Бешеный Пёс

Это случилось само собой. Суматошно, суетливо, сумасбродно и ещё несколько наречий на глухую букву-полумесяц. Секс. Как и любому подростку, особенно парню, Тэхёну не раз доводилось думать о нём. Представлять, где, когда и с кем произойдёт это так интригующее всех событие, совсем короткое слово с одной лишь гласной. Он думал о мягкой кровати, чистых простынях, диване или хотя бы двухъярусной кровати в маленькой студенческой общаге. Он никак не представлял, что его первый секс произойдёт в заброшенном вагоне закрытого депо. И он точно не думал, что ему окажется так плевать на это и что единственное, на чём зациклится его мысль, будет… — Я хочу тебя, — Тэхён прошептал это Чонгуку на ухо, потому что разум его, как и движения, были туманно вялыми от выпивки, но уверенными, как гружённый взрывчаткой поезд. Они уже были крепко прижаты друг другу, полураздеты и возбуждены. Бельё мокрое от желания, кожа от жара, а стёкла пыльных окон — от конденсата, возникшего вследствие их шумного и частого дыхания. Тэхён не помнил, как они ушли, повёл ли он сам Пса за собой на улицу, когда все заснули, или Пёс потянул его, пока он ластился щекой о его плечо. Он знал, что сейчас они вдвоём оказались в вагоне машиниста, Чонгук над ним между широко раздвинутых бёдер, его член крепко прижимался к колену Тэхёна, и если Тэхён шевелил ногой совсем немного, — то Чонгук тут же сжимал губы и закатывал глаза. — Поверь, я, блять, прекрасно это вижу, — сказал Чонгук хриплым голосом и резко взялся пальцами за край джинсов Тэхёна, дёргая ткань вниз. Раздеваться, а особенно быстро, а особенно на пьяную, было очень неловко: пятки застревали в штанинах, локти путались в рукавах, а голова едва протискивалась через ворот. Тэхён понимал, почему в фильмах одежда рвалась, а пуговицы летели во все стороны. Когда он наконец оказался полностью голым, с его губ сорвался вздох облегчения и стон удовольствия, стоило Чонгуку прижаться к его обнаженной груди своей. Он не понимал, почему отказывал себе в этом удовольствии раньше. Должно быть, все попытки до этого он был недостаточно пьяным, недостаточно отчаянным и недостаточно нуждающимся. Сейчас же он с удовольствием обхватывал сильные бицепсы ладонями и даже не стремился втянуть живот, когда Чонгук лёг на него, просовывая язык в рот. — Ты понимаешь, что я собираюсь засунуть в тебя свой член? Вероятно, ты будешь плакать. Тэхён быстро закивал, жмурясь и скользя пятками по чужой пояснице, царапая ногтями кожу предплечий, когда в его живот недвусмысленно толкнулись членом, оставляющим в пупке мокрые прозрачные выделения. Он понимал, пусть и не совсем чётко. — Надеюсь, я буду плакать от удовольствия, — пробормотал Тэхён, глупо хихикая. Его язык был отвязан от тела; впрочем, тело тоже словно ему не принадлежало, извиваясь и приклеиваясь к Чонгуку каждой конечностью. — Поворачивайся спиной, — рыкнул Пёс и сам же перевернул Тэхёна к себе затылком. — Любишь по-собачьи? — Тэхёна вновь прорвало на невнятное хихиканье. Размытым разумом отдалённо он понимал, что завтра не вспомнит ни одного сказанного им слова. — Это даже банально. — Банально? — Чонгук хмыкнул, без усилий притягивая парня к себе за бёдра и толкаясь членом между его ягодиц. — Мне выдрать тебя стоя? Или хочешь, чтобы я согнул тебя пополам, а? Жалящий удар прилетел по попе, оставляя красный след ладони. Тэхён вскрикнул, едва не падая набок. Он хотел ответить, да вот только слова застряли комом в горле, потому что палец уткнулся в его анус и протиснулся вперёд на сухую половиной фаланги, заставив пискнуть и уткнуться красным лицом в подушку. Только сейчас он действительно