Бешеный Пёс

В больнице Тэхён лежал только раз, когда сильно заболел и нуждался в ежедневных уколах из-за сильной пневмонии. Это была детская палата с такими же запущенными детьми, просыпающимися в приступах громкого кашля. В больницах Тэхену не нравилось, потому что стерильно, зябко, пахло хлоркой и люди вокруг улыбались крайне редко. Поэтому, очнувшись с удивлением на редкость чёткими воспоминаниями минувшего, Тэхён удивился, что пахло жареным хлебом, одеяло на нём было пушистым и ярким, а окружение нельзя было назвать стерильным даже отчасти. Он был в чьей-то гостиной, за стеной которой звучали разговоры, а с верхнего этажа доносился топот. Ноги его были тяжёлыми и ватными, взгляд скользил по пространству мутно, словно сквозь матовую плёнку. Рука его была проткнута капельницей, раствор которой висел на примотанном к ножке журнального столика скотчем костыле. Его одежду, насквозь пропитанную кровью, с него сняли, и торс его был плотно перемотан бинтом, под которым неприятно тянуло, а если чуть шевельнуться — до жути больно пульсировало. — Я отдал тебе немного своей крови, теперь ты точно заражён бешенством. Голос был холодным, как кончики пальцев ног Тэхёна, которые парень едва чувствовал, и ровным, как нож, который из него вынули и теперь крутили задумчиво в руках, сидя на полу у стены напротив дивана. В комнате стояли густые сумерки, за окном на город опускалась ночь, а глухо зашторенные окна ещё больше сгущали тени и мрак в месиво едва разборчивых пятен. Только старый телевизор, мелькающий картинками на беззвучном режиме, создавал искусственное освещение и позволял хоть что-то разглядеть. — У меня первая отрицательная, если что, — продолжил говорить Чонгук, с дребезгом откидывая нож на пол. — Хрен его знает, но мать говорит, что на крайний случай она всем сгодится. — Где я? — Тэхён проговорил это сипло и глухо; сразу возникло чувство, что горло его ободрали наждачкой. — В конуре, где живут моя сестра и мать. Бабочка дотащил тебя сюда вместе с Садовником. До больницы было слишком далеко. — Пёс поднялся на ноги и дошёл до дивана, сев на самый его край. Тэхён почувствовал движение поролона и стон старых пружин, а ещё как его бедро сжали ладонью поверх одеяла. — В сознание пять часов не приходил. Твой отец много звонил, я почти ничего не боюсь, но говорить ему о произошедшем не рискнул. Наверное, он переживает. — Чёрт возьми. Тэхён крепко зажмурился, отворачивая лицо и утыкаясь им в обивку. Пагубность ситуации доходила до него неспешно. Хотя, всё было лучше, нежели сдохнуть проткнутым ножом, как свинья на забиве. — Ложка скоро приедет, и мы отвезём тебя в больницу, — продолжал бормотать Пёс, не то утешая, не то просто ставя в курс дела. — Почти все сейчас сидят на кухне. Бабочка быстро поднял панику, поэтому парни ждали, когда ты очнёшься. Тэхён почувствовал разлившееся внутри груди тепло, едва сжимая кончиками пальцев одеяло. Изначально он был уверен, что в Ратлере каждый сам за себя, что банда разобщена, что существует лишь с целью выгоды, но всё же это было правдиво лишь отчасти. Где-то глубоко за внешним фасадом каждый из парней мог сострадать, проявлять эмоций многим больше, чем сам того хотел. Даже Пёс был далеко не таким, каким виделся на первый взгляд, не способный разглядеть всех внутренностей. Тэхён убедился в этом, когда в свете особо яркого кадра из телевизора смог увидеть чужие глаза, красные и опухшие, с сеткой воспалённых капилляров. — Ты плакал? — прошептал Тэхён да был этим так ошарашен, что поспешил привстать, чтобы разглядеть поближе и пристальнее, но Чонгук пихнул его обратно на подушку. — Лучше б продолжал спать, — прошипел недовольно Пёс. — Проснулся и сразу начал нести хуйню. Я не плачу. — А чего глаза такие? Тэхён точно видел: что-то было не так. Что никогда раньше Чонгук не выглядел таким разбитым, что впервые грудь его поднималась так немощно, что плечи сутуло поджались, а выражение лица не просто потеряло какую-либо эмоцию — оно было свидетельством глубокой отрешённости. — Реакция на перцовый баллончик: мне сегодня немного перепало. От этой хрени глаза воспалённые больше суток. Тэхён позволил