Бешеный Пёс

Не стоит винить ребенка за то, что он боится темноты. Настоящая трагедия – это когда взрослый человек боится света.

Платон

Лесси заболела. Эта собака с вечно печальными глазами никогда не была полностью здорова: её лапы изначально отличались хромотой, коричневая шесть густо лезла, а изо рта пахло отголосками трупной вони. Чонгук всё равно любил эту собаку, приблудившуюся к их дому несколько лет назад. Он самолично находил ей корм, поил и подкладывал в будку свои старые ненужные вещи, чтобы ей было теплее в промёрзлую зиму. Лесси всегда слушала его, когда другие, будь то мать или отец, отказывались это делать. Его мать была занята работой в больнице, появляясь дома в хорошем настроении за редким исключением, а отец, если и был дома, то вечно сидел с бутылкой алкоголя или играл в карты со своими друзьями, которые совсем не нравились маленькому Чонгуку. Выпивая, они часто распускали руки, усаживали мальчика рядом, желая научить ребёнка пить и курить с ранних лет. Чонгук любил собак за их преданность и отвагу. До этого, когда отец замахивался, никто не приходил к нему на помощь, чтобы защитить, Лесси же могла громко зарычать и кинуться кусать и оттягивать мужчину за штанину брюк, несмотря на то, что после ей непременно достанется между рёбер носком тяжёлого ботинка. Никто в доме не был так сильно привязан к животному, как Чонгук — даже другие дети, — и потому Лесси была исконно его собакой. Когда болезнь сразила её окончательно, это было для мальчика непреодолимо печально и жутко. — Ну чего ты, ну не плачь, — шептал Чонгук, пока Лесси без конца скулила, положив на его колени голову с крепко прижатыми к ней ушами. Собаку бил крупный озноб. Её глаза были мутными, а тело худым. Последнюю неделю она отказывалась есть даже свои самые любимые лакомства, а к миске с водой не притрагивалась уже как несколько дней. Ночью её разрывало громким несчастным воем, и даже соседи с ближайших домов высовывались из окон, чтобы прокричать злостное: «Чон, затки свою суку!». Маленький Чонгук понимал, что нужно было отвезти животное к ветеринару, что всем больным требовались лекарства, которых у Лесси не было. Также маленький Чонгук знал, что на лекарства, как и на ветеринара, нужны были деньги, которых у него совсем не было. Уже тогда он начал устраивать дома домашний кинотеатр, показывая ребятам со двора за деньги фильмы для взрослых, найденные в родительской комнате. Этого ему хватило, чтобы привезти Лесси в дребезжащей продуктовой тележке до ближайшей ветеринарной клиники, где ему сообщили неутешительное: Лесси серьёзно болеет и ей необходимо много лекарств и правильное питание. И каким бы мозговитым не был Чонгук в свои полные восемь лет, он понимал: ему ни за что не собрать деньги вовремя, если он хочет, чтобы Лесси поправилась. Но мальчик знал, что так же, как и нашёл запрятанные кассеты с порнографией в родительской комнате, он сможет найти и отцовский тайник с деньгами. Чонгук уже крал до этого: шоколадные батончики с прилавков, игрушки для сестры, футбольный мяч со спортивной площадки и ту самую шумно дребезжащую тележку, в которой вёз Лесси с парковки супермаркета. Но никогда прежде он не крал деньги. За кражу денег в новостях часто сажали в тюрьму, и никогда — за кражу шоколадок. В любом случае, в сравнении с тюрьмой отцовский тяжёлый ремень казался наказанием намного более жестоким. Порой Чонгуку было сложно вспомнить, какая ссадина на ноге осталась от стальной бляшки, а какая досталась ему после случайного падения. — Ради тебя и по голове получить не жалко, правда ведь? — прошептал Чонгук, крепко стискивая Лесси в объятиях на крыльце дома. Собака совсем не отозвалась — только хвост её тоскливо дёрнулся. Чонгук шмыгнул носом, вобрал в грудь побольше воздуха и даже засучил рукава, намереваясь во что бы то ни стало разыскать отцовскую значку. Прошло несколько часов, дюжина перерытых ящиков и вывернутых карманов, прежде чем он нашёл скрученный и перетянутый резинкой бочонок банкнот. Деньги оказались запрятаны в баночке из-под аспирина внутри прикроватной тумбочки, и мальчик ни за что не отыскал их, если бы не взялся заглянуть в каждую щель и прореху меж мебельных стыков. Его сердце громко колотилось внутри от страха и радости и не переставало биться весь путь до ветаптеки