понял, что ждало его впереди. Его раскроют и засунут внутрь член, совсем как парню на видео, которое они смотрели с диска, найденного в странном чемодане. Дыхание, совместно с сердцебиением, стало быстрее и громче. Тэхён напрягся, сжимаясь вокруг внезапного вторжения в своё тело. — Мы так долго провозимся, — сказал недовольно Чонгук, едва шевеля пальцем. Его свободная ладонь погладила Вишню по пояснице, затем он нагнулся и прошептал, обдавая горячим дыханием затылок, короткое и ёмкое: — Расслабься. Неожиданно тело Тэхёна подчинилось, и палец вошёл глубже, мгновенно обжигая внутренности. От этого он вновь сжался, ударяя Чонгука пяткой в ногу. — Жжётся! — Действительно? — с лёгкой насмешкой. — А так? Рот Тэхёна шокировано открылся, а глаза выпучились: он почувствовал, как Чонгук начал дуть в то место, где бесцеремонно пребывал его палец. От этого ощущения, сначала тёплого, а затем остужающего потока ветра, Тэхён полностью, от кончиков поджатых на ногах пальцев до самого затылка, покрылся мурашками. — Что ты делаешь?! Чонгук не ответил — лишь довольно промычал на реакцию. Дыхание вдруг сменилось на нечто более ужасное и приятное в то же время — язык. Чонгук начал лизать его, добавляя слюны и просовывая палец всё глубже, пока он не упёрся до костяшек одним плавным движением. Тэхён вскрикнул, крупно вздрогнул и поджал колени, вместе с тем зажимая свой свободностоящий в воздухе член бёдрами. Языка Чонгука, его пальца внутри и незначительной стимуляции для эрегированного органа хватило, чтобы Тэхёна накрыл крупный и мощный оргазм. Между его ног на простыни потекла сперма, а на подушку из открытого в протяжном стоне рта слюна. Он расслабился настолько, что палец Чонгука мог беспрепятственно двигаться вперёд и назад, а вскоре он и вовсе вместо одного делал это уже двумя, продолжая работать в паре с мокрым языком. Тэхён понял, что с ним сейчас можно было делать всё, что вздумается чужой похоти, что он был совершенно податливым и мягким — пластилиновым. — Ты уже плачешь? — Голос был довольным, лукавым и насмешливым. Тэхён не мог говорить, только лепетать и издавать какие-то совершенно инородные для себя звуки. Возможно, он правда плакал, но чувств было чересчур много, чтобы это осмыслить. Пальцы выскользнули из его тела, появилась какая-то пустота и потребность вернуть их. — Не хнычь, я найду блядскую смазку с презервативами и вернусь. Чонгук сдержал слово, потому что вскоре послышался шелест упаковок из фольги. Тэхён не стал оборачиваться, чтобы посмотреть, потому что в темноте бессмысленно было разглядывать что-то. Он ориентировался на слух и осязание, и потому реакция его была более сильной, когда между ягодиц полилась холодная смазка, а пальцы Чонгука вернулись, чтобы протолкнуть её внутрь с бесстыдным хлюпаньем. — Ну вот, нечего было бояться. Совсем не страшно, да? — Нельзя было сразу достать смазку? — удалось проговорить тяжёлым языком. — Хотел тебя припугнуть, — признался Чонгук. — Чтоб ты знал, я сам делаю это впервые. Тэхён захихикал, не сразу понимая смысла фразы, а когда всё же сделал это, голова его резко повернулась, да так, что в висках зазвенело. — Что?! Чонгук остановился, облизывая губы. Его пальцы перестали двигаться, а бровь приподнялась, не понимая причин чужого удивления. — Говорю, я никогда никого не готовил, только с тобой столько возни. Обычно все другие делали это сами. Тэхён насупился, закусывая губу, но быстро позабыл о чём-либо, когда Чонгук возобновил движения и кончики его пальцев вдруг добрались до тайного места внутри, от которого мышцы самопроизвольно начали вздрагивать, а обмякший секундами назад член