Чонгуку солгать, не стал допытываться и вытягивать. Понимал, что слишком уж унизительной была для Пса обычная для человека реакция тела, что это было одним из правил, им же созданным и им же нарушенным, — а это совершенно недопустимо. Поэтому он просто кивнул и слабо вздохнул, когда Пёс спрятал лицо у него где-то в районе подмышки, глубоко зарываясь в складки одеяла и щекоча дыханием сквозь плотную решетку ниток. Он позволил легко обнимать себя, погружая слабые пальцы в спутанные тёмные волосы на чужой макушке. — Кто это сделал? — вопрос прозвучал без особой интонации, лишённый интереса или злости. Он был таким безликим и напускным, что Тэхёну не пришлось долго соображать, сразу понимая: с таким же безразличием Чонгук мог не только задавать вопросы, но и отвечать на них действиями. Вишня вспомнил потерявшего у закрытого школьного бассейна сознания Дэни; вымаливающего прощение у Мозга на заправке мужчину; запросто побеждённого в бою на ринге Громилу. Тэхён представил, что сулил его ответ, что его предсмертное состояние не оставят безнаказанным. В этот раз Чонгук навряд ли сможет остаться на краю тонкой грани своего здравомыслия. Пёс доказал это, подкрепляя вопрос следующими словами: — Я найду ублюдка и вырву каждый зуб поочерёдно плоскогубцами, выдавлю глаза и отрежу язык, расплавлю нож, который из тебя вытащил, в жидкость и залью этой твари в глотку. Сомнений в оглашённом приговоре почти не было: Вишня знал, что Чонгук был способен проделать нечто подобное. Если он произнесёт имя — его обладатель тотчас обречён. Тэхён особо не задумывался о том, как далеко способна зайти его месть и насколько он гуманен, но сейчас, впервые столкнувшись с ситуацией «жизнь за жизнь», понял, что не способен обречь ни своим словом, ни действием кого-то на возможную смерть. — Я не знаю. — Поэтому он ответил так. — Напали со спины, я даже опомниться не успел. — Со спины? — Чонгук приподнял голову, глядя на Тэхёна хмуро. — Ты думаешь, я совсем туп… — Вишня! — Внезапно в тускло освещённую телевизором комнату ворвались Бабочка с Садовником. Щёлкнул выключатель у входной двери, и тёмная гостиная окрасилась оранжевым светом дешёвой лампочки. — Я услышал ваши голоса за дверью, ты живой?! Я думал, тебе конец, было так много крови! От того, какой громкий у Чимина был голос, голова Тэхёна заболела. Чонгук тут же понял это, приглушая Бабочку предостерегающим взглядом, который, впрочем, был проигнорирован. — Я спокойно сидел, перебирая ценники, и тут зазвенели колокольчики, я повернулся, а ты валяешься на пороге! — разглагольствовал Бабочка, взмахивая руками. — Звоню в скорую, а они услышали адрес и сказали, что смогут приехать только через час! Хорошо Садовник знал, где живёт Кларисса, иначе ты бы точно коньки отбросил. Тащили тебя два квартала по улицам! Повезло, что Пёс уже был тут, ведь в тебя минимум пару литров его крови влили. — Пару литров — это, считай, половина от общего количества крови в человеческом теле, бестолочь, — встрял Садовник, закатывая глаза. — Но пол-литра слили точно, Пёс аж побелел. Тэхён хмуро уставился на Чонгука: и правда побелел. Не было в нём сейчас прежней силы и наводящего одним внешним видом страха. Такого Чонгука хотелось пожалеть, уложить в кровать и дать хорошенько отоспаться. — Я в норме, — прохрипел Тэхён, пытаясь слабо улыбнуться. В это же время в гостиную начали подтягиваться остальные: Клоун, Игла, Мозг и Батон, женщина лет сорока и очень похожая на неё девочка лет тринадцати. Тэхёну не нужно было долго думать, чтобы распознать в двух незнакомках маму и сестру Чонгука: так схожи были их тёмные волосы и круглые глаза с немного громоздкими, на фоне маленького лица, носами. Женщина была красивой, но очень уставшей, о чём свидетельствовали сухая кожа, проглядывающие сквозь неё вены и впалые щёки, лишённые какой-либо краски. Однако руки её были тёплыми, когда она начала трогать ими Тэхёна, поправляя повязку, проверяя температуру и помогая выпить воды. — Внутренние органы не задеты, иначе ты бы не смог пройти целый квартал с ножом в боку. — Кларисса склонилась над Вишней, объясняя ему это. — Однако рана глубокая, и я наложила