?       Джисон чувствует, как спирает дыхание.       — Любуюсь.       Минхо расплывается в улыбке и облизывает трубочку ещё раз, забавно втягивает щёки. Его глаза расширяются сами собой, брови неспешно перебираются выше. Он ныряет трубочкой в опустевший стакан, елозит ею по пустому дну и по-детски пританцовывает свежей тишине вокруг. Господи, как же Джисон его любит.       Тихая река гладит свежестью пока ещё зелёную листву на деревьях и пальцы, сплетённые между собой. Они жмутся друг к другу так мягко, что касания кожи иногда кажутся ласкающей прохладой ветра. Джисон прикрывает глаза — запах Минхо тут же пробирается куда-то глубоко вовнутрь. Он расслабленно расплывается на изогнутой скамье, тепло Минхо мягко окутывает с левого боку. Джисон слабо ёрзает затылком у него на плече, роняет голову виском на колючую рубашку — та щекотливо холодит кожу. Лицо Минхо возникает перед ним привычной, но такой же прекрасной картиной. Взгляд снова ловит непозволительно быстро.       Минхо ёрзает на месте, мягко ведёт ладонью ему по спине. Сквозь ткань ветровки она щекочет мурашками, словно тонкой кисточкой. Грудь давит чувствами. Их так много, что даже Джисон бы смог в них захлебнуться — они волнами накатывают одно на другое, топят переживания и словно рвутся наружу. Ему почему-то хочется шептать.       — Хён?       Минхо лениво мычит в ответ. Так привычно и по-домашнему. Так, как только недавно отзывался из-под скомканного одеяла с утра. Он валит стопу на внешнюю сторону кроссовка. Джисон чувствует, как сердце заходится запоздалым трепетом.       — Ты знаешь, что я люблю тебя?       Минхо поворачивается к нему лицом и выпячивает нижнюю губу, задумавшись. Слишком спокойно. Слишком не так, как происходит у Джисона. Минхо спрашивает — тоже почему-то шёпотом:       — А ты?       Нервный смешок выходит как-то сам собой. Джисон уводит взгляд на его подбородок. Дурацкий вопрос.       — Что — я? Что я люблю тебя? — Тело вдруг не чувствуется совсем — то ли от нервов, то ли чёрт знает от чего ещё. Сердце прихватывает напряжённым ожиданием. — Конечно знаю, я это вообще-то сам обнаружил.       Минхо вздыхает — так, словно вовсе не рад. Джисон на пробу стреляет взглядом обратно: мажет по лбу, скатывается к носу. Зачем-то снова возвращается выше — Минхо смотрит так внимательно, словно говорит глазами. Его пальцы мягко прихватывают напряжённое плечо, ощутимо продавливают податливую кожу. Он слабо качает головой — Джисон чувствует, как внутренности стискивает тревога.       Минхо поджимает губы всего на секунду; их уголки плавно подтягиваются выше.       — Нет, чаги, — совсем негромко говорит он. — Что я люблю тебя.       Джисон выдыхает. Облегчение несётся по телу жгучей лихорадкой, выбивает весь воздух из лёгких и дарит первый глубокий вдох. Джисон жмурит глаза и лезет ещё ближе, слепо тычется губами куда-то в щёку Минхо. Чувствует, как он касается его лица и тянет к себе. Губы встречают его мягким чмоком, выдох атласной лентой скользит по нагревшейся коже.       Джисон неловко, почти торопливо загребает Минхо руками со всех сторон, подтягивается так, что утыкается носом точно в примятый воротник его рубашки. Минхо обнимает его в ответ, аккуратно прикладывается своим виском к его. Джисон чувствует, как колотит изнутри их обоих, как волнение расплывается волнами под кожей. Как колотятся оба взбудораженных сердца. И Минхо совсем рядом, такой тёплый и близкий, такой родной, давит на его запас невыплаканных слёз, спрятанный так глубоко внутри, куда даже он иногда не может забраться сам. Он тихо сопит ему на ухо, совсем лениво водит пальцами по его тонкой ветровке, тоже что-то проживает внутри и немножко — снаружи.       Вся эта картина — обыденная, привычная и потому родная. Весь Минхо Джисону теперь — привычный и родной. Любимый и близкий.       Джисон тянет носом у его вдруг горячей шеи. От Минхо пахнет свежестью и стиральным порошком. От Минхо пахнет домом.