вновь становиться твёрдым. Пёс ухмыльнулся, надавливая на эту точку сильнее, пробивая Вишню на звонкие беспрерывные стоны. Дальше не было никаких разговоров. Ещё несколько минут растяжки — и вместо пальцев в Тэхёна уткнулось нечто более внушительное. Но боли не было, как Тэхён того боялся, только распирающее чувство, полнота и тяжесть. Понимание, что с этих пор всё иначе, что он полноценно перешагнул за какую-либо черту запретов. Их тела соединились, сошлись в одной точке, и повернуть назад было уже нельзя. Воздух в лёгких иссяк, когда бёдра Чонгука встретились с ягодицами Тэхёна, и больше не осталось ни дюйма, который мог пройти дальше. Это было далеко от восторженного удовольствия, от громких фейерверков и салютов, которыми всё любили описывать. Пока что для Тэхёна это было не больно, но и не неприятно — это было совершенно непонятно. Чонгук, однако, точно чувствовал восторг, хрипло дыша и крепко сжимая талию парня перед собой всё ещё мокрыми от смазки пальцами. Он медленно вращал бёдрами, неспешно двигаясь, постепенно уводя таз назад и вновь возвращая его обратно. Карусель действий, которая набирала обороты и скорость, чтобы довести своих пассажиров до звёзд. С уходящим временем, Тэхён мог поклясться, он начинал чувствовать, будто заброшенный нерабочий поезд мчался куда-то. Иллюзия шатающегося от движения по рельсам вагона была столь чёткой, что он наконец смог понять однажды сказанные Чонгуком слова. Хочешь, я научу тебя управлять поездом? Они неслись вперёд быстро, а точкой их крайней остановки было крушение. В ушах реалистично гудело, а изо рта шёл пар. Взмокшая кожа липла друг к другу, склеивая тела. Шлепки, стоны, хрипота осипшего голоса — все звуки смешались в неразборчивый ансамбль. Непонятные для Тэхёна чувства постепенно облекались осознанностью, удовольствие горело внутри если не фейерверком, то зажжённым огоньком фитиля точно. Его колени ослабли, всё тело расплавленной массой вмялось в матрас, а Чонгук, налегший сверху всей тяжестью крепких костей и мышц, утрамбовал Тэхёна в состояние, когда спелая ягода превращалась в сок. Сквозь кожу, пробивая лопатки насквозь, громко и быстро звучало чужое сердце. Горячее дыхание зарывалось в волосы на затылке крепкой хваткой. Всё, однако, показалось абсолютно незначительным, когда пальцы Чонгука сплелись с пальцами Тэхёна, отождествляя нечто большее, чем секс, которому в современном мире придавали слишком невесомое значение. Люди занимались им десятки, сотни раз, но и в половине из них могли не вспомнить даже чужого имени. И Тэхён знал, что имена в Ратлере умирали в угольной саже, рождая новое из затухающего огня. Но здесь, в моменте, когда он впервые отдавался кому-то, когда его пальцы цеплялись за пальцы Пса, а мысли не обладали трезвостью, он вдруг подумал о том, что хотел бы помнить имя, настоящее имя Пса. И поэтому, когда собственное тело взялось судорогой и неизбежное крушение с громким скрежетом размозжило его в ничто, Тэхён громко вскрикнул: — Чонгук! И тогда он услышал чужой салют, громкий залп дыхания в сыром воздухе заброшенного вагона. Чонгук кончил громко и явно, прячась носом в волосах на макушке Тэхёна и так крепко сдавливая его пальцы, что без труда мог бы сломать каждый. Его тело дрожало, напряженное и твёрдое, абсолютно лишённое мягкости жира. Тэхён чувствовал на себе и внутри себя каждую судорогу крепких мышц. Он наконец смог сделать полный вдох грудью, когда Чонгук скатился с него на бок, говоря что-то неразборчивое для закупоренных ватой ушей. Тэхён бы хотел знать, что это было, тая надежду на собственное имя, но понимал, что уже никогда не узнает об этом.

