о чувствах

      — Будешь?       Минхо устало пялится на «Любовь моя, я пытался их остановить» Чанбина и сколько-то пересланных сообщений сразу после. Буквы пляшут нестройный хоровод перед глазами, некоторые вываливаются в «узор», «завитки» и «абзацы», от которых его тут же начинает мутить. Джисон под боком нетерпеливо ёрзает. Ойкает.       Минхо отрывается от экрана и потерянно прослеживает за ним, нырнувшим под переднее кресло, взглядом.       — Чего ты, чаги?       Джисон тянется дальше. Минхо касается его спины самыми кончиками пальцев и удивлённо кривит губы, когда тот подпрыгивает на месте и влетает макушкой в твёрдую спинку.       — Да я… — кряхтит он. С облегчённым вздохом вылезает наружу и расплывается в кресле. — Я жвачку куда-то уронил, но она, походу, куда-то дальше уехала.       — Точно не дальше, чем ты, — ехидничает Сынмин с переднего кресла и гаденько хихикает. Джисон возмущённо вытягивает лицо. Заспанный глаз Чана мелькает в щели между креслами.       — Он, кстати, почти прав. Жвачка поедет с тобой до Пусана, а потом останется в поезде до конечной.       Хёнджин ёрзает на своём кресле; его красная катастрофа вместо волос быстро перескакивает к креслу Сынмина.       — Хён, ты душный.       Поднимается галдёж. Замученный Чан устало обрушивается на подлокотник; Минхо слышит его тяжёлый вздох даже с другого ряда.       Телефон раскатистым громом вибрирует у Минхо в ладони. Тот косится на него, как на орудие пыток, и всё-таки заходит в злосчастную переписку. Вопросы по дурацкому оформлению всковыривают ещё не зажившие раны и тормошат только-только устаканившиеся мысли об эпилоге. Минхо спрашивает, нормально ли то, что ему предлагают, у Чанбина и соглашается на все правки по оформлению. Лёгкое дыхание Джисона у себя на щеке он обнаруживает, только когда убирает телефон поглубже в сумку.       — Чего там?       Тёплый нос мягко очерчивает скулу. Минхо шарит рукой по своим коленям и цепляет всегда горячие пальцы.       — Да по оформлению уже заколебали спрашивать.       Джисон возмущённо надувается — словно воздушный шарик.       — У тебя же отпуск!       Минхо устало вздыхает.       — А у них — горящие жопы.       Джисон крепче сжимает его ладонь в своей. Жмётся плечом к плечу.       — Похуй на их рабочие жопы: лично твоя сейчас сидит в поезде в Пусан. — И с очень умным видом добавляет: — И вообще-то имеет свою, совсем не горящую жопу в пешей доступности.       Минхо прыскает и ложится виском ему на плечо.       — В пешей?       Джисон очаровательно дует губы.       — Ну я образно, хён!       Как только поезд трогается с места, Джисон укладывается на Минхо, и это выходит так привычно, что у Минхо сладко щемит в груди. Проводные наушники натягиваются, когда спящий Джисон цепляет их тяжёлыми пальцами, — а после выдираются насовсем.       Минхо гладит его мягкие волосы, скользящие тонким шёлком по коже, и придерживает голову у себя на плече, переходит на его открытое предплечье и долго рассматривает покатый нос и длинные ресницы. Джисон жмётся ближе, роняет ладонь ему на грудь, и он ловит себя на мысли о том, что позволит ему всё, что угодно: пусть хоть на голову полезет — Минхо придержит и усадит устойчивее. Джисон заполняет его жизнь, ненавязчиво, осторожно просачиваясь сквозь почти осязаемую пустоту. Постепенно проникает везде по чуть-чуть: бросает свою одежду в вообще-то не своём шкафу, забывает забрать зубную щётку домой, встречает после работы и притаскивает ту самую еду, когда «хочется чего-то такого… вот такого, понял, да?» Минхо встречает его с распростёртыми объятиями и выделяет отдельную полочку под кучу одинаково растянутых футболок, покупает новую щётку, потому что «прошлая растопырилась вся, её давно уже выкинуть надо было, а ты сюда припёр», таскает из офиса Чанбина самые вкусные, потому что любимые Джисона, конфеты и помогает выбрать «что-то такое», что они не понимают вместе.       Джисон просыпается за час до прибытия поезда, заспанный и голодный, и тихонько просит Минхо включить документалку, которую качал вчера дома три с половиной часа. Длится она сорок две минуты и один съеденный сэндвич. Оставшееся время пути он снова дремлет у Минхо на плече — Минхо тоже засыпает, но на жалкие десять минут.       Набережная встречает Минхо ласковым ветерком с Японского моря. Он перебирает примятые в поезде волосы, гладит щёки и приносит за собой запах соли — тот оседает сладостью на языке. Минхо замирает ещё у пешеходного перехода — вдыхает и забывает выдохнуть. Через дорогу его тянет подхвативший под локоть Джисон.       Ребята уносятся далеко вперёд и пихаются локтями. Звонкий хохот эхом проносится по мнимому коридору береговой линии. Минхо чувствует, как настойчиво тянет к воде, — и поддаётся. Зачарованный, не замечает, как приникает к перилам вдоль границ тихого пляжа, не замечает, как жадно впитывает глазами лениво перекатывающиеся друг на друга волны, и не замечает, как затихает внутри, когда он вслушивается в их тихие шепотки.       Минхо любит природу, наверное, ещё сильнее, чем она любит его — а она любит точно: ласково, осторожно и безусловно. «Приходи, дорогой, когда тебе угодно — тебя примут всегда». На всех языках мира и во всех существующих образах. Минхо и правда приходит: когда угодно, где угодно и как угодно. Мысленно и физически, когда хочется отвлечься, когда хочется отдохнуть, когда просто хочется. Поэтому, наверное, море так явно — только для него одного — плывёт довольством и кроет незримой волной смирения. Умиротворения. Поэтому, наверное, Джисон пропадает тихой тенью, растворяется в шуме воды и поющей тишины. Поэтому, наверное, Джисон понимает.       Мысли о недописанном эпилоге возникают у Минхо сами собой, будто их тоже знающе принесло морем. Ему вдруг становится ясно, почему эта книга вышла такой: несуразной, кривой и где-то безобразной. Почти вымученной и содержащей в себе всё то, что Минхо хотелось бы забыть. Если бы это всё выпало на другой период его жизни. Если бы ему давалось всё так же легко, как начало только в самом конце. Если бы Джисон появился раньше. Если бы Минхо нашёл в себе это самое живое, чувствующее скорее, ещё в юности. Если бы, если бы, если бы — было бы лучше. Но вот он Минхо, безо всяких «если бы», — почти закончивший целую книгу. Но вот они чувства, безо всяких «если бы», — мелькающие тонким туманом между ещё сухих и вроде как бесчувственных строк. Но вот он Джисон, безо всяких «если бы», — появившийся ровно тогда, когда нужно было. Ровно тогда, когда Минхо и правда стоило вдохнуть жизнь — и ею же поперхнуться.       Минхо обнаруживает в себе странную тоску по чему-то незримому, почти неощутимому. Он вдруг обнаруживает в себе ужасно приятный трепет при одной-единственной мысли о Джеке: тот вдруг кажется таким родным, что его тянет подумать о нём ещё немного — совсем чуть-чуть. Руки сами тянутся к телефону с пустыми заметками.       Минхо уже давно знал, что эпилог — обязательная составляющая этой книги. Знал — и ничего не мог для него придумать. Смысл говорить о чём-то ещё, если во всей книге всё уже сказано? Ощущение странной недосказанности непонятно чего непонятно кому давило и давит до сих пор — тогда, когда Минхо приходится разбираться с тем, чтобы это «непонятно что» для «непонятно кого» всё-таки обнаружилось. Чтобы Джеку нашлось, что ещё рассказать о непривычном покое и непривычной расслабленности больше, чем никогда.       Природа шепчет слишком многое всего для двух ушей и ужасно рассредоточенного внимания Минхо — но он всё равно ловит то, что не поймал бы в Сеуле, в своей пустой квартире и в своей пустой голове. И Джек у него внутри, сидящий там, оказывается, гораздо дольше, чем десять глав и год непрерывной работы, вдруг оживает — и обнаруживает вокруг себя море нерассказанных историй и мелочей. Про пруд, про новый дом и старый камин. Про Каролину.       Минхо теряется в собственном тексте и в ощущении полного погружения. Мелочи, красиво дополняющие атмосферу происходящего вокруг Джека, рассыпаются среди мыслей о чём-то неважном разноцветными бусинами — решающая деталь, придумавшаяся совершенно случайно, собирает каждую, словно нитка, и вплетает в и так ветвистую кучу событий. Минхо торопливо набрасывает план прямо посреди заметки с целым текстом и подписывает самыми важными мелочами — «порядок», «дети», «чистая вода». Образная нитка точно затягивается вокруг последней ветки событий — «выбеленная луна».       Тихий щебет птиц вторит торопливым шагам. Телефон приятно проваливается в пустоту глубокого кармана. Минхо ловит слезу указательным пальцем.       — Ты как? — издалека спрашивает Джисон. На его лице поплывшим взглядом Минхо разбирает обеспокоенность. Кивает.       — Нормально.       Вторая слеза, непойманная, задерживается на изгибе челюсти и укатывается за воротник ветровки. Джисон стопорится посреди дорожки. Молчит. Минхо молчит в ответ.       — Ты… Тебя оставить, да?       Он мотает головой. Джисон срывается с места и осторожно ловит его предплечья ладонями. Дыхание моря щекочуще окутывает их тихой сладостью. Минхо хватается взглядом за его покатые черты лица, обводит янтарные радужки и ласково сжимает пальцы на сморщенной в локтях куртке.       — Помолчи со мной, ладно?       Джисон быстро-быстро кивает и мягко подаётся вперёд. В его глазах, вдруг спрятанных за пышными ресницами, Минхо мерещатся слёзы.       Пропитанный солью воздух аккуратно забирается в лёгкие. Двери магазина с тихим ворчанием съезжаются вместе. Набитый доверху пакет радостно шуршит и перебирает складками у самых ручек.       — Ну и зачем нам столько… — Минхо озадаченно обводит его ладонью, — всего?       Джисон устало вздыхает.       — Я же уже говорил: Чонину грустно.       Минхо устало моргает в ответ.       — Хён, пожалуйста, не заставляй меня повторять всё это ещё раз. — Он молчит. Джисон сокрушённо роняет голову вбок. — У него завтра встреча с матерью, которой он обещал приезжать домой каждые выходные.       Он ожидающе косится на Минхо. Минхо задумчиво рассматривает прижатую к полупрозрачной стенке пакета пачку мармелада.       — И он, конечно, никуда не приезжал, — смиренно продолжает Джисон. Минхо понимающе кивает. — Так что ждёт скандала. А скандал — это всегда плохо.       Он хмыкает на его философски вытянутый палец. Светофор у дороги вдруг замолкает. Джисон перебирается с ноги на ногу, чешет шею.       — Ну и я там чуть-чуть добавил — но это мелочи.       Минхо хмурится, задумавшись. Сладкий запах цветов вдруг врезается в нос, перемешивается с выхлопным газом только-только проехавшей мимо машины.       — Это ты про сегодняшнюю ругань из-за номеров?       Джисон участливо вскидывается.       — Ничего это была не ругань! Просто… Небольшое недопонимание. — Он неловко отступается. Поморщившись, сжимает натянутую ручку пакета в ладони. Добавляет недовольное: — По крайней мере лично я ему ничего не обещал.       Минхо касается ребра его ладони и вытягивает пакет из напряжённых пальцев — перебираясь своими и по очереди выталкивая его.       — Но ты мог бы и пожить с ним, если видел, как он волнуется. Если, конечно, хотел бы.       Джисон, нахмуренный, поднимает голову и смотрит прямо на него. Тоже как-то слишком уж хмуро.       — А ты?       Минхо жмёт плечами.       — А я бы прекрасно ужился с Чаном.       Брови Джисона вдруг грозятся сойтись ещё ближе — он возмущённо отстраняется и расправляет плечи.       — Ну уж нет, хён-а. Я вообще-то тебя люблю, а не Чонина, — бурчит он, явно готовый ругаться снова. Его пальцы невесомо скользят по тыльной стороне ладони Минхо, неловко оглаживают каждую костяшку по отдельности и отстраняются через каждые несколько шагов. Минхо специально тянется поближе. — А Чани-хён слишком много берёт на себя одного.       Минхо тихо хихикает и перекладывает пакет в другую руку. Мягкие пальцы осторожно протискиваются между его, расчерченными растянутым полиэтиленом.