швы. Тебе всё равно следует поехать в больницу, чтобы пройти лечение должным образом. — Где шляется Ложка? — адресовал Чонгук вопрос Мозгу, будучи явно рассерженным. — У него дома родители устроили званный ужин или типа того, он уже в пути, — ответил Мозг, досадливо морщась. — Можешь угнать машину, как в тот раз, когда я сильно заболела и упала в обморок, — высказалась девочка, пожимая плечами так, будто её предложение было само собой разумеющимся. — Заткнись, Сони, — рявкнул Пёс. Сони закатила глаза, будто и это было в их семье в норме вещей, а Тэхён тем временем утирал с пересохших губ воду, переводя поочерёдно взгляд на каждого из присутствующих в комнате в поисках эмоции, которую сам испытывал: негодования и удивления. Однако ни того ни другого он так и не нашёл: каждый был равнодушен. — Да я в порядке… — попытался успокоить Тэхён в очередной раз. — Ты тоже заткнись! Пёс пнул ногой журнальный столик, и тогда капельница, что была примотана к его ножке, дёрнулась. С болью, которую Тэхён и не почувствовал засчёт обезболивающего и общего состояния недомогания, из его вены вышла игла, а за ней и тонкая струя крови — смеси собственной с примесью заражённой бешенством. Увидев её, Пёс отшатнулся, приоткрыл рот и задышал так часто, будто до этого очень долго бежал. Его руки и нижняя губа затряслись, а уже через секунду он выбежал из комнаты. Вот уж теперь Тэхён мог сполна найти в гостиной и удивление, и негодование: так ярко они читались в каждом. — Никогда его таким не видел, — шепнул Бабочка на ухо Садовнику, и тот угрюмо кивнул, медленно провожая невидимый след Пса взглядом. Мозг кашлянул в кулак, поправляя перемотанную изолентой дужку очков на переносице, а Игла почесал висок, пока Батон шелестел обёрткой сникерса в руках, мыча что-то неразборчивое под нос. Кларисса утирала проспиртованной ватой кровь с руки бесшумного Тэхёна, пока Сони вышла вслед из гостиной за своим братом. — Он всегда сбегает, чтобы другие не видели, как ему плохо, — очень тихо сказала Кларисса Тэхёну, похлопывая парня по плечу. — Видимо, ты ему очень дорог. Верно, что бы Чонгук ни говорил, как бы ни старался скрыть за бездушным образом зверя нутро, но он всё ещё оставался человеком. Никто не знал, плачет ли он в одиночестве, скулит ли от боли или шепчет в никуда слова, которые не может произнести вслух. Он никогда не скажет, как обижен на мать, как боится за сестру или огорчён отцом, как на самом деле ему кто-то до одури сильно дорог. И когда в нём прорывалось что-то кроме злости и равнодушия, всех остальных людей это поголовно вводило в ступор. — Отдыхай, тебе уже ничего страшного не грозит, — вздохнула Кларисса, провела по измученному лицу ладонью и скрылась за дверью тихим шагом. Все остальные присутствующие в комнате расселись вокруг дивана на ковре, шепчась и смеясь так монотонно, что Тэхёна вновь одолела слабость век. Он проснулся уже в больнице, где не было разговоров, красок и запаха хлеба — только насупленный отец и белые стены с чёрствыми простынями дешевого запаха ядрёной химии, способной вывести пятна дефекаций, гноя и крови. — Пап? — Тэхён обратился тихим голосом к сгорбленной спине. — Твой друг позвонил, — заговорил мистер Ким, так и не расправляя сутулых плеч и не поднимая опущенной головы. — Сказал, на тебя напали и теперь ты в больнице. По каким местам, чёрт возьми, ты шляешься? — Это… — Тэхён покачал головой, так и не заканчивая предложение. Ведь это место — просто город. Каждая улица, переулок и перекрёсток. Обнищавшие районы, в которых с век назад были засыпаны обанкротившиеся угольные шахты. «Пап, это просто место, в котором я родился. Место, где умерла моя мама и где, возможно, умру и я. Ведь Ратлер никого не отпускает — так мне сказали».