***

Утром, как всегда, он думал, что проснётся в одиночестве или что Чонгук будет крепко сморён, дав ему уйти по-тихому, но ни того, ни другого не случилось. Когда Тэхён открыл глаза, то обнаружил Пса сидящим в кресле машиниста с заброшенными на панель управления ногами. Чонгук был одет и задумчиво смотрел вперёд, выкуривая сигарету. Даже после того, как Вишня проснулся, зябко ёжась в поисках своей одежды, он не шелохнулся и не потерял ни толики своего серьёзного глубокомыслия. — Сколько ты уже скурил? Я проснулся, потому что поперхнулся дымом, — прохрипел Тэхён осипшим голосом. — Это пятая, — сказал Чонгук без всякой издёвки и иронии, туша сигарету в одном из сломанных спидометров. — Ты знал, что говоришь во сне? Просто пиздец как жутко. — Никто не заставлял сидеть тебя здесь и слушать, — воспламенился Тэхён: сразу же включилась защитная реакция. Он вообще места себе не находил, осознавая боль в районе пятой точки, видя в голове вполне чёткие образы, а перед глазами очевидные следы вчерашней бурной ночи. Они переспали — и дураку понятно. Тэхён, если верить смутным воспоминаниям, ещё и сам начал это, осознав в пьяном состоянии свои внезапные чувства ко Псу. Влюбился! Влюбился и теперь, дыша прокуренным спёртым воздухом, яростно краснел, натягивая носки на продрогшие пальцы. Холод был собачий, что зубы дрожали. — Хотел, но стало интересно тебя послушать. Ты там так грозно клялся кого-то прикончить. Во сне, кстати, драться у тебя лучше, чем в жизни получается: залупил мне пяткой в живот! Тэхён нахмурился. Он знал, что порой мог говорить во сне: папа иногда рассказывал ему об этом. Ему стало дурно от мысли, что он мог наговорить лишнего, даже если слова, как и его сны, были полным бредом. — Я жрать хочу, напяливай шмотки быстрей и погнали. Сказав это, словно не сидел без дела, скуривая очередную сигарету в ожидании, когда Тэхён проснётся, Чонгук вывалился из кабины на сырую и покрытую с утра тонким слоем холодного инея землю. Вишня ещё с секунду побился лбом о стену, прежде чем последовал чужим действиям, как всегда стараясь не забивать слишком голову. Влюбился — и ладно, будто преступление какое. Подумаешь, в Пса, подумаешь, в отщепенца. И не важно совсем, что лишился с ним девственности, и уж точно не имеет значения где. Важно то, что солнце с утра всё ещё вставало, а воздух по-прежнему заполнял лёгкие, и что Чонгук вёл себя с ним, как и прежде, и что ребята, начавшие просыпаться с утра от их возни в поисках съестного, относились ко всему так, будто им было глубоко плевать и только Тэхён думал лишнего. Правильно говорили: люди думали лишь о себе, а на остальных им было в большинстве своём побоку. — Сука, горите в аду, башка разрывается, — стонал Игла, просыпаясь, когда все начали поднимать гомон. — Ебаное похмелье. — Ты в повязке сидишь, имбецил. Нехуй было вчера с кулаками лезть, не рассчитывая своих габаритов, — рявкнул в ответ Садовник, пихая валявшегося посреди пола на ковре Иглу ногой. — Радуйся вообще, что жив остался. — Да лучше б сдох, так больно, что я щас сам пойду под поезд брошусь. — Дерзай, — гоготнул Садовник. — Мусор по пути как раз выкинешь, — подыграл Мозг, ставивший старый эмалевый чайник на газовую конфорку. — Назло вам поживу ещё, ублюдки, — скривив гримасу, Игла продолжил неустанно стонать от боли, свернувшись в клубочек. Тэхён чувствовал жалость и голод, но второе быстро утолилось, когда в одной из коробок нашлась подвялая, но всё ещё съедобная пепперони. За пиццу пришлось драться: парни налетели, как мухи, пытаясь отхватить по крошке. Воды и чайных пакетиков, однако, было предостаточно, только кружек недоставало. Было несколько день рождественских (поминальных), притащенных Ангелом из магазинчика канцелярии, одна жутко заляпанная с логотипом кофе и ещё одна с абсолютно дурацкими зайцами. Ребята