~

      Мармелад оказывается кошмарно приторным — Минхо передёргивает от разом взорвавшейся на языке ягодной сладости и количества сахара на один грамм этой отравы. Зато Джисон, поворчав на его дедовские предпочтения, с удовольствием уминает несколько пачек за раз и с лицом, поплывшим довольством, запивает это отвратительно сладким вишнёвым соком из двухлитровой бутылки.       — Это же для Чонина было, нет?       Джисон моргает, задумавшись. Лениво переворачивается на спину и вздыхает в тон скрипучей кровати.       — Он написал, что всё прошло нормально.       Раскрытый чемодан вжикает молнией. Минхо, охнув, присаживается на корточки и ныряет руками в плотные ряды рулетиков с одеждой. Постель позади мягко шуршит.       — То есть моральная поддержка ему больше не требуется?       — Не. — Минхо оборачивается: из-за плеча показывается довольное лицо Джисона. Тот предостерегающе добавляет: — И моя тоже. Ребята и сами хорошо справляются.       Минхо понимающе кивает. Домашняя рубашка в своей уменьшенной версии показывается из-за пакета с зубными щётками и мылом, обёрнутого в очередной цветастый свитшот.       — Думаешь, они не возражают, что ты так много времени проводишь со мной?       — Думаю, они уже давно привыкли. — Джисон колбаской перекатывается на середину кровати. В жёлтом свете ночника его глаза блестят большими бусинами. — О, подай ноут, пожалуйста.       Минхо оборачивается, закусив губу, и тянется к раскрытому рюкзаку. Ворчит:       — Вы всё-таки для концерта приехали, а не просто балду пинать.       Джисон прыскает.       — Ты хотел сказать «а не отдыхать каждый со своим несуществующим парнем»?       На уничижительный взгляд Минхо из-за плеча он весело щурится. Одной рукой тянется за ноутбуком, другой — за мягким щипком к его бедру. Минхо притворно кривится.       — Твой вообще-то очень даже существующий.       Когда Джисон неопределённо качает головой, он показательно закатывает глаза и отворачивается. Пижамные штаны оказываются зарытыми между концертной безрукавкой Джисона и плотным, почти слипшимся рядком свёрнутых трусов.              Минхо неожиданно вываливается из душной пропаренной ванной в кусачий холод и замирает на вдохе, отмирает на выдохе спустя долгие секунды осознания. Съёжившись, торопится к открытому окну. Негромкое бормотание на фоне глушится сосредоточившимся на катастрофе вниманием. Джисон, зарывшийся в одеяло почти до самой макушки, извиняясь сводит брови и раскрывает вторую половину кровати. На его коленях возникает ноутбук с почти полностью потухшими очертаниями тропического леса на экране. Минхо успевает разглядеть в них кадры из превью недавно вышедшей документалки.       — Давай скорее, — переживательно зовёт Джисон и поджимает губы.       Минхо заваливается на кровать с таким ужасом, будто холодный воздух вот-вот вцепится ему в ноги. Слишком мягкий матрас прогибается пушистыми волнами, сбивает равновесие и окатывает новой порцией кусачего мороза. Джисон поднимает одеяло выше, так, чтобы Минхо разом влез под него целиком. Мерное бормотание на фоне останавливается — ноутбук отражает жёлтый свет ночника закрытой крышкой. Джисон суетливо сдвигается вбок.       Минхо ныряет под одеяло и ёжится в последний раз. Горячие руки и ноги тут же оплетают его со всех сторон, подтягивают на уже нагретое место и укрывают одеялом плотнее. Он жмётся к щеке Джисона своей и заползает ладонью на мягкий живот.       — Прости, — шелестит ветерком ему в макушку. Минхо, вскинув взгляд, вопросительно мычит. Джисон оглаживает его беспокойным взглядом. — Да я на минутку проветрить хотел, а оно как приморозило, что я даже вылезти отсюда не смог. Даже мужик в документалке охренел и заткнулся — пришлось интернет перезагружать.       Минхо тихо прыскает. Соскальзывает пальцами на мягкий изгиб его талии, подтягивается к его лицу своим.       — Ничего, чаги. Просто будь ближе, ладно? — ложится на его влажные губы почти что шёпотом. Минхо сталкивает их сначала взглядами, затем — носами. Джисон осторожно прижимается ближе, прихватывает его губы своими. Приторная сладость скатывается по языку Минхо и заполняет внутри. Он отстраняется и подозревающе щурится.       — Опять эту гадость ел?       Джисон довольно облизывается, тянет губы в улыбке.       — Ага. — Он шарит рукой с обратной стороны своей подушки. Шелестящая разными цветами и ужасным составом на задней стороне упаковка злосчастного мармелада возникает над его головой почти грозовой тучей. — Будешь?       Минхо качает головой и подтягивает одеяло повыше. Ноутбук на коленях Джисона вспыхивает неярким стоп кадром с теперь уже цветными корягами среди джунглей. Тот ёрзает совсем рядом и укладывается виском ему на плечо.       — Это та, про червей которая? — тихо спрашивает Минхо. Джисон качает головой.       — Не, её мы в поезде досмотрели. Ну, — он дует губы, — доспали, в смысле. Эта про бабочек. Ниче?       — Ниче, — выдыхает Минхо и укладывается виском ему на макушку.       Когда они уже укладываются спать, Минхо ныряет ладонью под свою подушку и слабо морщится: что-то колющее прокатывается по коже противным песком. Он настороженно приподнимается, огладив простыню у головы.       — Чё там? — бурчит сонный Джисон. Одеяло приподнимается ровно посередине — тонкая струйка прохлады щекочет бока.       Минхо подносит руку к лицу: на коже стекольными крошками светится сахар. Он качает головой и со вздохом укладывается обратно. Глаза Джисона случайно находятся в синей темноте сами собой.       — Мармелад твой. Спи давай.       — Окей, — расплывшись в неприлично довольной улыбке, бормочет тот.       Засыпают они в окружении взбитого одеяла, горячего тепла и почти звёздного сахара под подушкой.       Концерт группы занимает практически весь следующий день для Минхо и где-то полтора, если не два — для Джисона. Он носится как угорелый по обманчиво тихому отелю, с этажа на этаж, из магазина на крышу — с крыши на ресепшн, с ресепшн на улицу и в концертный зал. И переживать, потрясываясь в мандраже и бурля от нетерпения, начинает где-то в третьем часу той же сахарной ночи — ещё вообще-то спящий Минхо, если честно, не подумал тогда посмотреть на часы.       — Хён-а, — тихо шепчет Джисон. Его неровный вздох в ухо Минхо пробирает до костей в звонкой тишине. Минхо слабо морщится и утыкается носом в подушку. Джисон всеми пальцами проскальзывает сначала по его предплечью, затем заползает на плечо. Случайно царапает ногтем шею. — Хён-а, ты спишь?       Мягким жаром припекает по всей руке. Минхо даже не открывает глаз и очень надеется, что это всё ему снится.       — Хё-о-о-он, — ноет Джисон уже громче; его голос похрипывает в сбивчивом почти шёпоте, — ну я же знаю, что тебя любым вздохом разбудить можно. Спишь?       Иногда Минхо кажется, что без живости в его жизни всё было как-то слишком спокойно. И ночи, кажется, были длиннее…        Джисон привычно ёрзает у него за спиной. Устраиваясь, подтягивает одеяло повыше, подминает под себя — плотно облегающая бок Минхо середина отпускает разгорячённую кожу щекотливым холодком. Пышная подушка прогибается под его весом, Минхо чувствует, как он прилипает к нему всем телом. Бормочет в затылок:       — Концерт уже завтра. Прикинь?       Минхо тяжело вздыхает. Давит еле слышное:       — Ага.       Джисон пробирается острыми пальцами к его животу сквозь бесконечные слои тяжеленного одеяла. Мягко оглаживает укрытую рубашкой кожу, перебирает складочки ткани пальцами. Прикосновения, далёкие и близкие одновременно, щекочут. Минхо приходится открыть глаза. Джисон молча, но нервно сопит.       — Волнуешься?       Когда Минхо оборачивается, беспокойные глаза Джисона вспыхивают облегчением. Тот быстро кивает.       — А чего так? — Минхо, смирившийся с сегодняшним трёхчасовым сном, переворачивается на спину и роняет голову щекой на склон примятой подушки. Джисон торопливо подтягивается своим лицом к его. Под одеялом чьи-то пальцы нащупывают другие, нагретые теплом постели и любовью на другой половине кровати.       Джисон измученно сводит брови так хорошо знакомым Минхо домиком.       — Не знаю… Там будет новая песня, новые люди, новый город. Непривычно много всего.       Минхо понимающе елозит головой по подушке.       — А что может помочь тебе успокоиться? Хочешь, я накуплю тебе мармелада, чтобы ты жевал его в перерывах, или, может, ещё какой-то е…       — Ты.       Минхо озадаченно моргает. Хмурится.       — Что — я?       Переплетение пальцев стягивается в новый слой пододеяльника — кожа жмётся к другой донельзя близко.       — Мне… спокойнее, когда ты рядом.       Минхо, словно осаженный таким вроде привычным признанием, вздыхает особенно глубоко и сосредотачивается всем своим вниманием в мире, ограниченном пышным одеялом и скомканной простынёй в ногах. Джисон смотрит ему в глаза с такой готовой открытостью, словно вот-вот скажет что-то вроде «я твой, лепи из меня что захочешь» и кинется плакать, как в той дораме, которую совсем недавно пересказывал Чанбин. Но они не в дораме, а созависимость не благоухает весенними цветами вишни — для Минхо она воняет «золотой» клеткой, поржавевшей в темноте удушающей глубины.       Джисон вздыхает почему-то робко. Минхо, спохватившись, бормочет:       — Хорошо, конечно. Да. Хочешь, я буду завтра у самой сцены? Так будет проще?       Джисон торопливо кивает.       — Ага. — И первым тянется к нему, чтобы зарыться носом в изгиб плеча. Минхо мягко оплетает его руками, пальцы сами торопятся ласково пересчитывать надутые рёбра.       Для Минхо концерт проходит как что-то громко-смазанно-торопливо-невыносимо-долго-насыщенное. Он расталкивает удивительно медленных для корейцев людей, пихает кого-то локтем в плечо и топчется по костлявым ногам, но выбивается к самой сцене, словно рыба на берег, за полчаса до начала. Минхо оглядывается. Теперь толпа, оставшаяся позади вечно нестройным полотном из стоячих ворсинок, кажется действительно огромной. Действительно охренеть какой огромной — особенно для всё ещё нервного Джисона. Она бурлит предвкушением, дрожит нестройным хохотом и переговорами — они мешаются с фоновой музыкой и даже писком колонок. Из-за кулис выглядывает Чан, виновато нахмуренный, и прячет взгляд где-то между кнопок, видимо, уже подключенного микрофона. Гул замирает в ожидании, когда кто–то совсем рядом с Минхо давится восхищённым вздохом.       Когда ребята выходят на сцену, Минхо чувствует, как сам невольно трясётся в волнении. Джисон выходит последним, пристраивается у микрофона и поправляет и так отрегулированную стойку. Его беспокойные глаза мечутся из стороны в сторону, тычутся по углам зрительского зала — и Минхо не задумываясь вскидывает руку. Он правда старается не улыбаться слишком сильно — потому что знает, что Джисон обязательно подхватит и будет лыбиться в два раза дольше него, — и просто кивает. Кивает — «привет, я здесь». Кивает — «я рядом, дыши». Кивает — «чаги, ты умница». Джисон расплывается в смущённой улыбке и почему-то трёт глаза пальцами.       Музыка, которую Минхо слышит теперь поразительно часто для человека, только-только открывшего для себя функцию скачивания в спотифай, грохочет в такт с его беспокойным сердцем и вспыхивающими звёздами в глазах Джисона. Он чувствует каждый скачок его голоса и каждый бридж так, словно сам стоит там, на сцене. Словно кожей чувствует его дрожь в руках, словно сам прижимается близко-близко — и начинает дрожать тоже, как будто в ответ.       Когда концерт заканчивается, Джисон уходит со сцены последним и донельзя довольным. Минхо ловит его за кулисами — и молча разглядывает его светящееся лицо.       — Ну как?       Джисон хватает воздух ртом, молчит. А затем шагает ближе и выдаёт ему в самые губы:       — Ахуенно.       Поцелуй выходит, как сахарная жвачка — тянущийся сладостью, что распадается на крупицы клубничного сахара.