***

В больнице пришлось пролежать неделю. Отец Тэхёна принёс сыну новую одежду и зарядное устройство для телефона, и в основном Тэхён ничего не делал, перебиваясь сном, невкусной больничной едой и чтением книг. Никто из ребят не навещал его, и от этого становилось тоскливо и грустно, особенно когда за окном выпал первый снег и можно было пронаблюдать за тем, как дети кидались друг в друга снежками. В мыслях Тэхён представлял, как Садовник начищал колючим снегом лицо Бабочки, превращая его подводку в чёрные разводы, как Клоун засыпал сыпучую горсть белых снежинок Батону за шиворот, как Ангел лизал сосульки, как на замёрзших лужах поскальзывался Игла, как недовольно Мозг подметал асфальт от сугробов на заправке, а Ложка ругался, счищая с капота машины написанные пальцем по ледяному белому налёту ругательства. Спустя неделю было отчетливо ясно: Тэхён скучал. В его воображении Пёс отчего-то ребячествовал: лепил пенис снеговикам, сделанным детскими руками, или кидался снежком в случайного прохожего, а затем указывал пальцем на невиновного, перекладывая с себя вину и косо улыбаясь. — Такой молодой, а уже так хандришь, ай-яй-яй, — прошуршал дед с противоположной койки, развеивая мысли Тэхёна. С соседом Вишне особо не повезло: вечно брюзжащий дед играл в шахматы с другим стариком из ближайшей к ним палаты, громко при этом бранясь; без остановки храпел, чавкал, а ещё то и дело приставал к Тэхёну с поучительными словами. Деда, к слову, за всю неделю никто не навестил, и Тэхёна это нисколько не удивляло: при таком-то скверном характере. — Мне не нравится в больнице, — ответил Тэхён, тяжело вздыхая. — Меньше надо шастать по закоулкам. Слышал я, как тебя там чуть не прирезали. Нечего было лезть в плохую компанию, чего ты вообще ожидал? Бестолковая молодёжь, совсем бестолковая. Дед продолжал бубнить, но Тэхён проигнорировал его изречения, вставляя в уши наушники и как можно громче включая песню своей любимой группы Nirvana. За окном продолжал густо сыпаться снег, а треки крутились бесконечным круговоротом, не сбавляя громкости ни на секунду. Именно поэтому Тэхён совсем не заметил, как к нему подошли со спины. Очнулся лишь в момент касания ледяных пальцев к своей шее и так испугался, что захотел вскрикнуть, — да вот только рот его тут же заткнули яблоком. — Терпеть не могу больницы. — Голос Пса был по-странному весел. — В детстве часто приходил сюда, чтобы увидеть маму, а затем её выгнали со скандалом, потому что она таскала колёса на продажу. Веселые были времена. Чонгук запрыгнул на кровать к Вишне, игнорируя обзывательства со стороны вконец помрачневшего при виде Пса деда. Тот бормотал под нос сквернословия, что-то связанное с «дьявольским отродьем» и карой божьей. Чонгук весело улыбался резцами, совсем не смущаясь слов, адресованных в его сторону. — Классный у тебя сосед, Вишня, жаль только, что скоро сдохнет. Пёс ловко увернулся от костыля, которым дед на него замахнулся. Он быстро перекатился на другую сторону кровати, дразня старика, который не мог до него дотянуться. Тэхён откусил с хрустом яблоко, наблюдая за происходящим с неожиданным весельем. Его сердце радостно билось, встрепенувшееся при виде Чонгука, по которому оно втайне тосковало и жалобно сжималось ночами. — Я до тебя доберусь и шею переломаю, мелкий бандюган! — рассвирепел старик. — Да-да, дедуль, на трёх ногах вы уж точно быстрей меня будете, — Чонгук громко смеялся, принявшись «убегать» от деда вокруг кровати, на которой растерянный Тэхён продолжал бездельно сидеть, поедая яблоко, что стекало соком по его запястью в рукав больничной робы. Когда дед уморился, схватившись за сердце, Чонгук неожиданно взялся помочь дойти старику обратно до койки, глубоко при этом закатывая глаза. И пока вкрай уставший сосед Тэхёна задремал, Вишня наконец расправился с яблоком, оставив огрызок на прикроватной тумбочке, и задал вопрос прорезавшимся голосом: — Почему ты пришёл? — Вижу, ты рад меня видеть. — Пёс уселся на подоконник, с прищуром вглядываясь в его отражение, мутное из-за слоя инея. — Совсем по мне не соскучился? — А ты соскучился? Они будто в викторину играли: непонятно, что на кону и какой выигрыш, но противника нужно было задавить вопросом, пока тот не сдастся. — Конечно. — Пёс обернулся в сторону Вишни, с приподнятым духом и нисколько не опечаленный. Удивительные перемены в настроении, если сравнивать состояние Чонгука с их последней встречи. — Поэтому я пришёл выкрасть тебя отсюда. — Что? Не дав даже удивиться, Чонгук сел на кровать Тэхёна, хлопая себя плечу