разделили по одной на двоих, никто особо не брезговал, только жаловался на количество сахара или его отсутствие. Пять кружек ушли, поделившись на пары: Ложка с Мозгом, Пёс с Вишней, Бабочка с Садовником, Ангел с Клоуном, Игла и Батон, но так как Игла не стремился ни пить и ни есть, то Батон был единственным владельцем. — Скоро зима ударит, — недовольно высказался Ложка, шмыгающий носом и греющий красные кончики пальцев о кружку с кипятком. — Здесь тогда только окочуриться. — Ну так сиди дома, нежнятина, — закатил глаза Клоун. — Мы прошлую зиму вообще без отопления жили, как и треть города. Тэхёна, стоило напомнить о погодных условиях, изнутри пробрала дрожь. Тогда Чонгук вдруг закинул руку ему на плечо, потерев его в согревающем, слишком неестественном для натуры заботливом жесте. Бабочка поперхнулся чаем, а следом за этим, не позволяя Тэхёну долго переживать и думать, зазвонил телефон, о котором он напрочь забыл. Папа. — Алло, пап, — прохрипел Вишня в трубку. — Всё нормально, я у друга ночевал. Всё присутствующие затихли и уставились на него, как на восьмое чудо света, удивлённые, что родитель мог беспокоиться о состоянии своего чада. Рука Чонгука на плечах так и вовсе потяжелела в разы. — Тэхён, — вздохнул отец в трубку, — ты уже немаленький, но хотя бы предупреждай, сам ведь знаешь, что место неспокойное. Я вчера звонил, а от тебя ни звука. Когда вернёшься? Тэхён поджал губы, уверенный, что вчера за всеми событиями совершенно не обратил внимания на звонки. Обычно он отписывался отцу, что не будет ночевать дома, но в этот раз из-за суматохи обстоятельств совсем об этом забыл. — Скоро приду домой, не волнуйся. Перекинувшись ещё парой фраз, звонок завершился, вместе с ним чай на дне кружки и время, которое Тэхён мог проводить среди банды. — Я думал, эта хуйня с родительской опекой только в фильмах бывает, — высказался Садовник, усмехаясь. — Ты, Вишня, оказывается, тот ещё ребёночек. У нас есть соска? — Тебе эту соску в жопу засунуть, я не понял? — Пёс оскалил зубы сразу же. Тэхён удивлённо приоткрыл рот, не ожидая словесной защиты. Ему было всё равно на слова Садовника, но Пёс словно действительно разозлился на мелкую пакость. — Да я прикалываюсь, расслабься, — прыснул Садовник, кидая в Пса, даже если тот ловко увернулся, корку от пиццы. — Мне тоже нужно домой, — зевнул Ангел, потягиваясь и поднимаясь на ноги. — Нам с Иглой по пути, надо отбуксировать его до койки, он совсем жалкий. — Иди на хуй, — тут же отозвался Игла. — Я и сам дойду прекрасно. В итоге всех пришлось успокаивать Ложке, начавшему звенеть ключами от машины, о которой все словно позабыли. Доставкой до дома каждого в роли таксиста, конечно, Ложка заниматься не стал, высадив всех в черте города, но и это было любезно с его стороны. Когда Тэхён выученной дорогой направился к своему дому, Чонгук, неожиданно, увязался следом. — Ты тоже в этой стороне живёшь? — спросил Тэхён, совсем этого не ожидавший. — Нет, — короткий ответ без пояснений. Спрашивать о том, почему Чонгук шёл рядом и можно ли это было назвать тем, что он провожал Тэхёна, Тэхён не рискнул. На удивление идти с Псом было совсем нестрашно, даже напротив — безопасно, ведь не приходилось держать ухо востро или вспоминать, в каком именно кармане запрятан нож. — Мой дом, — сказал Тэхён и остановился, не доходя до порога нескольких метров. Парня одолела неловкость, потому как он не мог припомнить ни одного случая, когда бы кто-то провожал его. Что теперь? Нужно ли пригласить зайти, обняться или пожать на прощание руки? Это слишком нормально, а потому и чересчур абсурдно в их положении. Пёс вообще не должен был идти с Тэхёном, раз уж на то пошло. — Я знаю, — просто ответил Чонгук. Конечно, он знал. У каждой стены в Ратлере были свои уши, через которые Пёс без проблем мог слышать. Тэхён совсем в этом не