и после неё до дома, и даже спустя несколько дней после. В тайне он возил Лесси на уколы и, оглядываясь по сторонам, силком запихивал в её пасть таблетки. — Живучая скотина, думал сдохнет день на день, а уже жрёт за обе щёки, — отец Чонгука усмехнулся, наблюдая за собакой с порога дома, по обычаю скуривая с утра две сигареты. Мальчик смолчал, низко опуская голову и продолжая делать вид, что занят бессмысленной игрой в искусственное чаепитие со своей сестрой. И когда дни сменились неделями, а Лесси встала на лапы, прекратив нескончаемый болезненный вой по ночам, радостный Чонгук влетел в дом после игр в стрельбу из рогаток с дворовыми ребятами и замер, лицом к лицу столкнувшись с разъярёнными криками. — Где мои деньги, а?! Где, сука, мои бабки?! Это ты их взяла?! — Не ори на меня! О каких деньгах ты вообще говоришь?! — Не выводи меня, Хёна! Ты прекрасно знаешь, о каких деньгах я говорю! Чонгук был вынужден наблюдать, как его мама разъярённо распихивала по ящикам продукты, пока его отец, яростно алеющий всем лицом, толкал её в затылок и плечи, и как сильно бы ни пыталась Хёна увернуться — ей всё равно прилетало. — Не трогай меня! — Не трогать тебя?! Так не надо было, сука, трогать мои деньги! Хёна закричала громко, звонко, сквозь стены дома и дальше — вдоль всей улицы. Мужчина схватил жену за волосы, развернул к себе лицом и ударил по нему. Звук пощечины осел в ушах Чонгука, завибрировал о перепонки и пронеся по телу дрожью. Маленькие ладони накрыли голову, будто били его, а не маму, в стремлении заглушить треск очередного удара, повторного крика и ругани. — Говори, где они! Говори, чёрт тебя дери! Я не прекращу, пока не ответишь! Щёки у Хёны уже были ярко-бордовыми, её волосы грязно разметались по лицу, а пуговицы рубашки отлетели, оголяя ключицу и лямки синего бюстгальтера. — Не трожь меня! Я не касалась твоих грязных денег! Хёна поперхнулась воздухом, когда её горло сжали мужской сильной ладонью. В кухонных ящиках что-то громко перевернулось, когда женское тело встретилось с ними, больно вписалось затылком о верхние дверцы. — Мама! — Чонгук закричал. — Папа, хватит, не надо! Его никто не слышал. Не пытался и не хотел, разговоры в их семье никогда не любили и не поощряли. В такие моменты ему всегда казалось, что он ничем не отличался от своего пятилетнего брата, потерявшего голос после затяжной ангины. Хёна хрипела, царапалась ногтями о ладонь на своей шее, но даже две женские руки — ничто в сравнении с пятью мужскими пальцами. — Я спрашиваю тебя ещё раз: где мои деньги?! Не выводи меня, Хёна, ты же знаешь, меня не стоит злить, — мужской голос хрипел низко и зловеще, как скрип двери посреди ночи, как глухой звук шаркающих шагов у кровати в полночь. Рука отпустила шею на миг только для того, чтобы женщина смогла дать ответ, но вместо него были лишь слезящиеся глаза и сиплое «я не знаю». Вновь прилетел хлесткий удар по щеке, последовал тихий всхлип. Тогда Чонгук не выдержал: заверещал, кинулся к ногам отца, схватил за штанины и забил кулаками по его туловищу. — Не трожь, не трожь, не трожь её! — Иди прочь, щенок, иначе тебе прилетит и не поздоровится! Чонгука с лёгкостью оттолкнули, пнули в сторону, опрокидывая на пол. От страха у него дрожали руки, он был маленьким и не знал, как поступить. Уже понимал: не признается — маме будет очень больно, а если скажет правду — больно будет ему. Но смотреть, как мать прикрывает лицо руками, видеть её слёзы для Чонгука было невыносимо. Он любил её, а всех, кого он любил, нельзя было давать в обиду. — Это я! Это я взял деньги! Мама здесь не при чем! Она не знала, честно, она не знала! Это всё я! Глаза Хёны наполнились ужасом, она прикрыла руками рот и покачала головой, бредово шепча «о нет, о нет, о нет Чонгук, только не это». — Я прошу, не трогай его! Пожалуйста, только не надо его бить, он ещё совсем ребёнок! Юбин, прошу тебя! — Заткнись! Заткнись, Хёна! Посмотри, кого ты воспитала! Собственный сын позволяет себе красть у родителей! Меня бы за такое высекли и заперли на неделю без еды! Это всё ты, блять! Лезешь мне под руку, не даешь сделать из него человека! — Не надо! Чонгук знал, что нужно было бежать, он всегда это понимал, но когда отец смотрел на него, всякий раз он превращался в каменное изваяние. Мальчик буквально