со словами: — Забирайся мне на спину. — Зачем мне это делать? — Затем, что тебе наверняка ещё нельзя ходить и ты заебался сидеть тут с этим старикашкой. Так что меньше слов — больше дела. Тэхён тихо засмеялся, осторожно обхватывая шею Чонгука руками, с удовольствием вдыхая холодный запах кожаной куртки, жвачки со вкусом бабл-гам и густой аромат табака, застрявший в волосах. Тэхён примкнул к Псу крепко-крепко, зарылся носом в местечко за ухом и довольно улыбнулся, когда Чонгук дёрнулся, потому что это было его чувствительной зоной. — Когда я был совсем маленьким, у нас жила большая собака и я так же садился ей на спину, воображая себя всадником, — повествовал Тэхён, пока Чонгук нёс его по коридорам, и люди вокруг оборачивались, глядя на происходящее большими глазами. — У нас тоже дома была собака, но она заболела, и отец пристрелил её. Тэхён нахмурился, недовольно выдыхая Чонгуку на ухо. Он не понимал, почему каждый раз, когда Пёс рассказывал ему о своём детстве, это непременно было чем-то ужасным. Несомненно, человеку свойственно сильнее запоминать негативные события, но Чонгук как будто вовсе не помнил ничего хорошего. — Почему так жестоко, — прошептал Тэхён. — Я сам виноват, притащил эту собаку с улицы, а она больной оказалась. Ещё и деньги отцовские украл на лечение, разозлил его пиздец сильно. Лесси громко скулила, он снял ружьё со стены, выстрелил один раз — и она тут же прекратила. Может, так даже гуманней было. Тэхён чувствовал это в голосе: глубокую обиду, открытую рану, ту интонацию, с которой обычно говорили об упущенной возможности, о том, что никак нельзя было изменить, но очень сильно хотелось. — Ты поэтому хотел задушить отца подушкой? — вспомнил Тэхён. Разговаривать с Чонгуком вот так, пряча и свои, и его эмоции на лице, было легче в разы. Но Вишня всё равно почувствовал, с какой силой пальцы Чонгука вонзились в то место под коленом, за которое его держали. — Не из-за этого. — Не хочешь говорить? — Не хочу. — Ну хорошо, тогда помолчим. Так они пересекали коридоры и лестницы, разные отделения и этажи, вызывая шёпот и смешки. С Чонгуком Тэхён прекращал заботиться о чужом мнении, он уже не раз замечал это в себе: голова его совсем пустела, словно набитая ватой с опилками. — Когда тебя выпишут? — спросил Чонгук, в какой-то момент уставший быть в образе скаковой лошади. Они забрались в странное место: совсем тёмное и пыльное, без окон и дверей, но с каталкой, покрытой хрустящей плёнкой. Вполне возможно, на такой по пути в операционную или уже из неё перевозили не один труп. Но сейчас они расселись на ней вдвоём, разрушая тишину голых больничных стен тихим эхом, и о подобной ерунде совсем не думали, даже будь всё вокруг перемазано кровью. — На следующей неделе точно. — Значит, успеем напиться на Рождество, круто. За праздной скукой, брюзжанием деда и капельницами, вводящими в зыбкое состояние, Тэхён совсем забыл о предстоящих праздниках. Он не любил Рождество, потому что часто для него это был весьма одинокий праздник. Но было что-то особенное в суматохе из гирлянд, вездесущих подарочных коробках и песням звона колокольчиков, звучащих из каждой жестянки. — Какой подарок ты хочешь на Рождество? — спросил Тэхён. Чонгук смотрел на него безрадостно, морща рот, словно увидел что-то пренеприятное. — Никаких подарков. — Да ладно тебе, наверняка есть что-то, чего ты хочешь. — Можешь перевязать себя бантиком и отсосать мне, если так неймётся. Тэхён покраснел совсем немного, смутился не до крайней степени, чтобы потерять самообладание. — Отлично, значит, куплю тебе носки. — Лучше бронежилет себе купи. Столько времени на тебя потратил с этими уроками, а всё равно чуть не прикончили. И кто, блять, это был? Мне нужно знать, чтобы прикончить гандона. — Я же сказал, что не знаю. — Тэхён опустил взгляд на руки. Ну вот, а он думал, что тема замята. — Ты думаешь, я не узнаю? Рано или поздно я всё равно прижму эту тварь, ты просто оттягиваешь время. — Я не знаю, это был кто-то большой и под кайфом. Он пытался стрясти с меня денег, и разозлился, когда я их не дал. Может, он сейчас мучается от ломки или умирает от передоза, ему в любом