сомневался. — Ладно, до завтра? — Неловко сгорбившись и засучив ладони в карманы, Вишня перекатился с носка на пятку. Пёс пробежался по его фигуре каким-то вязким взглядом и кивнул. Было так странно общаться с ним без издёвки, чувствуя шаткую уверенность в следующем дне, что, оказавшись в комнате и рухнув на кровать ниц, Тэхён забил по матрасу руками и ногами, выплёскивая эмоции через физическую реакцию. Они и правда встретились на следующий день, а затем ещё через сутки, и даже на последующие двое. Это был рекорд по частоте появления Пса в стенах школы всю неделю кряду без прогулов. В столовой они сидели, тесно прижавшись плечами, на физкультуре помогали друг другу в парах, а после занятий на крыше вместо драк… вместо драк они целовались. Стоя у стены, или сидя на бетоне, или друг у друга на коленях. Дух из груди вышибало похлеще ударов между рёбер. — Ты так ярко светишь, что мне тошно, — проворчал однажды Бабочка на одной из перемен, пока они протирали спинами железные шкафчики. — Ты бы хоть засосы на шее прикрыл, что ли. — Засосы?! — Тэхён испуганно схватился ладонями в области кадыка, пока Чимин насмехался над ним. — Можешь говорить всем, что собака покусала — даже не соврешь, — отозвался возникший из ниоткуда Игла. Тэхён судорожно натягивал на шею ворот водолазки и краснел, пока парни продолжали обсуждать их с Псом «отношения», которые они даже не пытались скрывать, казалось, напротив выставляя всем напоказ. И если до этого Вишня даже не думал об этом, то сейчас его одолел ужас. Не от самого факта его связи с Псом, а от столь открытого признания половой связи с мужчиной. Слухи, ходившие об его ориентации, перестали таковыми быть, а он даже не осознал этого, слишком занятый мыслями о другом. — Чего вы тут гомон развели? — Из-за угла подкрался Клоун, как всегда занятый записями в тетради в связи с приближающимся бейсбольным матчем. — Обсуждаем Вишню и его блядования с Псом, — пожал Игла плечами. — Я вчера заснял на телефон их воркования на физре, такие очаровательные, что блевать охота. — Пёс и слово «очаровательно» в одном предложении… — Клоун симулировал рвотные позывы, гримасничая. — Показать? Они там почти в обнимку на мате развалились, я даже подумал, что они и потрахаться там могут. Тэхён принялся краснеть пуще прежнего, сохраняя молчание и думая, как бы незаметно сбежать. — Я не хочу представлять, как они трахаются, — возразил Клоун, отмахиваясь от телефона Иглы. — Блять, ну вот, сказал и тут же начал воображать. — Ну хватит, неприлично обсуждать чужую личную жизнь, — сказал Бабочка, натягивая на лицо серьёзное выражение. Все переглянулись, прежде чем громко начали смеяться, прекрасно осведомлённые, что в их кругу слова «приличия» не существовало. Именно тогда Тэхён незаметно улизнул, сбежал, стараясь не видеть чужие взгляды на себе, вдруг ставшие яркими и понятливыми для его пробудившегося ото сна сознания. Как только он допустил подобное? Как позволял на глазах у всех обнимать себя за плечи, шептать слова на ухо, тесно прижавшись друг к другу боками? С тех пор он начал сторониться Чонгука. Не позволял ему касаться себя на глазах у других, садясь за столом с противоположного края, на физкультуре убегал, сохраняя дистанцию в вытянутую руку. Тэхён видел, как Пса злило это, что губы его крепко сжимались, а пальцы собирались в кулаки, белея в костяшках. Поэтому когда на перемене его толкнули к стене, зажимая с двух сторон крепкими руками, он сильно не удивился. — Какого хуя, Вишня? То ты бегаешь за мной, то убегаешь. Я похож на человека, который будет мириться с подобной хренью? Тэхёну пришлось повернуть голову: так горячо на него дышали, обжигая кожу. Он бегло осмотрел коридор, радуясь его пустоте, и посмотрел Чонгуку в глаза, искрящиеся злыми молниями. Пёс действительно злился, наверняка сейчас мечтал сломать