отделял тело от разума, становился полой оболочкой, бездумной игрушкой для битья. Всякий раз ему казалось, что это проживал не он, а какой-то другой ребёнок, за которым он наблюдал со стороны. Поэтому когда его потянули за ухо, почти отнимая тело от пола, он совсем не противился. — Где мои деньги, щенок! Куда ты их дел, недоносок, а?! По лицу больно прилетело, тело тормошили, со всех сил сжимая ладонями, заставляя гибкие детские рёбра гнуться. Если приложить ещё немного сил — кости с хрустом треснут. — Их нет, папа, их больше нет. Вот и всё, он чистосердечно признался и был готов понести суровое наказание. Мальчик уже представлял, как сильно его будут пороть, как ещё долго он потом не сможет сидеть. — Куда, куда ты их потратил, мелкий засранец?! Ухо адски горело, Чонгук уже сомневался, что оно ему принадлежало, казалось, отец вырвал его с корнем. Он не заметил собственно воя, пока сильный удар не прилетел по затылку, вынуждая заткнуться и осознать, как тихо на самом деле было, если он молчал. — Говори! Живо! — Лесси! — мальчик взвыл. — Я потратил их на Лесси. Отец резко отпустил красное пылающее ухо сына. Его лицо раскроилось, пошло трещиной посредине, из которой наружу изверглось нечто по-настоящему тёмное и жуткое. — Вот значит как. Потратил мои деньги на эту вшивую шавку, — холодно сказал Юбин и вдруг громко и безумно засмеялся, доставая пистолет из-за спины, по обычаю спрятанный за ремнём его брюк. Чонгук попятился к двери из дома, медленно отступая с каждым шагом, который отец совершал в её направлении. Обычно он не делал этого, не бежал от отца, но если дело касалось тех, кого он любил, в нём всегда просыпалась отвага, граничащая с безумством. — Юбин, что ты делаешь?! Спрячь оружие, прошу тебя, мы же дома. — Заткни свой чёртов рот, Хёна. Хватит, блять, лезть мне под руку, ты же не хочешь, чтобы мой палец случайно нажал на курок. Хёна вздрогнула, вспомнив, каким безжалостным и холодным мог быть её муж в порыве неконтролируемой злости. Вспомнила, как сильно он изменился после рождения детей, алкоголя и азартных игр, как ему срывало крышу, когда он проигрывал, и как он радовался, срывая куш. — Щенок, ты знал, что в покере принято забирать выигрыш у тех, кто сыграл, жульничая? — говорил отец Чонгука, выходя на улицу. Мальчик уже бежал к будке, не разбирая дороги, Лесси радостно лаяла, прыгала и виляла хвостом при его виде, побежав навстречу. Чонгук должен был заслонить её собой, должен был спрятать, увести подальше отсюда — от отца, ступающего позади, от шагов которого земля содрогалась. — Беги, Лесси! Прочь! Прочь отсюда! Но собака не разбирала его речи, не понимала таких команд. Только чуяла страх и оттого жала к голове уши. Чонгук не успел даже обнять её, когда вдруг прозвучал выстрел. Чётко в голову между глаз. Секунду ничего не происходило, затем громкий крик Чонгука, дыхание, сердце и одна маленькая невинная жизнь. Лесси больше не виляла хвостом, не лаяла, не бежала — её тело свалилось на пол, вокруг морды быстро разлилась лужа крови. — Нет! Нет! Нет! Чонгук завопил. Лесси всё ещё смотрела не него искрящимися добрыми глазами, и он видел в них отражение своего перекошенного отчаянием, злостью, печалью и горем лица. — Давно надо было это сделать. Если бы эта тварь подохла раньше, проблем было бы меньше, — говорил безразличный голос, такой же холодный и безжалостный, как свинец, прошедший недавно навылет. Чонгук свалился рядом с Лесси, захлебнулся в рыданиях и уткнулся лицом в её всё ещё тёплое брюхо. Его маленькое сердце изливалось кровью, впервые в нём зародилась настолько густая ненависть, что он почти чувствовал её внутри себя новым органом. Пережитое горе потери в детстве, первые настолько глубоко ранящие впечатления навсегда оставались невидимыми шрамами где-то внутри. Эти чувства нельзя забыть, от последствий пережитого не избавиться так просто, они навсегда запечатляются и меняют формирование дальнейшей личности. Это пытка, самая настоящая жестокая психологическая травма. Когда Чонгук копал для Лесси могилу, загребая грязь глубоко под ногти, его мысли тоже ей наполнились. Мальчик вдруг представил, каково бы это было: вырыть яму для своего отца. Он представил пулю в его лбу, обескровленные бледные руки, которые наконец никому не могли причинить вред. Он