~

      Спустя несколько дней после окончания отпуска, а значит и возвращения в Сеул, Минхо сам не замечает, как всё становится почти таким же, каким и было неделю назад. Джисон приезжает к нему всё с той же завидной частотностью, ночует в той же кровати и помогает по дому с теми же мелочами даже после завершения книги. Они валяются перед телевизором на пару часов больше обычного, игнорируют всё внимание из внешнего мира и успевают посмотреть несколько документалок за один присест вместо половины всего одной. Голова после этого ватная, а из желаний в ней остаётся только заснуть. Про просыпаться пункт почему-то вспоминается смутно.       Образ жизни, поначалу устраивавший Минхо на все двести процентов, начинает давить — плавно, тихой тенью прокрадываясь тяжестью на сердце. Любой шорох шепотками напоминает о мёртвой тишине, преследовавшей его на протяжении всей его жизни: в школе — тихая комната, в универе — тихая библиотека, на работе — тихий кабинет. Минхо удивлённо ловит себя на мысли, что было бы хорошо отключиться — прямо здесь, прямо сейчас и надолго. Так, чтобы в голове была пустота и ничего больше. Так, чтобы почувствовать ту тишину всем телом.       Ужасного вида жуки с экрана телевизора смазываются перед глазами до странно цветастых пятен. Голос диктора вдруг мешается с шумом в ушах.       — Хён-а, а у тебя ещё осталась та книга?       Минхо растерянно вздрагивает. Пульт, лежащий совсем рядом, скатывается по диванной подушке ему под коленку.       — Какая?       Джисон привычно жуёт губы изнутри. Тычется затылком в спинку дивана.       — Ну та, про какого-то Грея…       Минхо прыскает. Диктор на фоне затихает, экран моргает огромным тёмным пятном. Боковым зрением Минхо различает в нём кошмарного жука с жёлтыми крыльями.       — Ты что-то путаешь. У меня нет «Пятидесяти оттенков серого». — Джисон оскорблённо морщится и пихает его кулаком в плечо. Минхо смотрит в его блестящие глаза и задумывается о том, что отключиться можно будет и чуточку попозже. Не замечает, как приземляется ладонью на его голую коленку. Горячая. — Только если в твоих фантазиях.       — Хё-о-он!       Минхо гаденько, но устало хихикает. Джисон очаровательно дует губы и неловко вытягивает отсиженную ногу из-под себя, упирается руками куда придётся — одна легко находит бедро Минхо. Он суматошно возится в запутанном вокруг одеяле, случайно высовывает из его складок всё ту же ногу, едва не врезается стопой в стеклянный журнальный столик. Зачем-то поднимается на колени, тянется к одеялу на второй пятке.       — Ты куда?       Джисон оборачивается презрительным прищуром.       — Пойду искать своего Грея сам.       Минхо насупленно вздыхает.       — Вообще-то у тебя уже есть один. — Джисон только-только ступает второй ногой на пол, когда Минхо уже сползает с дивана. — Сиди давай, я принесу.       Джисон провожает его молчаливым взглядом. Минхо ковыляет по прохладному полу, разминая затёкшие плечи, и чувствует, как перед глазами плывёт. Пора заканчивать — а то скоро вместо мозгов у них останется кипящая каша. Минхо доходит до коридора — диктор, как будто невзначай вспомнивший какой-то очередной факт про жуков, затихает на полуслове. Он заглядывает из коридора в гостиную: Джисон, укрытый темнотой, ковыряет скотч с обратной стороны пульта от телевизора; телевизор молчит.       — Хани, — зовёт Минхо. Джисон послушно вскидывает голову. — Ты смотри пока, я быстро.       Стеллажи, забитые пылью и немного — книгами, встречают Минхо свежим воздухом. Свежим, потому что в тишине. Свежим, потому что рабочий стол вдруг выделяется пустыми углами и погасшим монитором. В его пустоте Минхо мерещится что-то действительно жуткое — такое, будто совсем чужое. Будто не он провёл здесь полтора года в грёзах о всегда далёком конце книги, о конце мучений от скудности чувств. От пустоты.       Ничего не пропало — ровно как ничего и не появлялось, но внутри тянет непонятной тоской и непринятием отсутствия новых букв в документах. Файл с эпилогом книги уже вечность пылится в электронном письме.       Работа закончилась — а привычка прятаться от мира осталась. Минхо машинально прикрывает за собой дверь: тихий щелчок стелится по комнате свежим ветерком, наконец-то глубоким вдохом. Пальцы сами находят гладкую поверхность стола — без вечно раскрытых на середине книг, кучи карандашей и проводов, без признаков жизни; они соскальзывают на подоконник, укрытый пледом — Джисон оставил его здесь месяц назад, когда жаловался на жару в ещё отапливаемой квартире. За большим окном, за которым Минхо привык вылавливать обрывки фраз для текстов и странных, потому что не о работе, мыслей, тоже поразительно тихо. Так, как должно быть. Так, как он привык. Парк, выглядывающий из-за соседнего дома, словно особенно колко подковыривает что-то внутри. Минхо присаживается на диван, неотрывно разглядывая тёмное небо над потухшими домами. Месяц сегодня округлый, словно подмигивающий. Притягательный. Минхо засматривается на него так сильно, что не замечает, когда тот скрывается за пышным облаком рассыпанной ваты.       Корешки книг на ощупь сегодня кажутся Минхо шёлковыми и бархатными одновременно. Они ластятся к его пальцам так, будто и правда могут, будто и правда скучали. Минхо нащупывает забытую Джисоном закладку в «Дракуле», потерянный купон на дополнительный кофе ровно посередине «Отеля» и малюсенький карандаш, который вроде как остался у Чанбина сколько-то лет назад, прямо у корешка «Триумфальной арки». Стеллаж словно тянется обнять, всовывает всё, что давно забыто, в руки, как Чанбин — шоколад, и точно вот-вот погладит по плечам. «Портрет Дориана Грея» находится среди бесконечных книг поразительно быстро. Так быстро, что Минхо сам хочет задержаться здесь ещё на чуть-чуть. Просто послушать молчаливую тишину и помолчать в ответ. Просто передохнуть, просто побыть в своём когда-то единственном мире.       Минхо присаживается на голый пол прямо посреди комнаты, укладывает Уайльда рядом. Снизу кабинет кажется гораздо больше, просторнее. Теперь окно возвышается над Минхо недосягаемыми вратами к просторам тишины, отсвечивает жёлтым светом ночника в отражении, словно нимбом. Минхо на глаза попадаются какие-то бумаги, задвинутые вглубь полки под столом. Он, склонившись ближе, вытягивает целую стопку и усаживается обратно. «Портрет Дориана Грея» неприятно тычется уголком корешка ему в бедро. Среди бесконечной чёрно-белой змейки из букв он различает пример оформления страниц книги — почему-то распечатанный. Ругань Чанбина, всовывавшего эти бумажки ему в сумку, вспоминается сама собой. Красивые завитки растягиваются в пустых абзацах, как зелень в густом лесу. Минхо зачем-то обводит их пальцами. Те чешутся изнутри, когда случайно касаются букв, — скучают по тексту. Минхо, наверное, скучает тоже.       Внутри кипит едкой тоской и колет внутренности растерянностью. Минхо больно — он косится на свои дрожащие руки, раскачивает таким же дрожащим дыханием поднявшиеся к горлу слёзы и чувствует, как его колотит изнутри. Он не в порядке. Он просто не может быть в порядке, пока носит в голове такой бардак и копается в нём, словно в мусоре, с каждым разом измазываясь в отравляющих мыслях всё сильнее. Это похоже на очередную неправильность, всплывшую из давно забытых завалов тревог. Она словно сжирает его изнутри — по чуть-чуть, метаясь от одного к другому, тонкими шипами въедаясь в мягкую изнанку, с каждым разом загоняя всё глубже.       Минхо вздрагивает, когда позади слышится глухой стук. Дверь приоткрывается с тем же тихим щелчком; глазами он находит размытое лицо Джисона. Его голос бархатом гладит напряжённую спину.       — Ты в порядке?       Минхо давится комом в горле и поджимает губы. Джисон, кажется, понимает без слов.       Он проскальзывает в комнату незаметно, так, что все его движения сливаются с гулом в ушах Минхо. Минхо чувствует, как внутри становится слишком много всего одновременно: задавленные чувства мешаются с тревогами и злостью, рокочут, будто пробираясь на выход. Они глушат окружающий мир, стелят пелену перед глазами. Горячие ладони Джисона переключают рассеянное внимание на себя, мягко гладят колено. Минхо не думая подаётся ближе и заползает на Джисона всем телом. Тот с готовностью укладывается спиной на пол и оплетает его руками. Минхо пробирает крупной дрожью, когда его пальцы ласково гладят затылок. Его, Джисона, сердце грохочет так сильно, словно вот-вот пробьёт рёбра, — его гул Минхо чувствует своим. Джисон замирает и осторожно спрашивает тихим шепотком в макушку:       — Расскажешь?       Минхо слабо кивает. Вжимается в него сильнее. Первые слова почти раздирают горло. Голос хрипит.       — Мне плохо.       Ладонь на спине поощрительно гладит рёбра. Минхо сглатывает.       — Я устал.       Слёзы выступают так неожиданно, что он не сразу понимает, что что-то вообще происходит. На щеках расплываются ручейки, соскальзывают на одежду. Дрожащий вздох подталкивает ещё больше чувств наружу. Минхо жмурится.       — Я… я хочу как раньше. Хочу тишину. Хочу работу.       Пальцы стискивают мягкую одежду. Он чувствует, как колотит тело под ней. Джисон тихонько спрашивает куда-то вверх:       — Скучаешь?       В груди словно что-то взрывается.       — Да.       Слёзы расчерчивают кожу горячими лентами, плывут по щекам, скулам. Скатываются на губы. Тело расслабляется неравномерно, содрогаясь и натягиваясь так, будто его вот-вот разорвёт от напряжения внутри. Минхо всхлипывает так надрывно, что пугается сам себя: неужели и он может так, по-настоящему?       Он жмурит глаза так плотно, что сам невольно теряется в пространстве. Вокруг остаются только горячее тело, ласковые руки и маленький взрыв внутри него самого. От этого взрыва Минхо вжимает в Джисона ещё крепче — или, может, он вжимается сам.       Словно прорвавшемуся гнойнику, бесконечному потоку эмоций-чувств-и-что-там-ещё-вообще-может-быть требуется время, чтобы выйти наружу — вскоре Минхо отпускает настолько, что он даже перестаёт замечать, текут ли всё ещё слёзы и дерёт ли всё ещё болью внутри. Проходит сколько-то времени, прежде чем к нему возвращается что-то похожее на сознание — стук беспокойного сердца Джисона пробирается сквозь белый шум в ушах и раскатистым набатом сообщает о том, что, вообще-то, не он один не в порядке.       Минхо слабо приподнимает голову у него на груди и, прищурившись, всматривается в его лицо: Джисон задумчиво жуёт губу. Минхо тянется дрожащей рукой, тычет пальцем в его щёку.       — Не грузись.       Скатившиеся по сомкнутым губам слёзы остаются на языке. Голос просыпается хрипом, словно выползает из-под обломков внутри. Джисон непонимающе хмурится.       — Я не гружусь. Я просто слушаю.       Минхо устало вздыхает. Обессиленно приподнимается выше, усаживается задом на пол. Голова гудит.       — Хани, ты грузишься.       Джисон поднимается за ним.       — Хён, тебе сейчас хуёво. Какая разница, гружусь я или нет, если ты только начал рассказывать, что у тебя там внутри вообще творится?       Минхо недоверчиво вздыхает — на большее его вряд ли хватит — и подползает ближе. Пространство вокруг ощущается словно в виртуальной реальности, покачиваясь слишком резкими скачка́ми.       — Иди сюда, эгоист.       Джисон ошарашенно пучит глаза.       — «Эго»-кто?       Минхо слабо цепляется за его плечи и тянется ближе. Джисон, всё ещё нахмуренный, осторожно ловит его под руками и прижимает к себе. Минхо перетягивает ногу через его бедро и обхватывает его теперь уже вообще всеми своими конечностями. Он сталкивает их щёки, обмазывает Джисона слезами и прикрывает глаза. Чувствует, как тот аккуратно ёрзает под ним и тяжело вздыхает прямо в ухо.       — Эгоист. — Минхо отстраняется всего на секунду, чтобы поймать его взгляд своим. — Всё принимаешь на свой счёт. — Высвобождает руку, разглаживает большим пальцем складку между нахмуренных бровей. Джисон вдруг смотрит на него такими глазами, что внутри у него слабо щемит от нежности. — А я ведь даже не сказал, про какое именно «раньше» я говорю.       Джисон вздыхает — тоже устало — и осторожно сталкивает их лбами.       — Хани, я правда устал, — почему-то шепчет Минхо. — Кошмарно просто. Но это не значит, что я больше не хочу быть с тобой и ездить по всяким Пусанам. — Остатки невышедших слёз набираются на ресницах, крупными каплями мажут по щекам. Джисон завороженно прослеживает взглядом за каждой по очереди. Стирает горячими пальцами. Минхо тщетно давит улыбку. — Мне нужно больше времени, больше тишины. Иногда больше пространства, чтобы побыть одному.       Джисон угукает и прикрывает глаза. Минхо рассматривает его почему-то влажные ресницы совсем близко. Задумчиво хмурится.       — Ты что, тоже плакал?       — Нет.       Он подозревающе щурится.       — Ты плакал.       — Нет.       Джисон торопливо тянется губами к его уху, уворачивается от взгляда. Ладонями скользит выше по спине, прижимается ещё ближе. Минхо хихикает.       — Значит я тут перед тобой соплей размазал, а ты от двух слезинок отмахиваешься? — Он поворачивается за Джисоном, ловит его лицо ладонями. Тело словно ватное, движения чувствуются тяжеленными. — А ну-ка покажи. — Джисон сокрушённо обмякает прямо в его руках. Минхо жмётся губами сначала к его левой щеке, затем к закрытому веку. Справа удаётся поймать уже улыбку, надувшую вместо щеки пухлое яблоко, а веко — трепещущим от довольства.       Минхо легчает. Прямо вот действительно по-настоящему легчает. Джисон понимающе выслушивает его рассказы о тишине и книгах, об отдыхе без людей, гладит его бока через одежду, говорит, что тоже устал, и предлагает устраивать «передышки» время от времени. А сразу после этого несёт чушь собачью — что-то про то, как он виноват, что насильно затащил Минхо в поезд и держал в заложниках всю неделю поездки. Минхо ругается так, что дальше он даже заикаться об этом боится.       В общем, ими было принято решение говорить об их состояниях (и несостояния тоже) больше, чтобы было хотя бы какое-то понимание о том, что происходит и что с этим делать. Ну и отдыхать друг от друга, конечно, — Джисон, оказывается, тоже думал об этом, но боялся, что это что-то неправильное. Вот так их «неправильности» всплыли и потонули в одно время — они обязательно удивятся этой символичности. Только попозже.       Сразу после передышки, которую они устраивают на следующий же день.       «Ты в порядке?» утром за завтраком, «Да, я тоже» — после. «Ты как?» — вечером после странного отдыха, «Я тоже хорошо» — перед сном. Минхо действительно отдыхает. Действительно дышит полной грудью, действительно ни о чём не тревожится, и после всего пережитого ранее это состояние кажется ему настоящим дзеном. Ему становится настолько спокойно, что он второй раз в жизни звонит Чанбину. Сам.       Чанбин встречает его радостным криком, грохотом на фоне и кучей не связанных друг с другом вопросов. В голове у Минхо коротит. Пользуясь заминкой, Чанбин тараторит ещё про что-то там у кого-то там и принимается сопеть в микрофон, выдохшийся и ужасно довольный.       — Я… — ошалело тянет Минхо. — Я нормально, да.       Чанбин всё ещё молчит. Минхо думает о том, что в одиноком спокойствии ему было и правда приятно. Спасибо за отличный уикенд, увидимся в следующей жизни.       — Чё молчишь?       — А ты чё молчишь?       — Я ответа жду.       — А я продолжения.       Чанбин налегает сильнее и Минхо всё-таки приходится рассказать о своих делах подробнее, чем просто «нормально». Приходится рассказать о Джисоне — вскользь, мимоходом, только о том, что у них «всё хорошо», — о поездке в Пусан, тоже очень кратко, и даже о пустоте, такой желанной в последние дни. Чанбин на это понимающе мычит, встревает с уточняющими вопросами и подозрительно затихает где-то в начале оды серому одиночеству и немножко — Джисону.       — А чего ты мне вдруг позвонить решил?       Минхо теряет мысль — та, удерживаемая лишь слабыми отголосками воспоминаний о прошедших днях, радостно взмывает в воздух. Он провожает её со смиренной усталостью.       — Ало? — зовёт Чанбин. Грохот резко перебирается поближе к микрофону — Минхо кривится и отстраняет телефон от уха. Бурчит:       — Да здесь я, здесь. Просто задумался.       — А-а-а… Ну так и что?       Он вздыхает.       — Ничего. Соскучился просто.       На восторженный вздох Чанбина у него не получается сдержать слабой улыбки.       — Серьёзно? — его голос звучит довольными смешинками. — Ли Минхо-щи, только не говорите мне, что вы ещё и на кофе хотите меня сводить.       Минхо прыскает и откидывается на спинку дивана. За окном размытыми кляксами мелькает зелень деревьев. Ветер перебирает их особенно мягко.       — Может и хочу.       Чанбин замолкает. Минхо молчит в ответ. А после не сдерживает смешка, когда тот сдавленно уточняет:       — С тортом?       — С тортом.       Чанбин довольно мычит.       — Тогда торт будет ждать тебя завтра в пять вечера в кофейне у моей старой квартиры.       Минхо тяжело вздыхает.       — У офиса, что ли?       Чанбин угукает. Минхо отчаянно ноет прямо в микрофон:       — Чанбин-а, умоляю, веди меня куда угодно, но не на работу. Они меня задрали уже.       Чанбин задумчиво сопит в микрофон, пока он прослеживает за перебегающей дорогу собакой.       — Ладно. Торт будет ждать тебя в той дорогущей кофейне с шикарным штруделем. Я скину адрес ещё раз.       Минхо подтаскивает себе под голову свёрнутый в странное подобие гнезда плед, укладывается на диван почти всем телом сразу — ноги остаются висеть с подлокотника.       — Надеюсь, торт ещё сам себя и оплатит. И штрудель заодно.       Чанбин звонко хохочет и загадочно уходит от ответа. Минхо всё равно знает, что тот ему и квартиру бы сам оплачивал, если бы только он позволил.       Разговор идёт плавно. Чанбину нужно разогреться, чтобы вспомнить все самые «сочные» новости за последнее время, поэтому сразу после ленивого обсуждения «Америки» Кафки он выдаёт главные темы для сплетен на одном дыхании, словно пулемётную очередь. А затем приступает к подробному разбору каждой из них. Минхо выслушивает внимательно, вдумчиво, иногда уточняя имена — «Шим Джеюн это же тот, который на собаку похож, да?» — и внешние обстоятельства.       — Да, у него ещё кореш такой бровастый. Сонхун, веб-дизайнер.       Минхо понимающе тянет «а-а-а». Иногда ему кажется, что Чанбин знает поимённо всех людей на Земле.       — Некоторые, кстати, говорят, что видели, как они миловались в офисе за пару минут до закрытия.       Минхо озадаченно молчит.       — Я… не знаю, что на это ответить. Молодцы?       Чанбин недовольно вздыхает. Минхо перекатывается со спины на левый бок, диван натужно давится хрипом.       — А у вас с Джисоном там как?       Теперь давится хрипом Минхо.       — Нормально. Я же говорил. К чему ты это вообще?       — «Нормально»-«нормально», — дразнится Чанбин. — Ну раз нормально, то когда знакомить нас будешь?       Минхо, разом напрягшийся, тут же усаживается прямо. Затаскивает ноги к себе поближе, на диван.       — А с чего это я вас знакомить должен?       — Ну как «с чего»? У тебя что, ещё какие-то близкие друзья есть, которых ты прячешь от меня уже пятый год?       — Нет, но…       Телефон кротко вибрирует прямо ему в ухо. Минхо отстраняет его от лица и невидящим взглядом всматривается в имя контакта, выскочившее на панели уведомлений. Чанбин привычно бурчит на фоне:       — Ну вот и я о том же. Мы, травмированные тобой люди, должны держаться вместе. А я о Джисоне только и слышу, какой он хороший, какой он понимающий, — надо уже посмо…       «Хани». «приезжай ко мне».       — Чанбин-а, — тихо тянет Минхо. Пальцы сами набирают сообщение.       — А?       — М-мне идти надо, у Джисона, кажется, что-то случилось.       Чанбин понимающе вздыхает.       — О. Уже? Ну иди давай, потом ещё спишем…       Минхо сбрасывает звонок уже у порога. Джисон на сообщения всё ещё не отвечает.       Что-то точно случилось, думает Минхо, пока несётся к метро через дорогу. Обычный Джисон, расслабленный и спокойный, точно написал бы что-нибудь ещё: какую-нибудь дурацкую новость — «прикинь начал смотреть американскую историю ужасов….. выключил через две минуты. досмотрим?», — дурацкую гифку или дурацкую фотку. А сегодняшний Джисон слишком молчалив — «приезжай ко мне». Минхо вдруг кажется, что каждая буква этого сообщения сквозит противной тревогой.       Минхо думает об этом, пока едет в метро. Думает об этом, пока носится по переходам, думает об этом, пока расталкивает людей у прохода, думает об этом, пока несётся наверх. И параллельно с этим вечно проверяет телефон — Джисон молчит. Молчит и, что самое главное, даже не мелькает в онлайне. А Джисон в онлайне находится почти постоянно — он в нём живёт (только если не спит и только если не с Минхо).       Лестничные пролёты мелькают перед глазами одинаковой серостью, и Минхо, запыхавшийся и уставший, едва не пропускает нужный этаж. Чуть ли не ползком подбирается к незнакомой двери. Когда-то давно, ещё после тех посиделок в баре, Чан взял его номер и зачем-то прислал ему свой домашний адрес — домашний адрес Джисона. Минхо думает о том, что ему слишком повезло с окружением.       Тишина отвечает на, он надеется, громкий стук слишком нерасторопным ничем. За дверью так тихо, что Минхо начинает сомневаться, туда ли он приехал. Спустя какое-то слишком долгое сколько-то ему слышатся приглушённые шаги. Скрежет замка эхом разлетается по всему подъезду, подгоняет и без того сумасшедшее сердце. Минхо нетерпеливо перебирается с ноги на ногу. Сразу за дверью его встречает заспанное лицо Хёнджина с ярко-красным пятном на лбу. Тот удивлённо моргает, роняет взгляд вниз, снова возвращается к его лицу. Хрипит:       — Ого.       Минхо нервно кивает. Да, полный ого.       Хёнджин растерянно оглядывается куда-то назад. За его спиной, сквозь приоткрытую щёлку, мелькает прихожая, вытянутый коридор и рыжая, плотно закрытая дверь. Он ныряет пальцами в волосы, неторопливо чешет затылок — краем глаза Минхо улавливает почему-то красное ребро ладони. Переводит всё ещё сонные глаза на Минхо, рассеянно ведёт плечом и наконец пропускает его вовнутрь.       Квартира у ребят оказывается светлой и удивительно маленькой. В ней умещается крошечная кухня, полностью просматривающаяся из прихожей, три спальни, дверями ютящиеся на одной стене и немного — углу, больше похожем на перегородку, и совмещённая с туалетом — Джисон рассказывал — ванная. За той самой перегородкой проглядывается плотная темнота, за следующей дверью, приоткрытой, — незастеленная кровать и завешенные светлой бумагой стены. Последняя, самая крайняя и ближняя к кухоньке, мелькает солнечным бликом на гладком паркете. Хёнджин сворачивает в узкий коридор, из ниоткуда щёлкает замок. Включается вода.       Минхо глубоко вздыхает. В квартире пахнет быстрозавариваемым рамёном и чем-то сладким. Где-то неразборчиво бурчит знакомый диктор. Плечи давит пальто, лёгкие — спёртый воздух. В незнакомой тишине сердце Минхо — ого, оно всё-таки проявило себя — колотится слишком громко.       Он неловко стягивает обувь и сдвигает её в угол у входной двери. Растерянно осматривается ещё раз: светлые стены, рыжие двери — все до одной, старый паркет. Пусто. Тихо. Как будто приходить и правда не стоило.       Минхо выуживает телефон из кармана пальто, когда самая первая и самая драная дверь приоткрывается со знакомым скрипом. Из-за неё вываливается Джисон — взгляд Минхо задерживается на его лице, сканом проходится по всем чертам. Румяный и довольный. Боже, с ним всё в порядке. Боже, как хорошо.       — Хён-а-а-а! — радостно вопит Джисон и загребает Минхо руками. Мягкие поцелуи успевают рассыпаться только по одной щеке, мазнуть по губам — Минхо перехватывает его лицо ладонями и внимательно осматривает ещё раз. Джисон послушно осматривает его в ответ.       — Ты в порядке?       Джисон озадаченно хмурится. Тянет почему-то вопросительное:       — Да?..       — Хорошо. — Минхо облегчённо вздыхает и притягивает его ближе, мягко чмокает в губы. — Да, хорошо.       Джисон заползает руками на его бока, недоумённо моргает.       — А не должен был?       — Нет. — Минхо торопливо качает головой. Большие пальцы гладят пухлые щёки, как мягкий вельвет. — Просто ты не отвечал на сообщения, я испугался: вдруг что-то случилось.       Лицо Джисона очаровательно вытягивается в удивлении. Минхо ловит взглядом каждый блик в его глазах.       — А, — тот хихикает, — прости, я просто… соскучился. Подумал, что ничего страшного не будет, если я напишу тебе, ну, вот так.       Минхо устало улыбается.       — Хорошо. Я тоже соскучился.       Кухня, со стороны прихожей выглядевшая совсем крохотной, на деле оказывается ещё меньше и у́же. Обеденный стол с расползшимися ножками сжимает проход между собой и кухонным гарнитуром до каких-то невозможных размеров — вообще-то сам по себе очень тонкий, Джисон втискивается туда, сдвинув складки домашней одежды на бока. Минхо он усаживает со стороны прохода — туда, где можно свободно дышать, но иногда всё-таки получать тычки в спину от дверцы холодильника.       Пока Джисон носится с чаем, гремит драными шкафчиками и устраивает перестановку мирового масштаба у единственной на всю кухню розетки, Минхо засматривается на вид из окна. Из-за дома напротив выглядывает тонкая, словно вдвое сложенная нитка, дорога — она петляет между дворами, распадается оторванными кисточками на переулки и в конце концов почти дотягивается до ближайшей станции метро. Вокруг пестрит зеленью — Минхо вдруг вспоминает фотографии, которые присылал Джисон в начале февраля: серые дома, серые улицы и оттеняющие их лысые деревья.       — У нас здесь закаты красивые, — вдруг говорит Джисон. Минхо переводит задумчивый взгляд на его лицо, возникшее совсем рядом. — Будешь чай с чипсами?       Минхо прыскает. Кружка с висящим сбоку ярлыком от чая приземляется на край стола.       — С чипсами?       Джисон быстро кивает и отворачивается обратно к чайнику.       — Хани, не пугай меня.       — Я думал, ты уже привык ко мне и моим гифкам, — возмущённо ворчит он и хлопает ящиком. — Сахар будешь?       — Но гифки — это не чипсы с чаем! — сокрушённо тянет Минхо и качает головой на его вопросительный взгляд. Тот недовольно качает головой в ответ и подходит близко-близко, приземляется ладонью ему на плечо. Гладит спину. Минхо встречает его взгляд своим, обнимает руками за бёдра. Повисает молчание. Ему, Минхо, почему-то кажется, что разговор продолжается.       — Оставайся, — умоляюще шепчет Джисон. Его ладони крепче стискивают плечи Минхо. Тот непонимающе вскидывает брови. — Оставайся на ночь, хён. Я соскучился просто ужасно. Я… я так хочу побыть с тобой. Пожалуйста.       Минхо тяжело вздыхает: в груди вдруг стискивает трепетом, давит на горло. Он подтягивает Джисона поближе — хочется ещё, хочется крепче. Лицо вдруг обдаёт жаром — то ли от рядом стоящего чая, то ли от мыслей.       — Хорошо, — на выдохе отвечает Минхо. Джисон улыбается так широко, так сверкает глазами, словно вот-вот заплачет. Минхо боится, что тогда заплачет в ответ.       — Ты посиди тогда здесь, я пойду приберусь — это минут десять максимум, ладно?       Минхо молча кивает, провожает Джисона взглядом точно до правой части дверного проёма и утыкается взглядом в поплывшую разводами кружку. Торопливый топот босых ног вдруг сменяется тихим шарканьем тапок по паркету. От Хёнджина, протиснувшегося между Минхо и холодильником, пахнет свежестью. Минхо рассматривает в его телефоне открытый мессенджер и трещину внизу экрана. Под пожелтевший чехол по широкой ладони сползает бледно-красная полоса. Хёнджин гремит чайником, хлопает всё тем же драным шкафчиком и удивительно быстро печатает сообщение одним только большим пальцем.       Он вытаскивает откуда-то из закромов целую банку сахара — та звучно приземляется на центр стола. За ней долетают какие-то сладости и… пачка чипсов. Похоже, что та самая. Минхо не сдерживает смешка и почти тут же об этом жалеет — Хёнджин усаживается за стол и смотрит на него с неприкрытым недовольством. Минхо торопливо тянется к ещё горячей кружке. Кипяток разом обжигает язык.       — Что, не уважаешь чипсы с чаем?       Минхо испуганно молчит. Начинает как-то слишком тихо:       — Ну не то чтобы…       Хёнджин тихо смеётся и цепляет пачку за самый уголок. Оттаскивает её на край стола.       — Да хуйня это полная. Хани любит всякие извращения, я подумал, может, ты тоже из этих.       Минхо настороженно замирает, затаившись.       — Из каких?       Хёнджин отхлёбывает из своей чашки и принимается увлечённо печатать сообщение всеми пальцами правой руки одновременно.       — Из ёбнутых.       Минхо хочется то ли удавиться, то ли сбежать.       С Хёнджином почему-то всегда так — тяжело и неопределённо. Он затаивается на напряжённую вечность, полностью увлекается своей непрекращающейся перепиской и как-то подозрительно резко затихает. Откладывает телефон. Минхо чувствует его внимательный, всё ещё острый взгляд на себе.       — Мы… — Хёнджин прочищает горло. — Мы разговаривали с Хани. Ну, в смысле я и он. Мы вдвоём, да. — Минхо осторожно переводит взгляд на его лицо: оно вдруг оказывается совершенно растерянным на вид. В его руках он замечает вечно крутящееся между пальцев печенье. — Он сказал, что это ты заставил его помириться со мной тогда. Ну, когда он сбежал из дома… не знаю, застал ли ты предыдущие разы, но этот был последним.       Минхо понимающе кивает. Горячая кружка в руках вдруг перестаёт ощущаться так ясно. Хёнджин нервно поджимает губы.       — Спасибо.       Минхо снова утыкается взглядом в поплывший странной пеной чай. Тоже нервно. Отвечать почему-то страшно.       — Да там и благодарить-то не за что. Он сам всё решил.       Он подскакивает от неожиданности, когда Хёнджин шлёпает его по предплечью. Его недовольный взгляд вдруг прихватывает за горло.       — У нас момент. — Он угрожающе выставляет указательный палец вперёд. — Так что молчи, если не хочешь, чтобы я ненавидел тебя и дальше.       Минхо давится возмущением.       — Ты меня ненавидел?!       Дальше разговор не то чтобы клеится: Хёнджину приходят новые сообщения, которые оказываются, очевидно, интереснее молчаливого Минхо, а у Минхо наконец-то остывает чай. Обожжённый язык неприятно саднит, но суетиться, а значит нервничать лишний раз Минхо не то чтобы хочется. Уборка Джисона затягивается настолько, что к ним выползает по его же рассказам вечно спящий или работающий Чан. Минхо радуется ему так сильно, что напрочь забывает про сидящего рядом Хёнджина.       — Опять нюдесы мониторишь?       Минхо натыкается на ужасно довольную улыбку Чана и заторможенно давится чаем. Тот, извиняясь, гладит его по спине и проскальзывает к шкафчику над духовкой. Хёнджин мечет в него уничижительный взгляд. Откидывается на спинку стула и раздражённо чеканит:       — Это. Было. Всего. Один. Раз.       — И этот один раз почему-то увидели мы все.       — А вот нехуй ко мне в телефон заглядывать!       — Мы смотрели видео с кенгуру! — Чан сдвигается к холодильнику. — Кто вообще в такой момент присылает нюдсы?       — Хён-а, — угрожающе тянет Хёнджин. Его палец, и правда опасный, теперь направляется на Чана. Минхо неуютно ёрзает на твёрдом стуле.       Чан шкодливо хихикает и протискивается между Хёнджином и кухонным гарнитуром к дальнему, самому вытянутому шкафчику. С головой ныряет в раскрытую полку. За его широкими плечами Минхо рассматривает что-то макароны в банке из-под кофе.       — Как у тебя дела, Минхо? — вдруг приглушённо спрашивает Чан. Минхо растерянно моргает.       — Нормально?       Хёнджин тянется к пачке с сахаром, не отрываясь от экрана телефона. Чан высовывается наружу, ловит взгляд Минхо своим, подозревающим. Задумчиво щурится.       — А что так неуверенно?       Минхо неловко жмёт плечом и медленно вытирает вспотевшие ладони о собственные джинсы.       — А у тебя?       Чан печально вздыхает и утыкается поясницей в узорчатую столешницу. Чайник, аккомпанируя, щёлкает кнопкой включения.       — Работаю.       Джисон возвращается весь взъерошенный и не сразу замечает на кухне кого-то кроме Минхо. Он растерянно отшатывается назад, смотрит сначала на Хёнджина, затем — на Минхо, ещё раз. Потом снова на Хёнджина. Потом снова на Минхо. Окидывает его взглядом, задушенно спрашивает:       — Ругаетесь?       Чан довольно прихлёбывает чёрную бурду из надколотой кружки.       — Ему некогда. — Он кивает на вдруг завозившегося Хёнджина. — Пора репетировать свою роль самого лучшего ухажёра в мире.       Джисон тупо моргает. Хёнджин, очень недовольный, поднимается из-за стола с чашкой недопитого чая в руках и торопится к выходу. Минхо сколько их слушает — ни черта не понимает.       — Ладно, — Чан вздыхает, — пойду я уже.       Джисон протискивается в узкий проход, перетаскивает второй стул под столом и присаживается совсем рядом с Минхо. Его близость щекочет теплом руки и ноги. Минхо послушно сдвигается к стене, Джисон — за ним.       — Ты только проснулся, что ли?       — Ага. — Включается вода. Минхо рассматривает в раковине расползшуюся кофейную гущу. — Сегодня в ночь работаю.       Джисон тянет понимающее «а-а-а» и задумчиво кивает. Минхо неловко чешет под челюстью.       — А кем ты работаешь?       Чан поджимает губы, нервно хихикает.       — Да много кем, на самом деле. Сегодня пойду в баре бурду мешать, завтра музыку дописывать буду.       Он стелет полотенце у раковины, ставит на него кружку. Устало вздыхает и обводит кухню задумчивым взглядом. Джисон только-только открывает рот, как он предупреждающе вскидывается.       — Не сейчас, Хани. Мы это уже обсуждали, помнишь?       Уходит Чан торопливо: впопыхах прощается с Минхо, ворчит на Джисона и прикрывает им дверь на кухню. Минхо слышит, как он влезает в обувь и, матерясь себе под нос, громко топает по квартире. Джисон мягко укладывается головой ему на плечо, тычется носом в шею. Минхо чмокает его в макушку и трётся виском о его волосы.       — Прости, что убирался так долго, — бурчит Джисон ему в изгиб плеча. — Пришлось ликвидировать последствия апокалипсиса.       Минхо тихо прыскает.       — Перестань извиняться. Пойдём?       — Чанбин просился познакомиться с тобой. — Минхо присаживается на застеленную кровать. Прослеживает за Джисоном взглядом: тот заныривает в открытый шкаф с таким разгоном, словно за ним есть ещё одна комната. — Мне пришлось пообещать ему, что я спрошу у тебя.       Джисон заинтересованно мычит из глубины похоже что бесконечной полки.       — Серьёзно? — Он вытягивает край чего-то пушистого наружу.       — Да, я просто… — Минхо запинается. — Рассказывал ему о тебе, и… Господи!       Джисон вписывается затылком в полку сверху с таким звуком, будто от этого удара шкаф вот-вот развалится. Минхо подрывается с места, торопливо усаживается рядом. Хнычущий Джисон выныривает наружу не сразу.       — Ты как? — Минхо ловит его сморщенное лицо руками, впивается в него взглядом. Джисон обессиленно валится лбом ему на плечо. — Сильно, да?       Он тихо угукает. Минхо сам не замечает, как начинает осторожно поглаживать побитый затылок. Джисон жмётся к нему крепче.       — Да я просто, — задушенно начинает он, — не знал, что ты кому-то про меня рассказываешь.       Минхо недовольно хмурится.       — С чего бы мне не рассказывать, если мне есть про кого?       Джисон тяжело вздыхает. Воздух пробирается под одежду раскалённой печатью.       — Ну не знаю. Разве там есть про что рассказывать?       — Конечно есть. — Минхо мягко трётся щекой о его висок. — Я рассказывал, как мы ездили в Пусан, как ты выступил. Потом — как вернулись обратно.       Джисон осторожно ёрзает на коленях, устраивается лбом на плече удобнее.       — То есть ничего такого, что могло бы заставить его разочароваться во мне заранее?       — Хани, ещё одно слово про разочарование — и я тебе врежу не хуже шкафа.       Он задушенно хихикает. Минхо чувствует, как горячие губы припечатывают мягкий поцелуй где-то под челюстью.       — Тогда можешь знакомить.       — А я тебе показывал, какую мы фотку сегодня сделали?       Голос Джисона мягко вибрирует в его груди, щекочет ладонь Минхо и переливчатым эхом прокатывается по коже. Минхо мычит — вроде как даже отрицательно — и устало переваливается на спину, когда Джисон, вдруг активизировавшийся, начинает ёрзать на нём всеми руками и ногами. А потом подскакивает на кровати и перегибается через Минхо, наваливается своим горячим животом и вытягивает зад прямо к его лицу. На прикроватной тумбочке шуршит пустая пачка из-под таблеток. Минхо ошалевшим взглядом утыкается в округлую задницу. Фильм на фоне затыкается как-то сам собой.       — Помнишь ту старую фотку? Ну ту, где мы с ребятами и тоже там, в Пусане, — тараторит Джисон. Ящик тумбочки гремит рельсами. Минхо задушенно угукает. Передняя сторона бёдер Джисона горячими утюгами жмётся к его, Минхо, животу. Пижамные штаны красиво натягиваются точно на ягодицах, тянутся к узкой талии. — Короче, мы решили её повторить, и там так прикольно получилось! Чонин, правда, озверел в родном болоте, но это мелочи. Ещё и такая милая бабул…       Джисон взвизгивает — Минхо вдруг обнаруживает себя с расползшимися по его ягодице пальцами. Их глаза, распахнутые в одинаковом шоке, встречаются.       Джисон ошарашенно выдыхает.       — Хён, ты че?       — Ниче. — Минхо ошарашенно выдыхает в ответ. Джисон долго смотрит на его лицо, затем долго смотрит на руку, всё ещё сжимающую его задницу. Минхо заторможенно отстраняется. — Прости.       Джисон не сдвигается с места. Минхо чувствует животом, как тяжёлое дыхание пробирает его по всему телу. Необходимость объясниться хоть как-то тяжестью прилетает на грудь. Пальцы сами сжимаются на и так скомканной простыне.       — Прости, просто я… Ты так наклонился, и штаны так… Она просто… Мне показалось, что это было бы…       Он сокрушённо вздыхает, прячет лицо в ладонях.       — Прости, Хани. Я не понимаю, что происходит, — выходит задушенно-отчаянно.       Матрас, ворча, сильно прогибается совсем рядом. Сквозь широко растопыренные пальцы Минхо рассматривает задумчивое лицо Джисона. Тот, осев задом на пятки, осторожно чешет щёку. Молчит.       Минхо в сотый раз жалеет, что родился, и устало прикрывает глаза. Джисон тенью приваливается ближе.       — Ты… — Минхо слышит, как он неловко ёрзает. Он настороженно прислушивается к густой тишине. — Ты серьёзно?       Минхо недоумённо хмурится.       — Что?       Джисон рвано вздыхает.       — Ну… Знаешь, там… — Его лицо вдруг искажается выражением вселенского неудобства.       — Хани, — тянет Минхо, — пожалуйста, словами. Я не понимаю, о чём ты.       Джисон сокрушается. Минхо чувствует, как он, нервничая, вытаскивает ногу из-под себя.       — Ты серьёзно… хочешь трогать? Меня?       Минхо распахивает глаза и удивляется настолько, что, кажется, забывает дышать.       — Чего?       — Хён! — умоляюще тянет Джисон и лупит его по плечу. — Прекращай, я знаю, что ты понял.       Минхо заторможенно кивает и вслепую нащупывает его пальцы своими. Осторожно гладит по самым их кончикам.       — А ты думаешь, что не хочу?       