случае конец. Тэхён долго сочинял как можно более правдоподобную ситуацию, сидя всё это время в палате. Он даже подбирал интонацию и слова так, чтобы Чонгуку не к чему было прицепиться и чтобы его распалённая местью душа поостыла. Кажется, это сработало: скрипя зубами, Чонгук ослабил напряжённые плечи, прекращая натужно втягивать щёки. Он шмыгнул носом, вытягивая руку из кармана куртки, разжимая кулак и вручая Тэхёну в руку смятую бумажку. Вишня нахмурился, разворачивая её, чтобы увидеть внутри коряво написанный номер телефона. — Что это? — Внутри взбунтовалось непонимание. — А на что похоже? — На цифры. — Тэхён тихо засмеялся, когда Чонгук раздражённо запыхтел, кидая на него очевидный посылающий куда подальше взгляд «ты придурок или притворяешься?». — Это номер телефона. — Последовала короткая пауза. — Мой. По херне не беспокоить, но если чё надо… — Чонгук прикусил губу, будто сам не верил своим же словам. — …То звони. — У тебя есть телефон? — Тэхён удивлённо захлопал глазами, крепче ухватываясь за клочок бумаги, похожий на вырванный кусок из газеты. — Теперь есть. И щёки вмиг стали вишнёвыми, одно сложилось со вторым, и вышло поразительное: ради него, Тэхёна, Чонгук обзавёлся телефоном. Может, конечно, парень слишком много о себе мнил и Пёс всего лишь позволил ему узнать свой номер, но было намного приятнее думать о первом варианте. Совсем разнервничавшись, Вишня принялся обнимать Чонгука: крепко, до скрипа, хватаясь за ткань куртки на его лопатках. — Спасибо, — прошептал Тэхён. Пёс кашлянул, замычал, невнятно забормотал — одним словом, всеми способами избавил себя от понятливого «не за что». И тогда они принялись целоваться. Обветренные морозным воздухом губы Чонгука кололи изнеженные Тэхёна, проколотый штангой язык звенел о зубы совсем тихо, в ушах, однако, отзываясь звонким шумом. Люди за стенами громко кашляли, чихали и выли от боли, но это совсем не имело значения, когда, забыв обо всём, можно было томно дышать друг другу в рот, просовывая пальцы меж волос или неловко вскрытых пуговиц. — Ты знаешь, а я ведь мог бы зализать твою рану, — шёпот Пса был похотливым, томным, забивавшимся в ушную раковину щекочущим пером. — Это антисанитарно, — Тэхён ответил так же тихо. — И вообще… звучит ужасно. — Да ладно, тебя это не возбуждает? — Чонгук поиграл бровями, нависая над Тэхёном, опрокинутым спиной на больничную каталку, в народе именуемой труповозкой. Тэхён вполне мог представить, как прямо сейчас его на ней схватит сердечный приступ. — Говорят, шрамы украшают мужчину, а у меня их полно. — А тебя возбуждают шрамы? — спросил Тэхён с придыханием. До самого очевидного шрама Чонгука на лице, возле брови, он слегка коснулся большим пальцем и невольно приоткрыл рот, когда Чонгук сомкнул глаза, отзываясь на действие мычанием. — Правда нравится? — Ага, у меня есть один шрам возле паха, хочешь и его потрогать? Тэхён облизнул губы, уводя ладонь с лица на шею и ниже вдоль туловища, замирая у кромки джинсов. Кончики пальцев горели, словно каждый поочередно превратили в восковую свечу и подожгли, и он касался ими живота Чонгука под кофтой, думая, обжигало ли это чужую кожу в ответ столь же сильно. Очевидно: да, потому что на ухо шипели так, будто Тэхён и правда подпаливал волосы у пупка спичками. — Молодые люди, — из ниоткуда возник резкий, совсем потусторонний голос, — отель через дорогу. Тэхён подскочил, выдернул руки из-под кофты Чонгука и уставился большими глазами на недовольную пухлую медсестру, сжимавшую стетоскоп в руке так, будто намеревалась им кого-то отхлестать. — Кайфоломка, — выплюнул Пёс, спрыгивая на пол. Он совсем не пытался говорить тихо, и медсестра ехидно хмыкнула, похлопывая петлёй стетоскопа по ладони. Если бы Тэхён не знал Чонгука, он бы подумал, что тот мог скорчить рожицу и показать женщине в белом халате язык. — Для передвижения у нас есть инвалидные коляски, не было нужды тащить парня на руках по всей больнице, — пригрозила медсестра, сурово сужая глаза, и после удалилась быстрым шагом. Чонгук показал ей вслед средний палец и обернулся к Тэхёну со словами: — Наверняка завидует, что её никто не в силах унести