знал, что никогда не сможет сделать этого, не поступит так, не станет воплощением отца, никогда не ранит своих родных намеренно. Но также Чонгук осознал: он был готов убить тех, кто причинял вред его близким. Когда тем вечером он громко плакал в подушку, отец с недовольным лицом бросил нож в его спину: — Щенок, какой толк от твоих слёз? Будешь лить их так каждый раз, и люди сразу узнают, какой ты слабый. Прекрати, псине изначально было суждено проститься с жизнью, я лишь ей помог, а вот твои крокодильи слёзы бесполезны. С тех пор Чонгук не плакал. Даже если хотел, слова отца набатом звучали в его голове, и слёзы никак не шли, лишь глаза слезились от яркого света, ядрёного лука или попавшего в глаза шампуня. Когда в двенадцать не стало его брата, а родители наконец развелись, ни одной капли не потекло по его обескровленной щеке. «Никогда не лезь туда, куда тебя не просили», — Чонгук впервые услышал, получая шрам у брови, ударяясь об угол стеклянного журнального столика при падении. Тогда умер его брат, и он заикнулся при маме о том, что видел, как рука отца толкнула его, что он видел, как после брат запнулся в ногах, скатился по лестнице кубарем и сломал себе шею. Мама наконец крикнула, что не может больше так жить, слышал, как громко она угрожала отцу, что кинется под поезд, если он не отпустит её. Отец позволил, но с условием — сын останется с ним. — Я заберу тебя позже, обещаю, Чонгук. Ты мне веришь? — Хёна плакала, поправляя волосы на голове Чонгука трясущейся ладонью. Он ей не верил. Его мама едва могла потянуть себя и его сестру, с ним в довесок у них не было и шанса, особенно зная, что отец не был намерен прощаться с ним. В двенадцать Чонгук уже давно смекнул, что отсутствие веры пережить гораздо легче, чем её наличие. Это была закономерность, к которой он привык и которую взял в толк одной из основ выживания. — Конечно, я верю. Мам, всё будет хорошо, — он слабо улыбнулся. Благодаря отсутствию любой, даже ничтожно маленькой веры, слова слетали с его языка легко, как бусы с порванного на шее Хёны отцом украшения. Чонгук помнил весёлый перезвон, с которым белые жемчужины прыгали по паркету, рассыпаясь в разные стороны по углам. Ещё он помнил, как ползал на коленях, собирая их, чтобы после отец мог сдать жемчуг в ломбард. Он следовал трём главным правилам безукоризненно, но не без погрешности. Например, у правила не влезать в чужие дела без просьбы был подпункт, написанный мелким шрифтом. Этот подпункт ссылался на то, что дела его близких людей не были чужими, что он имел полное право вмешиваться в судьбу человека, на которого ему не было плевать. Так, Чонгук без разбору ломал руки и пальцы парням, распускавшим лапы в отношении его младшей сестры Сони. Разбирался с придурками-ростовщиками, запугивающими его мать. Содействовал Чимину, разрабатывая идею с кражей чемоданов, или грозил глупому неотёсанному идиоту спалить его заживо за то, как он позволил себе обращаться с Намджуном на заправке. Часто Чонгук не предавал таким действиям большого значения, просто делал то, что должен был. Но новенькому, Ким Тэхёну, Чонгук не должен был ничего. Этот парень появился из ниоткуда, свалился на голову, как мартовский снег. Возомнил, что мог вмешаться в его, Чонгука, перепалку, будто Чонгук сам не мог постоять и отстоять себя, будто мог нуждаться в слове и действии какого-то настолько слабого. Ким Тэхён родился в Ратлере, но при этом не имел представления, каково это — по-настоящему жить здесь. Этим, бесспорно, раздражал. Чонгук привык видеть, как копии, бывшие до Ким Тэхёна, ломались, ломались и погибали, словно выпавшие из гнезда птенцы. Он был готов увидеть падение Тэхёна, готовился услышать хруст раздробленных крыльев. Недоношенные птенцы ведь не умели летать, просто не могли, но этот отчего-то с упорством махал своими скудным оперением, упорно пытался взмыть в воздухе. Чонгука это зацепило, он видел в Тэхёне жажду жизни, искру, которой в нём самом давно не было. Он знал, что их отличало, мог выразить это фразой: «бороться, чтобы жить, или жить, чтобы бороться». Казалось, разницы нет, но она колоссальна. И он боролся, чтобы Тэхён жил. И он плакал, когда эта жизнь грозилась оборваться. И он верил. Впервые за долгое время верил, что мог спасти того, на кого ему не было плевать.