Джисона острыми углами изламывает глубокий выдох.       — Хани, мы встречаемся. Так? — Он кивает. — Мы постоянно трогаем друг друга. Так? — Он кивает ещё раз. Пальцы проскальзывают дальше, к ладони. — Мы целуемся. Так?       Джисон бросает осторожный взгляд искоса.       — К чему ты ведёшь?       Минхо сдувается. Брови сами сходятся в просящей усталости.       — К тому, что, конечно, я хочу трогать тебя, если этого хочешь и ты сам. Что за вопросы вообще? — Джисон очаровательно дует губы. — Иди сюда.       Он подползает ближе и, охнув, укладывается сбоку. Минхо сразу ловит горячую поясницу ладонями. Пушистые волосы щекочут нос, горячие губы утыкаются в изгиб шеи.       Громкое дыхание, наверное, их обоих перебирает тишину шорохом зелени за окном. Минхо прикрывает глаза; умиротворение обнимает его поверх ладоней Джисона, обтекает бока и гладит в пустоте между пальцами. Молчание получается вкуса сладкой близости.       — Я просто подумал, — глухо начинает Джисон, — вдруг ты не любишь все эти тактильные штуки, и поэтому не ожидал, что ты… ну…       Минхо хихикает. Ёрзает подбородком у него на голове.       — Схвачу тебя за задницу?       Джисон быстро-быстро кивает. Его нос щекочет под ухом.       — Да. — Горячий выдох соскальзывает по влажной коже дальше, под ворот футболки. — Типа того.       Минхо проходится подушечками пальцев вдоль его позвоночника, массирует кожу. Острые рёбра крупной решёткой подкидывают их на плавных изгибах. Сбежавшиеся в созвездия родинки словно сами подставляются под касания через тонкую ткань домашней рубашки. Джисон подтягивается повыше. Минхо чувствует, как он набирает побольше воздуха внутрь и напрягается, с шорохом перекидывает ногу через его бёдра. Заползает к нему на живот своим. У Минхо внутри вдруг топит вязким кипятком.       — А ты… — Минхо запинается: голос ведёт хрипом. — Хочешь… потрогать что-нибудь?       Джисон застывает прямо перед его лицом с каким-то особенно серьёзным видом. Его грудь на глубоком вдохе давит в Минхо последние остатки самообладания. Он сглатывает слишком громко.       — А можно?       Минхо не задумываясь кивает. И сразу после — задыхается: горячие пальцы щекочут низ живота, поддевают футболку.       — Я чуть-чуть, ладно? — тихонько спрашивает Джисон. Его щёки вспыхивают румянцем под пышными ресницами. Минхо снова кивает и давит, словно давний-давний секрет:       — Сколько хочешь, чаги.       Подёрнутый пеленой сладкого волнения взгляд улавливает впившиеся в нижнюю губу зубы. Боязливые касания обводят изгиб талии, ощупывают поясницу. Минхо упоённо выдыхает последние силы, подаётся ближе. Его руки сами скользят выше, к лопаткам. Кости под кожей перекатываются красивой волной.       — Хён, — задушенно шепчет Джисон ему на ухо. Минхо пробирает раскосыми молниями. — Можно я тебя поцелую?       Минхо роняет голову на левую щёку, ловит покусанные губы своими. Джисон звучно давится вдохом.       Поцелуй выходит тягучим. Его ярко покрасневшие губы скользят по губам Минхо прохладным шёлком, вечно сладкой нугой. Зубы тянут крупичную мякоть едва ощутимо, так, чтобы сдержанное «ох» прохладой скользнуло на язык. Джисон клонит голову вбок; его язык пятнает уголок губ Минхо влагой.       Минхо вздрагивает, когда натыкается на него своим. Мурашки разбегаются волнистой рябью из-под пальцев Джисона — те крепко впиваются в мягкие бока. Он теряется, когда скользит дальше и натыкается на что-то явно круглее и глаже уже знакомого языка. Горячий выдох врезается в ямку над губой. Широко распахнутые глаза встречают его немым вопросом. Он сглатывает.       — Там что-то…       Джисон сглатывает тоже — а затем совершенно бесстыдно вываливает язык наружу.       Минхо оторопело пялится на серебристый шарик точно посередине. Из-под него выглядывает тонкая штанга и подводит его под жёлтый свет настольной лампы. Язык у Джисона поразительно розовый, а глаза — хитрющие. Минхо чувствует, как заканчивается как человек…       — Это же ничего?       …и начинается как обезумевшее животное.       Он теряет момент, когда снова оказывается языком во рту Джисона. Тот несдержанно ёрзает бёдрами, жмётся к его животу своим и путается пальцами у него в волосах. Минхо гладит его щёки, челюсть, шею и затылок. Ловит каждую губу по отдельности, всасывает в рот и сталкивает их носами. Руки плавит тяжёлым жаром; голова словно отсоединяется от тела.       — Хочешь… — Джисон задушенно выдыхает ему прямо в рот. Тот соскальзывает ладонями на плотно прижатые к нему бёдра. — Попробовать её?       Голова, всё ещё пребывающая в каком-то отдельном космосе, отвечает на это тихой пустотой.       — Кого?       — Серёжку.       Наверное, поэтому Минхо не задумываясь тянется ближе.       Язык Джисона покорно высовывается наружу так, чтобы шарик сверху мог снова поймать свет лампы. Минхо ловит его взгляд своим, мешкает на долгое мгновение и туго сглатывает, когда язык Джисона плотнее прижимается к нижней губе, выталкивает серёжку выше.       Он подаётся ближе, прижимается в поцелуе. Джисон несдержанно хнычет, соскальзывает пальцами с затылка на шею. Минхо ловит штангу губами. Проходится языком вокруг верхнего шарика, ныряет к нижнему. Руками тянется ниже по бёдрам, цепляет под коленями. Подтягивает выше. Джисон неловко ёрзает сверху, давится неожиданно громким стоном. Внутри Минхо пробирает жаркими искрами, болезненно простреливает внизу живота.       Отстраняются они друг от друга с одинаковой растерянностью в глазах. Выдают одновременно:       — Прости.       — Прости.       И одновременно улыбаются. Минхо гладит большими пальцами голые колени. Кожа на них заражает мурашками.       — Ты как?       Джисон быстро-быстро кивает и подаётся задом назад. Слабо морщится.       — Нормально, да. Нормально. А… А ты?       Минхо быстро-быстро кивает в ответ.       — Да, я тоже. Нормально.       Он скользит взглядом по лицу Джисона, цепляется за каждую морщинку и изгиб. Стопорится на румяных щеках, случайно натыкается на покрасневшие уши. Сбитое дыхание словно пихает в спину, нарочно тянет к большей близости.       — Ты… хочешь продолжить?       Джисона терпко пробирает волной — он смущённо жмурится.       — Это н-необязательно. Я просто…       Он неловко ёрзает на Минхо, приподнимается на ослабших руках. Минхо чувствует, как его твёрдый член упирается ему в бедро. Крепче сжимает пальцами у него под коленом.       — Просто я хочу.       Джисон так и замирает — нависший над его лицом, с приподнятым бедром и застывшем в неверии выражением лица. Минхо ёрзает под ним, плотно прижавшимся сверху, и давится вдохом. Джисон растерянно опадает на него всем телом. Тихое «хорошо» почти сливается с шорохом смятой постели.       Губы на губах, одно жаркое дыхание на двоих и целый мир под руками. Джисон осторожно, на пробу двигает бёдрами. Минхо всхлипывает в поцелуй и подаётся навстречу; пальцы сами заныривают в пышные волосы на затылке. Внизу живота крутит так сильно, что кажется, будто он, Минхо, вот-вот взорвётся. Дрожь стягивает спину и бёдра, сама подкидывает их навстречу ещё раз. И ещё. И ещё. Джисон стонет поразительно высоко.       Дрожащими пальцами Минхо нащупывает его плечо, спускается ниже по напряжённому боку и на долгое мгновение замирает на изгибе бедра. Резинка домашних шортов поддаётся почему-то особенно туго. Губы Джисона медлят в томительном предвкушении первой близости — Минхо просяще прихватывает нижнюю своими, втягивает в рот. Мажет языком, отвлекая.       Джисон обрушивается на него всем телом, когда он проскальзывает ладонью дальше. Её низом на пробу проходится по твёрдому члену. Джисон тихо скулит ему в плечо — его подбрасывает, словно от разряда током. Минхо прикусывает губу, чтобы не застонать вслух, — Джисон задевает его член бедром, словно специально прижимается ближе.       — Х-хани, пожалуйста, — задушенно шепчет Минхо, — а-аккуратнее, ладно?       Минхо находит его поплывший взгляд своим, жмётся губами к виску. Тот слепо тычется губами в ответ, попадает куда-то под ухо. Тут же кожу прижигает язык — Минхо бы хотел, чтобы остались следы.       Джисон переползает губами на шею, вытягивает руку из-за его спины и на ощупь нашаривает кромку домашних штанов, уже не своих. Минхо задыхается в предвкушении. Горячие пальцы знающе гладят внизу живота, сразу ныряют под резинку трусов. Минхо прихватывает у основания, когда Джисон пятернёй щекочет головку. Рваный вздох соскальзывает за шиворот его рубашки.       Под зажмуренными веками вспыхивает режущими искрами — Джисон проталкивается кулаком вниз, до самой мошонки. Прижаривает мягкими касаниями, размазывает предэякулят. Минхо случайно сжимает его крепче нужного, зарывается носом в изгиб плеча. Джисона над ним пробирает судорогой. Он тихо шипит. Минхо скользит выше, нащупывая резинку трусов, случайно ныряет пальцами сзади, оглаживает округлую ягодицу. Джисон напряжённо замирает и, кажется, даже перестаёт дышать. Минхо торопливо бормочет:       — Нет-нет, не переживай, я не буду, просто… — Он неловко вытаскивает руку из шортов. — Давай ты снимешь это, а?       Джисон приподнимается с него с поразительной резвостью. Он торопливо стягивает шорты и, помедлив, поддевает пальцами резинку трусов. Смущённо поджимает губы и сталкивается с Минхо глазами.       — А ты?       Минхо колко пробирает осознанием горячей близости.       — И я.       Он приподнимает бёдра с кровати, и Джисон сам прихватывает пальцами штанины, тянет вниз. Заносит руки над его бёдрами и замирает в нерешительности. Минхо вскидывает ими так, что тот громко сглатывает, словно выжигая очертания члена взглядом. И всё-таки цепляется за резинку трусов.       Когда Джисон снова заползает на Минхо, то тот крупно вздрагивает: огромная рубашка Джисона щекочуще касается члена полами. Минхо мягко подталкивает Джисона в грудь и усаживается следом. А затем осторожно поддевает край тонкой рубашки. Джисон на это цепляет второй, с другой стороны, и тянет выше. Соглашается.       Минхо подаётся вперёд, когда пальцы Джисона мажут горячими лентами по бокам, соскальзывают на поясницу. Хочется ближе, хочется больше, хочется крепче. Он заползает к Джисону на колени, когда тот усаживается спиной к стене, и целует. Целует глубоко, так, как раньше у них никогда не было, так, как раньше не разрешалось. Джисон раскрывает рот навстречу, ловит губами язык, притягивает руками ближе к себе. Случайно сталкивает их членами — Минхо прихватывает молниями по всему телу. Он сам стягивает с себя домашнюю футболку. Джисон, задыхаясь, медленно расползается пальцами по бёдрам, ведёт выше, и его руки, всегда горячие, чувствуются голым удовольствием, пульсирующим под кожей.       Минхо прижаривает губами поцелуи под челюстью, пальцами одной руки сжимается вокруг текущего члена, другой — толкается под яичками. Задыхается стоном, когда Джисон давит на уретру, крепко стискивает у основания. Они двигаются в одном темпе и прижимаются друг к другу так близко, как никогда раньше. В груди Минхо тяжёлым шаром раздувается осознание бесконечной открытости, жаркой близости. Подкатывает комом к горлу, легко пускает слёзы наружу. Минхо подбирается ещё выше, так, что сталкивается с членом Джисона своим, чувствует изгиб его бёдер внутренней стороной своих. Его грудь, тяжело вздымающаяся, мягко сталкивается с грудью Минхо.       Минхо с удовольствием жмурит глаза и ощущает каждое движение слёз по коже так точно, словно собирается ими умыться. Джисон загребает дрожащей рукой их обоих и рассыпается поцелуями у него на щеках. Минхо торопливо ныряет к нему рукой, стискивает с другой стороны. Он слышит, как тяжело дышит Джисон, чувствует, как его мышцы сводит под кожей, видит, как его тоже словно ломает изнутри, — и крошится ещё сильнее. Джисон сцеловывает его слёзы и, напуганный, отстраняется. Минхо тихо всхлипывает.       — Хён? — зовёт Джисон, и звук его голоса, сквозящий нежностью, мягко гладит что-то в груди Минхо. Новые слёзы катятся по губам — он торопливо смахивает их языком. — Т-ты чего? Плохо?       Джисон касается его щеки чистой рукой, подтягивает так, чтобы ему нельзя было отвернуться. Его беспокойные глаза Минхо находит сам.       — Не переживай, чаги, всё в порядке, — сипит он. Джисон хмурится, мажет большим пальцем под скулой. Минхо улыбается — получается грустно. — Я в порядке, правда. Просто мне хорошо.       Нервный выдох Джисона отпечатывается у него на губах.       — Точно?       Минхо быстро кивает.       — Да, милый, точно.       Джисон целует совсем невесомо — Минхо чувствует на губах невысказанное «люблю».       Минхо просыпается рано. Сонно продирает глаза, долго ёрзает на одном месте и дёргает одеяло в разные стороны. Чужая кровать, чужая комната пугают с непривычки. Джисон, спящий в его объятиях, тяжело вздыхает — Минхо оставляет всё как есть и осторожно гладит его голый живот. Надолго прижимается губами к плечу. Горячая кожа Джисона скользит шёлком под пальцами, мягкая-мягкая.       