на руках, в ней же веса под тонну. Тэхён громко засмеялся, но тут же схватился за бок: закололо в месте свежих швов. Пёс вернул Вишню в палату медленным прогулочным шагом, они поговорили об ужасной больничной еде с пару минут, ещё раз поцеловались, с натиском вминаясь в губы друг друга, а затем Чонгук ушёл — и Тэхён вновь почувствовал, как чертовски холодно и одиноко было в палате с недовольным дедом. Он продержался примерно сутки, прежде чем отослать Чонгуку первое сообщение. Это действие было примитивным, совершенно простецким, но в отношении Пса казалось необычайно удивительным. Было странно даже представить, как он держит телефон в руках, чтобы ответить на глупую смс-ку Тэхёна: «Можно ли заказать в палату пиццу?» Он не ожидал, что Чонгук ответит всего через каких-то нескольких минут. Нет, он вообще не ждал, что Чонгук ответит на такую ерунду. «Та толстуха в любом случае учует запах и сожрёт её раньше тебя, а старикашка удавится, потому что в состоянии пережевать лишь жидкий собачий корм» И так, несмотря на установку Чонгука не беспокоить его по всякой ерунде, они переписывались о самой настоящей неподдельной чепухе. Благодаря такой мелочи пребывание Тэхёна в больнице стало не таким тусклым и мерзким, и когда он засыпал, то думал: завтра он вновь пришлёт Псу фотографию спящего деда или глупую картинку из интернета, и день будет не таким уж плохим. Так неделя подошла к концу и Тэхёна выписали. — Я купил тебе перцовый баллончик, носи его с собой, — говорил мистер Ким, пока они возвращались домой по заснеженным улицам. — Ещё я написал заявление в полицию, нам нужно будет съездить в участок, чтобы… — Зачем, пап?! — Тэхён перестал смотреть в окно и резко обернулся к отцу, почти выкрикивая вопрос. — Зачем? Тебя убить хотели или ты этого так и не понял? — Да не хотели меня убить! — теперь он правда кричал, потому что дело приобретало серьёзные обороты. Тэхён понимал, что заяви он на Дэни в полицию, и его точно прикончат: если не Дэни, то его соратники или братья. — Это недоразумение! — Твоя мать точно так же говорила! — отец подхватил огонь сына и закричал столь же громко. — И знаешь что: её убили! — Что? — Крик в одно мгновение превратился в тихий шепот, в едва слышный отзвук голоса. — Ты говорил, она умерла при родах. Ты говорил, что врач допустил ошибку, и она скончалась в больнице. — Ну… — Мистер Ким разнервничался, быстро бегая глазами по лобовому стеклу, с тремором хватаясь за руль. — Да, так и было. Тэхён умел определять, когда его отец лгал. Будь это обещанием последнего их переезда или клятвой купить желанную игрушку в «другой» раз — парень безошибочно угадывал фальшь. — Ты врал мне всё это время. Её убили, не так ли? — Да, — ответ был дан скрипучим, бесцветным голосом. — Её срок беременности подходил к концу, когда на неё напали. Врачам удалось спасти тебя прежде, чем она умерла, у неё не было никаких шансов, но она попросила во что бы то ни стало сохранить тебе жизнь. — Кто на неё напал? Отец Тэхёна молчал. Он больше не мог вести машину, останавливаясь посреди дороги, пока другие машины яростно сигналили, объезжая их. По его лбу стекал пот, а пальцы совсем побелели, крепко сжимаясь на руле. — Кто это был? — Тэхён, какая разница, кто это был? Он сейчас в тюрьме и будет там ещё долго. — Я хочу знать, кто убил мою маму, я имею на это полное право, — Тэхён говорил резко и холодно. В его груди надсадно ныло, потому что он не мог даже представить человека, который был способен убить беременного подростка. — Это сделал твой отец. — Последовала пауза, а за ним — ощущение, словно из салона автомобиля выкачали весь воздух, что от возникшего давления все органы внутри раздулись, стремясь разорваться, как переполненный воздушный шарик. — Твой родной отец. — Папа… — Тэхён принялся качать головой, понимая, что лучше бы его отец молчал, лучше бы он позволил ему лгать дальше. Что он совсем не готов выворачивать свою жизнь наизнанку правдой. — Я тебя совсем не понимаю. — Я любил твою маму с самых ранних моих лет, Тэхён, — заговорил мужчина в сердцах, ударяя раскрытой ладонью по груди. — И даже когда она оступилась, я любил её. И я не