что-то или кого-то, потому что не умел по-иному выпускать пар. Тэхён сглотнул, не решаясь даже тронуть его. — Я не убегаю от тебя, — сказал он и тут же вжался в стену, когда Чонгук хлопнул ладонью по стене поверх его головы. — Нихуя подобного. Ты на меня даже не смотришь. — Раньше тебя злило, что я пялюсь на тебя, — припомнил Вишня, словно ему надоело жить. Его слова настолько вывели Чонгука из себя, что тот громко задышал сквозь зубы, резко отстраняясь и направляясь от Тэхёна в противоположную сторону, наверняка разыскивая бедолагу, которому можно было наставить синяков. Понимая это, Вишня направился следом, растирая ладонью лоб, потому как голова его разболелась. — Ты расстроен? — задал он вопрос в сутулую спину. — Нет, я взбешен, разве не видно? — Видно. Хочешь меня ударить? — Я не бью людей, с которыми трахаюсь. — Но хочешь? Пёс замер, сжимая и разжимая кулаки. Не успел Тэхён опомниться, как его схватили и заволокли в оказавшийся поблизости туалет, заломили руки за спину и грубо поцеловали, так быстро и внезапно, что рот сам приоткрылся от удивления, приглашая чужой язык внутрь. Чонгук налёг сверху, почти задушил напором, вминая в себя сильной рукой, обвившейся поперёк талии. — Это похоже на то, что я хочу тебя ударить? — прошипел Пёс, толкаясь вперёд бёдрами. Тэхён завертел головой, растекаясь по шаткой стене туалетной кабинки. — Знаешь, почему меня бесило, когда ты смотрел на меня? — говорил Чонгук, не сбавляя темпа своих распаляющих толчков, от которых Тэхён быстро напрягся. — Я хотел отыметь тебя, вот и весь секрет, и меня раздражало, что ты делал это не по той же причине. Но теперь ты на меня не смотришь, и это бесит меня намного больше. Очередной толчок вышел особо сильным, выбивающим на глухой полустон. Пришлось уткнуться Чонгуку в плечо, чтобы заглушить звуки. — А меня бесит, что все пялятся на нас. Я хочу тебя, но не на глазах у всей школы, — вырвалось из Тэхёна в сердцах. Признание, откровенное и так необходимое, словно стянуло с плеч тяжёлый груз. После него Тэхён сам крепко обнял Чонгука за плечи, глубоко целуя, оглаживая выбитые чернильные буквы на внутренней стороне губы языком. Раньше он прятался от Пса в туалете, а теперь был вынужден делать это с ним на пару. Как удивительно время, меняющее обстоятельства в немыслимую сторону. Как удивительны человеческие чувства, в корне деформирующие неприязнь в любовь. — Они всегда будут смотреть. Если ты выиграешь, они завидуют, если лажаешь — смеются. Так зачем прятаться? Можно ничего не делать, и всё равно люди придумают свою правду. Майкл Джексон — педофил, а СПИД — болезнь гомиков. Правда не имеет смысла, блять, абсолютно никакого. Невинных людей сажают в тюрьмы за преступления, которых они не совершали, а убийц любят, потому что у них милое ебальце. И ты думаешь, оттого, что я перестану трогать тебя у всех на глазах, что-то изменится? Они всё равно будут считать, что ты со мной, потому что боишься психа, способного сломать за отказ ноги. Тэхён смотрел на распаленного Чонгука с приоткрытым от удивления ртом. Он никак не ожидал такой бравады, таких аргументов от человека, который предпочитал умалчивать о своих мыслях. Это означало, что происходящее действительно сильно задевало его, хотя Тэхён думал, что имел дело с хладнокровным человеком, малоспособным на выражение своих чувств. Его сердце быстро-быстро забилось, заскрипело тоскливо, спрятавшись меж рёбер. — Ты злишься, потому что тоже думаешь, что я с тобой из-за страха переломанных ног? Кажется, впервые что-то абсолютно беззащитное появилось в выражении лица Чонгука, но лишь на короткий миг. Всё быстро растворилось миражом, перечеркнулось уверенной ухмылкой и руками, забравшимися Тэхёну под толстовку. — Вишенка, хватит думать. И с момента, как они вновь начали целоваться, мысли как по волшебству исчезли.