Джисон вжимается носом в подушку и слабо стискивает пальцы Минхо своими. Поёрзав, придвигается ближе. Минхо долго рассматривает его спину, обводит созвездия родинок на широких плечах, скатывается по позвоночнику к пояснице. Джисон весь такой: красивый, с покатыми изгибами и золотистыми тенями между. Минхо рассматривает его, словно впервые, и не может не думать о том, что это и правда его парень. Вот этот человек, слишком похожий на образ в его недостижимых фантазиях, с ним. В одной постели. Рядом.       Когда дверь в комнату приоткрывается почти бесшумно — только ручка тихонько щёлкает язычком, — Минхо бездумно рассматривает серёжку в левом ухе Джисона и сдерживается, чтобы не вздрогнуть от неожиданности. Потому что глаза Хёнджина, выглядывающие из-за двери, смотрят слишком уж жутко. Он мажет взглядом по Джисону, словно сто раз его таким видел, а затем вонзается в Минхо — как будто бы и правда ножами.       Минхо чувствует, как он обводит голые плечи, проходится по обнимающей Джисона руке, и боится шевелиться. Хёнджин поджимает губы и напоследок ещё раз сталкивает их глазами. Минхо неосознанно прижимается к Джисону сильнее — тот мягко-мягко оглаживает его предплечье.       Когда Джисон всё-таки просыпается, Минхо оставляет ласковый поцелуй у него за ухом. Джисон довольно надувается грудью, трёт кулаком пока только один заспанный глаз. Он ёрзает, разминаясь, и переваливается с бока на спину. Трёт второй глаз, неприкрыто зевает. Минхо так много раз видел его с утра, что даже посчитать будет сложно, но всё равно — каждый раз, как в первый. Он рассматривает его так открыто, что иногда хочет помочь себе запомнить его черты руками: чтобы невесомо обвести покатый нос, пышные щёки, овальную челюсть. Чтобы на ощупь знать каждый изгиб и неровность. Чтобы на ощупь тоже любить.       — Привет, — хрипло шепчет Джисон и укладывается на бок, подсовывает руку под подушку. Минхо улыбается. Тоже почему-то шепчет:       — Привет.       — Как дела? — Джисон улыбается в ответ, заползает пальцами к нему на бедро, ведёт выше. Подтягивается поближе. Минхо ловит его щёку ладонью.       — Нормально. Кажется, Хёнджин заходил.       Джисон прячет зевок в подушку, понимающе кивает. Перебирает кожу у Минхо на спине, щекочет у копчика. Тот беспокойно поджимает губы. Голова наливается тяжестью мыслей.       — Часто у вас так? — Джисон тихо угукает. — Думаешь… он слышал?       Он хихикает. Прижимается к Минхо всем телом, закидывает ногу ему на бедро. Очаровательно дует губы совсем рядом с его лицом. Минхо чувствует, как крошится нежностью изнутри.       — Это, наверное, было сложно не услышать.       Он тяжело вздыхает, утыкается лбом в изгиб шеи Джисона. Джисон успокаивающе гладит его по спине, окутывает теплом и снаружи.       — Не переживай, хён-а. Не думаю, что он сильно против.       — Чего?       — Ну, того, что ты здесь, со мной. Вы же даже вроде как болтали вчера, да?       Минхо неопределённо угукает. В голове вдруг всплывает вчерашний образ недовольного Хёнджина, его вымученное «спасибо». Да, думает Минхо, с ним кошмар как сложно. Он устало тычется губами в плечо Джисона, прямо под родинкой. Голая кожа греет по-особенному приятно. От такой близости Минхо чувствует, как внутри распускаются цветы. Джисон ласково гладит его затылок.       — Ну вот и всё. Мы близки… наверное, даже очень, но это не значит, что он будет тебя ненавидеть просто за то, что ты есть.       Минхо поджимает губы.       — Я думал, мы прошли эту стадию ещё в самом начале.       Джисон тихо хихикает. Минхо выглядывает из-за его плеча куда-то в светлую стену, задумавшись, тупит взгляд. Пальцы Джисона, привычной лёгкостью оседающие на волосах, вдруг замедляются и тяжестью укладываются на затылок. Джисон ёрзает, насупленный.       — Ты слишком громко думаешь.       Минхо запоздало хмурится.       — Что? Неправда.       — Правда, — слишком довольно тянет Джисон и тут же припечатывает его сморщенный нос поцелуем. А затем выползает из-под одеяла так быстро, что Минхо едва успевает моргнуть.       Минхо, всё ещё хмурый, роняет голову на подушку и утыкается взглядом точно в ямку у тонкого позвоночника Джисона. Тот, ещё сонный и помятый спросонья, путается сразу двумя ногами в штанах — в них Минхо смиренно рассматривает свою пижаму — и валится задом на край постели. А затем устало обваливается спиной Минхо на ноги. Его волосы пышной серостью рассыпаются по светлой постели. Минхо тянет губы в улыбке и чувствует, как внутри хорошеет.       Позже Джисон всё-таки дотягивает штаны до пояса и с ужасом рассматривает на постели следы вчерашней ночи. Минхо пытается притвориться, что всё ещё спит, и получает воспитательную встряску ещё не проснувшегося мозга. Он добирается до телефона, когда обсуждение «стирать сейчас или сейчас» всё-таки заканчивается неочевидным «сейчас». Самым первым всплывает «Какой шоколад любит Джисон?» от Чанбина. Минхо улыбается снова.

~

      Хёнджин вчитывается в каждое слово по отдельности, разбирает его чуть ли не по буквам. Вроде точно — вроде подтвердили. Спрашивать ещё раз будет как-то совсем глупо. Он отстраняет телефон от лица, ещё раз проматывает переписку вверх. Это первый раз, когда он отпрашивается с подработки. Прям вот по-настоящему первый. И его даже по-настоящему отпустили. Вроде точно. И вроде как у него теперь официально точно ещё один выходной — специально отведённый для Феликса.       Феликс на это бы точно ругался, думает Хёнджин и откидывает телефон в сторону. Сказал бы, что никуда не торопится и уж тем более — не убежит. А Хёнджину всё равно хочется жертвовать, всё равно хочется показывать его значимость в ответ. Он, кажется, только так и умеет.       — Я вообще здесь в универе учился, — деловито говорит Феликс и замедляется, точно прицеливаясь. Хёнджин опасливо отворачивает от него рожок с мороженым — Феликс наваливается ему на плечо. Мороженое всё ещё под прицелом.       — Если ты думал сразить меня своим откровением наповал, то ты обосрался. — Хёнджин недовольно косится на него сверху вниз. — А мороженое я тебе не дам.       Тень внезапно высунувшихся сбоку деревьев красит лицо Феликса особой решимостью. Линии его скул подсвечиваются острыми углами.       — А я тебя и не спрашивал, — нараспев тянет он и рывком подтягивает к своему лицу руку Хёнджина. Тот следит за тем, как Феликс съедает всю растаявшую верхушку мороженого разом, и заторможенно раскрывает рот в немом ужасе. Феликс останавливается окончательно, прямо посреди дорожки, и с невозможно довольными глазами ныряет языком в пока что полный рожок. Хёнджину почти хочется плакать.       — Иди нахрен со своим универом.       Феликс перехватывает рожок до того, как он успевает его отпустить.       — Вот и пойду, — чуть ли не мурчит Феликс и облизывает уголки губ. — Пойду учиться на мороженщика в следующей жизни.       Хёнджин прыскает. Мимо проносится велосипедист.       — Что, думаешь, таких жестоких людей берут в мороженщики?       — Конечно. Особенно если их выперли с инженерного.       Хёнджин вскидывает брови. Где-то сзади трещат, переговариваясь, кронами деревья. Встречный ветер мягко гладит по щекам.       — Серьёзно?       Феликс деловито кивает.       — Ну да. На втором курсе отчислили, а я тут только-только обжился, вот и не стал возвращаться.       Хёнджин задумчиво отводит взгляд в сторону.       — А родители?       Феликс поджимает губы.       — Ну… Они, конечно, расстроились, сказали, что не разочаровались, но потом всё равно перестали требовать от меня хорошей жизни. Короче, разочаровались, но тихо. — Он чешет щёку. Почти даже смущённо. — Домой не погнали, и хорошо.       — А как ты тогда… — Хёнджин растерянно взмахивает руками. — Ну, ты же тогда в общаге жил, да?       Феликс кивает и ныряет рукой в карман, пихает локтем Хёнджина. Хёнджин прослеживает за его заинтересованным взглядом: очередной ларёк с мороженым. Ну кто бы сомневался.       — А как ты в квартиру перебрался?       Деревянная дорожка давится возмущённым скрипом. Тихое течение реки отвечает ей холодным выдохом. Феликс морщит веснушчатый нос.       — Ну, сначала на подработках сидел, снимал комнату в городской общаге, параллельно с этим учился на веб-дизайнера, потом начал что-то где-то получать. А потом вообще клиенты пошли, да и я новый район присмотрел, а там и квартиры дешевле были. — Он замолкает. Хёнджин роняет задумчивый взгляд себе под ноги. — А что?       — А? — Тяжесть ложится на плечи горячим одеялом, давит дыхалку. В голове снова шумным роем начинают гудеть дурацкие мысли. Внимательные глаза Феликса просматривает Хёнджина словно насквозь. Тот неуютно ёжится. — Да просто. Я не знал.       Феликс прыскает и игриво сталкивает их плечами.       — Конечно не знал. Я же не рассказывал. Но ты с переездом не торопись: всё успеешь. Ты и так километровыми шагами несёшься.       Хёнджин задумчиво хмурится. Обречённый вздох вырывается сам собой.       — Куда?       — Да хрен его знает. Куда-то же несёшься. — Феликс вжикает молнией на сумке. — Пошли, вон, мороженого ещё возьмём. Какое будешь?       — Клубничное.       Самым краем глаза Хёнджин цепляется за их вытянутые тени, обрамлённые рыжим солнцем. Феликс размашисто кивает — довольный. Мягко похлопывает его по спине. Жарящее кожу одеяло тает с ещё одним взглядом глаза в глаза. Феликс подмигивает — его игривость рассыпается искрами по коже.       — Ну хоть какая-то определённость в жизни.       Когда Хёнджин только-только тянется к своему уже второму клубничному мороженому, то чувствует, как в кармане тихонько звонит телефон. Он сокрушённо вздыхает и отводит рожок в сторону. Феликс на это гаденько хихикает, безжалостно впившись в свой ванильный кошмар зубами.       Имя контакта, расползшееся по всему экрану угрожающей неизбежностью, пугает Хёнджина, кажется, слишком сильно. Он останавливается прямо посреди узкой дорожки.       — Хёнджин-щи, — словно заранее обречённо зовут из динамика, — клиент ждёт вас у студии. Мне предупредить об опоздании?       Хёнджин чувствует, как внутренности сковывает непониманием. Феликс аккуратно вынимает мороженое у него из рук.       — Что?       В динамике искажённым цоком клацает мышка.       — Клиент ожидает у студии. У вас запись на пять часов вечера.       Пальцы стискивают острые бока телефона сильнее. Брови сами сходятся в возмущении.       — Я в курсе. Сегодня я выходной, и это было известно ещё неделю назад. Мне… — Хёнджин вздыхает. — Мне должны были найти замену.       Администратор тянет вопросительное «о», механическая клавиатура грохочет клавишами. Хёнджин отлепляет взгляд от пустого пространства, мажет по сторонам. Феликс, заинтересованно склонившийся ближе к телефону, задумчиво моргает. Одними губами шепчет:       — Всё нормально.       Хёнджин забывает об администраторе на том конце провода на восхитительное мгновение.       — Нет, — озадаченно тянет тот самый администратор, — в замене никто не стоит. Может, дни напутали?       Хёнджин тяжело вздыхает. Еле сдерживается, чтобы не закатить глаза…       — В любом случае, кому-то придётся поехать к клиенту.       …и не заорать благим матом. Он выдавливает сухое:       — Ищите замену.       — Ой, вы мне сейчас ещё будете говорить, что делать, да? — Ехидный голос в динамике словно подключает вторую конфорку для жгучей злости внутри. — Простите за такую накладку, конечно, но вам придётся выйти сегодня. Нельзя заставлять клиента ждать.       — Послушайте, я на другом конце Сеула, у меня давно запланированная встреча. Мне сейчас же бросить всё и телепортироваться прямо к клиенту на голову? Как вы… — Хёнджин сдерживается, чтобы не вскрикнуть, в последний момент — Феликс щипает его прямо под рёбрами. Его взгляд, хмурый и острый, щекочет за шеей колючим терновником.       — Ты тупой? — шепчет он и склоняется ближе. Хёнджин, насупленный, ошарашенно сдувается. — Че там, полчаса работы? — Он медленно кивает. Феликс выразительно вскидывает брови, отвечает с нажимом: — Ну и всё, поехали. — Хёнджин едва успевает открыть рот, как он добавляет: — Мне неважно, где быть, если с тобой. Так хоть вживую посмотрю, как ты упахиваешься.       Дальше — всё как в тумане. Хёнджин помнит разговор с администратором — ну, то, что он был, — блестящими глазами Феликса и клубничным мороженым у него на щеках. Помнит дорогу до метро, на метро до своей станции и от метро до своего дома — горячим плечом Феликса и его бесконечными рассказами о детстве, о любимой собаке и о сёстрах. В голове у Хёнджина проясняется уже на пути в студию где-то на моменте с его детскими фотографиями — когда сверху то ли пятнадцати-, то ли шестнадцатилетнего, и к тому же синеволосого, Феликса вылезает сообщение от «оливКа». Хёнджин растерянно хихикает себе под нос.       — «Ликси»? Серьёзно?       Феликс гасит экран телефона за рекордную миллисекунду. Подтягивает его поближе к себе, отворачивает от Хёнджина и роняет голову вниз, подбородком к груди. Довольный Хёнджин тянется поближе. Сзади стоящий мужчина съезжает лбом по поручню, словно тоже пытается заглянуть. Феликс быстро-быстро печатает, видимо, ответ. Его брови сходятся в почти не изогнутой галочке.       — Не понимаю, о чём ты.       Хёнджин вытягивает лицо в наигранном удивлении.       — О, я напомню. Как там было? «Ликси, помоги мне с курсовой, там опять нужна какая-то техническая хрень»?       Феликс невозмутимо тупит в экран телефона и дальше. Бурчит:       — Не знал, что ты умеешь читать.       Хёнджин вздыхает полной грудью впервые за всю эту кошмарную поездку. Сладость мести укладывается на кончик языка.       — О, Ликси, я много что умею. — Феликс встречает его довольный взгляд своим, уничижительным. Выравнивается на сиденье, засовывает телефон в карман.       — Никаких тебе больше детских фоток с таким поведением.       Хёнджин оскорблённо вскидывается.       — Ты ещё не показал мне свою «розовую катастрофу»!       — И не покажу, — Феликс склоняется ближе, мстительно щурит глаза, — больше ни-ког-да.       Хёнджин осаженно открывает рот. Мужчина у поручня просыпается от особенно громкого всхрипа колёс по рельсам.       — Вообще-то это нечестно. — Хёнджин выразительно вскидывает брови. — За все твои «Хани» я могу называть тебя этим уродским «Ликси» ещё десять лет.       Феликс устало вздыхает.       — То был даже не ты!       — Конечно нет! Он моя душа!       Клиентом оказывается милая девушка, почти даже не возмущённая долгим ожиданием горе-фотографа. Хёнджин торопливо здоровается, стыдливо поджав губы, и попадает ключом в замочную скважину студийной двери только с пятого раза. Феликс мягко гладит его напряжённое плечо.       Хёнджину несказанно везёт с оборудованием и неубранными софтбоксами. Из приоткрытого окна вовнутрь влетает сладкий запах лета, тихий шорох колёс по дороге. Закатное солнце стелится рыжей рябью по паркету. Модель неловко ёрзает в экранчике камеры — Хёнджин неловко усаживается на корточки в явно не предназначенных для этого брюках. Присутствие Феликса жарит затылок, подставляет непроходимые рамки со всех сторон и подгоняет и так беспокойное сердце. Басистое «ало» разносится по пустому помещению раскатом грома, почти сотрясает неожиданностью стены. Тяжёлая дверь скрипит утекающим напряжением, прикрывается с тихим щелчком. До этого сжатые плечи модели, точёные, острые, опускаются красивой молнией. Она расслабленно прикрывает глаза. Хёнджин выдыхает.       Позже, в самом конце фотосъёмки, выясняется, что Феликс всё-таки подглядывал. Хёнджин, совсем заслушавшийся частыми щелчками фотокамеры, случайно наступает на какой-то ужасно толстый провод — такой, что чувствуется даже сквозь толстую подошву кед. Он оборачивается, рассеянно мажет по возмутительно белой для уставших глаз комнате взглядом и даже не сразу понимает, что встречает чужой — выворачивающий наизнанку, сглаживающий самые болючие шипы внутри. Феликс следит — и следит пристально, так, словно вот-вот кинется навстречу. Модель невозмутимо клацает заколкой на волосах. Хёнджин почти валится на задницу.       За эту съёмку Хёнджин получает слишком много для часового сеанса — и тут же откладывает эти деньги на съём квартиры. Какой конкретно — неизвестно. Феликс угощает его мясом в своей любимой забегаловке, вмещает в свой список самых вкусных блюд на планете половину здешнего меню и, умудрившись поломаться всего полтора часа, всё-таки показывает «розовую катастрофу» — Хёнджин едва успевает поймать вывалившийся изо рта помидор.       Иногда их встречи проходят так: в разговорах, взглядах и мимолётных касаниях. А иногда — в поцелуях с порога, вопросах между дрожащими вздохами и мурашках под кожей. И в это «иногда», второе, Хёнджин удивляется внезапно проявляющейся жажде Феликса поболтать каждый раз, как в первый. Примерно как и сейчас.       — Как… — на выдохе сипит Феликс. Хёнджин чувствует, как острые пальцы терпко загребают ягодицу через джинсы. Губы сталкиваются так крепко, словно вот-вот склеются вместе. — Как у Хани дела?       Хёнджин разбирает слова не сразу. Звон в ушах крошится рваными вздохами Феликса, плотный туман вокруг расходится на его ладонях на коже. Так хорошо, что из глаз вот-вот посыплются искры.       Понимание приходит вместе с языком, скользнувшим по шее. Феликс сползает пониже, плавит жаром тела и взглядом исподлобья. Хёнджин, озадаченный, замирает.       — Чё?       Феликс наспех подтягивает его футболку к груди, ныряет пальцами под скомканный край. Хёнджин стягивает её с себя, точно по немой просьбе. Слишком громкий стон глушит и без того вялое сознание, размазывает дрожащие стены вокруг. Его подбрасывает вверх такой яркой дугой, что кости взрываются хрустом созвучно со скрипом дивана. Феликс широко лижет вокруг соска.       — Как у Джисона дела, спрашиваю.       Хёнджин давится шоком. Грудь пробивает тяжёлым дыханием, перед глазами плывёт. Феликс ощупывает пряжку ремня.       — Откуда я знаю?       Феликс замирает, ошарашенный тоже. Задушенно спрашивает:       — Как? Ты не знаешь?       Хёнджин строит самое недовольное лицо из всех возможных. Пальцами прихватывает ворот его рубашки. Взгляд сам впивается в кадык, углом резнувший по натянутой коже.       — Какая вообще разница?       Феликс успевает моргнуть — Хёнджин врезается в его губы своими с таким напором, словно вот-вот сожрёт.       Джисон уходит из его головы постепенно. Иногда его становится чуточку больше — как, например, за просмотром какой-то депрессивной тягомотины с Томом Холландом на прошлой неделе, — а иногда он пропадает. Совсем, с концами — до следующей общей встречи за очередным дурацким кошмаром вместо фильма. Пустоту внутри себя Хёнджин лелеет с особой нежностью и решительным знанием будущего. Будущего, свободного от постоянного ощущения собственной ничтожности и никому не нужных жертв ради жертв.       Режущая боль под сердцем утихает тоже отливами. Иногда, конечно, покалывает горячими воспоминаниями под кожей, давит спокойствие внутри, словно оно ничего не значит, — тогда Хёнджин вспоминает Феликса. Не залечивает раны его присутствием — гоняет его слова в голове из раза в раз, пока не дойдёт, пока мыслей о другом, ещё болючем, не останется совсем. Хёнджин долго думает о том, почему Феликс не стремится занять место Джисона, въеться под кожу, впиться в ещё больное сердце пальцами до самых костяшек, — и, кажется, начинает понимать. Феликс ругается на жертвенность ради жертвенности, не берёт от Хёнджина, если не может дать ничего взамен, отказывает, когда действительно хочет отказать, и показывает, что всегда, при любых обстоятельствах выберет себя. Не Хёнджина, привычно жертвующего для него всем, чем только можно, а себя. Потому что это нормально. Это правильно.       «Угодить Джисону» сменяется «угодить себе». Тоже не сразу, тоже непросто. С этим во многом помогает Феликс — тоже своей самодостаточностью и умением слушать и понимать. Хёнджину стыдно, но он плачет у него на коленях — «Джисон привык брать всё, что у тебя есть, потому что ты позволил это с самого начала», — рассказывает всё, что только может вспомнить — «Он подпустил меня так близко, что я думал, что сойду с ума», — и слушает. Слушает так проникновенно, что, кажется, действительно понимает.       Той ночью Феликс ласково гладит его по спине, словно пальцами надрывая больные, едва заросшие непринятием раны одну за другой, и ими же, этими пальцами, собирает слёзы у губ. «Не пытайся мне угодить, — шепчет он. — Ты всегда будешь казаться недостаточным себе, как бы я не реагировал. Мне понравились скромные ухаживания — ты должен больше, раз можешь. Мне понравился тот поцелуй с утра — раз так, ты должен отдать мне всего себя. Попытайся угодить сначала себе — и тогда ты автоматически угодишь всем вокруг. Потому что никто не сделает тебя счастливее и любимее, чем ты сам. Побудь с собой, послушай себя. Пожалуйста. Если тебе нужно принести хоть какую-то жертву, то ради меня». И спустя несколько месяцев болезненного переучивания с одних привычек, больных и колючих, на другие, здоровые и поддерживающие, Хёнджин впервые выбирает себя.       Но и с Феликсом у него всё складывается как-то само собой. Феликс привыкает к его нестабильному режиму сна, сообщениям среди ночи и мелким приятностям при встречах — Хёнджин привыкает к внезапным звонкам, ласковым «ты как» без знака вопроса и учится обращаться за помощью. Позже он учится оказывать себе некоторую помощь и сам.

~

      Цветные упаковки пестрят одинаково кудрявой и, несомненно, отфотошопленной лапшой. Ценники плывут перед глазами бесконечными нолями, словно специально зажимают нос — Хёнджин обнаруживает себя засмотревшимся на до этого неизведанную полку. Статные спагетти и какие-то другие, кошмарно дорогие макароны в своих красивых коробках кажутся чеболями во фраках — недосягаемо возвышенными.       Хёнджин осматривается вокруг, цепляется взглядом за стенд с кашами, случайно рассматривает среди обычных и быстрозавариваемые. Их тошнотворный вкус вспоминается сам собой.       Картонная кастрюлька с рамёном неловко укладывается прямо на пачку печенья, повисает краем над пропастью между банкой энергетика и двумя картошками, со всех сторон укутанными в пакет. В конце концов, она заваливается на бок — Хёнджин вздыхает и укладывает сверху ещё две, но без нарисованных перчиков по бокам. Приготовить что-то кроме несъедобного угля и не кипятком из чайника у него вряд ли получится.       Стенд с чипсами сегодня выглядит как-то совсем грустно. Хёнджин перечитывает одни и те же названия по третьему кругу, заглядывает вглубь плотно стиснутых рядков пачек. Чан впервые попросил острые — и Хёнджин обязан его впечатлить. Он долго примеряется к одному вкусу, вспоминает, как ел такой сам, и переключается на следующий. А затем просто уходит ещё раз осмотреться — вдруг пропустил самые лучшие чипсы в истории человечества за какой-нибудь туалетной бумагой на пустой полке. Потом, правда, всё равно возвращается обратно и примеряется уже больше от безысходности, чем от надобности — выбирать приходится между двумя почти идентичными вкусами.       Корзинка с набором настоящего чемпиона опасно кренится вниз задней стороной — Хёнджину приходится оторваться от сравнения шрифтов на подсдутых пачках. Сверху двух уложенных рядом картонных кастрюлек укладывается коробка с теми самыми спагетти и бутылка со сливками. Третий рамён выползает из-под завала прямо в чужие руки.       — Давай определимся сразу: ты будешь есть эту химозину или пасту, ради которой я покупаю эти деловые спагетти?       Минхо выглядит слишком довольным для человека, встретившего в супермаркете не какого-нибудь Хан Джисона или Ли Феликса, а, ну… дурацкого Хёнджина. Дурацкого уставшего и всегда злого (особенно на Минхо) Хёнджина.       На кассе Минхо молча вываливается вперёд Хёнджина и пихает свою скидочную карту кассиру — тот почему-то с ними тут же прощается. Хёнджин озадаченно высовывает глаза из своей бесконечно глубокой сумки, только-только прихватив край купюры в кармане. А затем краем глаза рассматривает у Минхо, ковыряющегося в своём кошельке, банковскую карту в просветах между пальцами.       Минхо легко раскидывает продукты по двум пакетам, подпихивает в свой тяжёлую бутылку со сливками и, задумавшись, вытягивает у Хёнджина банку с энергетиком. Она укладывается под вторую пачку чипсов — «Хани просил с паприкой». Хёнджин за это время успевает только вздохнуть — и то не до конца выдыхает после, потому что Минхо как-то слишком резко подхватывает свой точно тяжеленный пакет и выскакивает на улицу. Тогда же выясняется, что Хёнджину досталась только пачка салатных листьев, маленький кусочек сыра и невесомый пакет с чипсами Чана.       По дороге домой Хёнджин, слишком утомлённый, чтобы скрываться, в открытую рассматривает лицо Минхо. Тот иногда искоса поглядывает в ответ — молча и задумчиво и жуёт нижнюю губу. Она у него, кстати, чуть меньше, чем верхняя.       Хёнджин смотрит и думает — думает и смотрит, гоняет одни и те же мысли из раза в раз, подбирает правильные слова. В конце концов, они вырываются сами собой — неожиданно уместно в громком молчании.       — Прости меня.       Минхо удивлённо вскидывает брови. Его большие глаза слишком открыто смотрят в ответ. Господи, какой же он красивый.       Хёнджин чувствует, как внутри замирает ожиданием. Воздух вокруг плотнеет, словно густой кисель. Минхо быстро кивает.       — Ладно.       Вот так просто. «Ладно» — и ещё один, последний поворот к нужному дому. Хёнджин, осаженный, непонимающе хмурится. Зачин для внезапного разговора по душам тонет в неозвученных мыслях.       — И что, это всё?       Минхо легко ведёт плечом и перешагивает мелкую клумбу. Пакет шелестит оттянутыми ручками и кучей упаковок внутри.       — Ну да. — Он перехватывает эти самые ручки другой ладонью. Хёнджин не может оторвать взгляда от его расслабленного лица. — На самом деле я понимаю тебя и знаю, что сам чувствовал бы то же самое. — Минхо понимающе поджимает губы и оборачивается. — Теперь же ты меня не ненавидишь?       Хёнджин торопливо качает головой. Чувствует, как внутри легчает — теперь уж точно.       — С чего ты взял, что понимаешь, что я чувствовал?       Минхо не давит улыбки.       — По тебе видно.