бросил её, когда она пришла ко мне в слезах и синяках, беременная тобой. Я был готов быть рядом с ней, был готов быть твоим папой, даже если ты не мой родной сын. И когда она тоже поняла это и ушла от этого… от этого сукина сына, он не угомонился, он совсем слетел с катушек. Настолько не хотел отдавать её мне, что решил лишить жизни. Я всегда знал, что с его головой не всё в порядке, но ни я, ни твоя мама даже не догадывались, что он мог пойти на такое! — Мистер Ким сморщился, спрятал лицо в ладонях, наверняка закрывая глаза, в которых блеснули слёзы. — Я обещал ей, что не брошу тебя. Я правда стараюсь быть хорошим отцом, но мне всё время кажется, что дальше попыток это не заходит. Тебя чуть не убили, а я даже не ответил на твой звонок. И я привёз нас в это ужасное место, в свой родной дом, который терпеть не могу, потому что у меня нет средств на жилье в хорошем районе. Твоя мама ненавидела этот город! Это было слишком. Железные стены салона сдвигались, вызывая в Тэхёне клаустрофобию. Произнесённая речь его папы усваивалась в голове с тем же успехом, как если бы в желудок закинули перевариваться стухший забродивший фрукт. Вишня не мог больше находиться внутри автомобиля и не мог продолжать слышать оправдания своего отца, не мог понять, что его папа совсем не был ему папой, а кровь, которая текла в его венах, принадлежала убийце его матери. Он кубарем вывалился из машины на заледеневшую дорогу и помчался вперёд, совсем не разбирая местности помутившимся взглядом. Нет, он не хотел плакать, ему не было нестерпимо больно от новой действительности, но его голова кружилась, тело казалось чужим и неповоротливым, и даже лёгкие не могли нормально работать, вырывая воздух через рот с какими-то страшными хрипами. Немного лучше стало только спустя несколько кварталов и пригоршни снега, трясущейся ладонью втёртой в лицо. Близилась ночь, и Тэхён совсем продрог, не зная, куда податься, потому что домой уж точно идти не собирался, даже если отец без конца звонил ему и слал сообщения с вопросом: «Где ты?». Ему нужно было понять, что он чувствовал и как сильно изменились собственные взгляды на жизнь и на отца; изменились ли они в принципе или остались прежними; нужно было понять, что, возможно, правда лишь выбила его из колеи, но ничего не поменялось: он всё такой же Ким Тэхён, каким был до, а его отец всё такой же неудачник с жалкими попытками выкарабкаться, и их крепко связывало друг с другом узами, которые всего-навсего лишились идентичной ДНК. Но для всего этого требовалось время и место, и Тэхён не знал, где ему найти второе. Последовать ли вдоль железных путей на базу или найти заснеженную кровавую дорожку на «Свалку», может, забрести в церковь или на вокзал. Но, когда он перебирал каждый из этих вариантов, ни один не нравился ему, потому что на самом деле он жаждал места, где его могли хоть немного утешить и обнять. Тэхён особо не думал, совершая вызов на контакт, в тайне сохранённый в телефонной книжке секретным «Чонгук». — Алло. Тэхён вдруг замер, остановился в моменте, вслушиваясь в дыхание через динамик и сжимая телефон ледяными пальцами. — Позвонил, чтобы молчать? — Нет, я… «Я позвонил, потому что мне грустно и я хочу увидеть тебя». «Я хочу, чтобы ты обнял меня». «Я не знаю, куда идти, прошу, забери меня». — Ну? Хватит хрен за щекой держать, говори уже. — Ты был прав, — сказал Тэхён вместо этого, — никому нельзя верить. Надсадно скрипнули пружины — должно быть, на той стороне телефонного провода Чонгук встал с кровати. Затем был тяжёлый вздох и смена твёрдого голоса на чуть более мягкую его версию. — Ты же не плачешь? — Ты же запретил, у меня теперь не получается. Тэхён засмеялся одной из той версий смеха, абсолютно лишённого веселья. Жалкий звук, который сопутствовал ноге, провалившейся по колено в лужу. — Где ты? — Понятия не имею, тут темно, холодно и много грязного снега, — бормотал Тэхён, оглядываясь по сторонам. — И ещё булочная «Хлебный ломоть», но, кажется, она не работает. — Стой там, я сейчас приду. Затем Чонгук повесил трубку, и Тэхён уставился на витрину с круассанами и ватрушками, не стремясь сдвинуться даже на шаг.