***

С того момента в туалете прошло несколько дней, и Тэхён заметил изменения: в себе и в Чонгуке в том числе. Люди перестали беспокоить его так сильно, их взгляды вновь стали невидимыми, возможные смешки и сплетни — фоновым шумом, не имевшим никакого значения. Пёс с каждым днём будто бы становился более ручным, одомашненным; зубы его больше не скалились так сильно, а глаза не смотрели так холодно. Возможно, конечно, Вишня всего лишь стал привыкать к нему, и всё, что раньше казалось столь зловещим и отталкивающим, перестало иметь в его глазах прежнюю силу. — Интересно, что будет, если я назову его Пёсиком, — бормотал Тэхён, глупо хихикая под нос. — Наверняка рассвирепеет. Время близилось к вечеру, и длинные тени от домов, которые, как и Чонгук, в какой-то момент перестали казаться Тэхёну столь опасными, зашевелились от застелившего солнце вороньего крыла. Позади были уроки и обжимания с Псом по углам, а впереди был новый день. Завтра Коршуны должны были играть против Тигров, и вся банда собиралась встретиться после матча на базе по устоявшемуся обычаю пьянки после подсчёта выигрыша. Тэхён думал о том, чтобы заглянуть в «Свалку» к Бабочке и присмотреть себе более тёплую куртку к приближающимся заморозкам, потому что в собственной холод начинал пробирать его до самых костей. Он как раз свернул за угол на другую улицу, когда его сбили с ног из-за тени переполненного мусорного контейнера. Рука даже не успела схватиться за нож в кармане, так внезапно это было. Его висок врезался в кирпичную кладку до черноты перед глазами и со зловещим, громким звоном в ушах. — Думал, я про тебя забыл? Когда где-то над головой прозвучал голос Дэни, Тэхён понял, что он-то забыл про него уж точно. Вспоминать не хотелось, но, очевидно, дерьмо любило всплывать. — Я уж позабочусь, чтобы на этот раз тебя никто спасать не пришёл, — слова злобные, пронизанные ненавистью в каждой букве. За ними следует сильный удар в живот, и Тэхён глухо стонет, сгибаясь пополам. Верно, каждый сам за себя. Никто не обязан спасать Тэхёна и быть всегда рядом в роли щита, именно поэтому он и просил Пса научить его драться. Всё началось с того, что Тэхёну угрожала опасность и он хотел уметь её отразить. Моменты из прошлого завертелись в мыслях калейдоскопом. Нужно увернуться, защитить руками лицо, чтобы не лишиться сознания. Нужно понимать, куда хотят ударить, чтобы сгладить последствия. Нужно понимать, что Тэхён не сможет навредить кому-то настолько большому, как Дэни, и что в его случае самым разумным вариантом будет попытаться сбежать. Воткнуть нож противнику в ногу, замедлить, а самому броситься вперёд со всех ног. Но когда Тэхён вытащил из кармана нож и замахнулся им, то задел острием Дэни совсем немного. Недостаточно, чтобы сравнять позиции, недостаточно, чтобы у него появился второй шанс. — Сука, думал меня прирезать? — Дэни глухо засмеялся, выламывая руку Тэхёна с хрустом. Громкий вскрик отразился по переулку, вопль шёл из самой груди. Рука точно сломана, не нужно было даже пытаться это выяснить. — Ты мою жизнь разрушил, а я разрушу твою и сделаю это с большим удовольствием, — слова были полны яда. Пока рука горела огнём, в ушах трещало от удара, а где-то в области селезёнки органы словно перестроились, Тэхён совсем не заметил, как из его разжатых пальцев отняли нож. И когда лезвие вонзилось в его бок, он не сразу понял это, наблюдая мутным взглядом за расползающимся красным пятном по ткани. Затем он остался один, сползая по стене лопатками, едва держась на ногах и хватаясь здоровой рукой за торчащую рукоятку ножа. Пал в бою своим же оружием, и захотелось засмеяться, да вот только изо рта рвались лишь хрипы. — Твою мать, — Тэхён едва прошептал это, читая на стене надпись большими красными буквами: «Я БО[Р]ЮСЬ». Пришлось собрать все силы в кулак, чтобы достать ослабевшими пальцами телефон. В нём из контактов ни номера Пса, у которого и телефона-то нет, ни кого-либо из банды. Только папа. Но когда Тэхён набрал его, по ироничным стечениям обстоятельств, тот оказался недоступен. Можно было обратиться в 911, но сюда, в Ратлер, та никогда не спешила, оттого дотла могли сгорать чьи-то дома, умирали сотни жителей, а магазины безнаказанно грабились. Тэхён не стал даже пытаться звонить городским службам, вместо этого делая шаг вперёд, несмотря на внутреннюю агонию. При смерти от адреналина человек был способен на многое, пуская в расход все свои резервы. «Свалка» была всего в квартале, и, идя до неё, Тэхён оставлял по пути кровавый след. Сеял за собой тропу красных капель тонкой полосой. Последние пару метров были хромыми, совсем шаткими. Перед взором то темнело, то прояснялось — лампочка так горела, прежде чем потухнуть. Дверь толкнулась уже на слепую. Над головой приветливо звякнули китайские колокольчики, и когда Тэхён упал, то уже не услышал громкого: — Вишня?!