Бешеный Пёс

Так и прошёл год. Не тот год, который волшебным образом меняет всё разом, стирает шрамы и делает людей счастливыми по щелчку пальцев. А обычный, упрямый год, состоящий из множества бессонных ночей, тяжёлых разговоров, неловких примирений, совместных ужинов, ссор из-за пустяков и тех прошибающих душу моментов, когда Тэхёну вдруг становилось ясно: они действительно выстояли вместе двенадцать месяцев. Спустя четверть их срока Чонгук почти полностью переехал в дом Тэхёна, оставив гараж на отшибе — гаражом. Он всерьёз занялся авторемонтом, принимая всё больше заказов на неисправные движки и поломанные карбюраторы. Помимо Чонгука в доме Тэхёна поселились и три «ничейных» собаки, заимевшие сразу двух хозяев. Они были очень преданы Псу, но любили больше Тэхёна. Наверное, потому что Тэхён разрешал им лежать на диване, кормил с рук и даже рискнул в какой-то момент дать им клички. Прозвал троицу заурядно, своим любимым: Атос, Портос и Арамис. Мушкетёры всегда радостно встречали Тэхёна с работы у двери, приносили ему игрушки, забирались на колени и слушались с первого слова. Чонгук из-за этого был не очень доволен. — Я вас кормлю, — мрачно говорил он, стоя посреди гостиной. — Я оплачиваю ваши прививки. Я убираю ваше дерьмо. Почему вы променяли меня на него? Троица в это время лежала у ног Тэхёна и даже не поднимала головы. — Потому что я добрый, — спокойно объяснял Тэхён, почёсывая их за ушами. — Нет, ты просто Белоснежка, — ворчал Чонгук, вновь ссылаясь на свои любимые сказки. — И вообще, это мои собаки. — Год назад ты говорил, что не знаешь, чьи они, — пожал Тэхён плечами и улыбнулся, наблюдая за тем, как Чонгук махнул на него рукой, опускаясь на пол, чтобы продолжить делать отжимания. Но не только Чонгук и Тэхён пытались наладить свою жизнь за прошедший год — Чимин и Мингю тоже медленно учились быть рядом друг с другом заново. Память Садовника возвращалась неохотно, обрывками, напоминая разбросанный пазл: базу на заброшенном депо, закрытый завод игрушек, набеги их банды; магазинчик, полный всякой всячины; знакомые улицы, ставшие для него чужими, и слова, которые когда-то ранили сильнее кулаков. Порой по вечерам, чтобы помочь вспомнить, они собирались всей бандой на их привычном месте — за костром, среди пустых бутылок пива, темноты и бесконечных сигарет. Иногда все ругались, иногда кто-то дрался, ляпнув лишнее, чаще им не удавалось собраться вовсе. А ещё иногда они смеялись так, будто были по-настоящему счастливы. — Мне будто снова семнадцать, — подметил однажды в середине зимы Хосок, включая электрическую машинку для стрижки. — Готов? — уточнил он у Тэхёна, приставляя к его голове своё парикмахерское оружие. Тэхён кивнул, и тут же с него хлопьями посыпались волосы. Три недели подряд Чонгук обзывал его Шалтай-Балтаем, смачно целуя в лысую голову. Безволосый терапевт Ник шутил про кражу своего стиля, Маргарет тихо хихикала, а Хилтон беззастенчиво смеялся, прикрывая глаза ладонью со словами «твоя макушка меня слепит». Дело было зимой, снег лежал в городе уже с неделю, прикрывая уродство улиц белым одеялом. В очередной раз бандой вспоминались курьёзы и нелепицы, повторялись старые шутки. Тогда Садовник вспомнил лысого Чимина, проигравшего в бою снежками. Услышав его, Игла одним из первых бросил круглый снаряд. Снежки полетели во все стороны, на кону их боя — возможность остаться без волос. Тэхён играл с ними впервые, в прошлом упустив такую возможность из-за ножевого в живот. Все бегали, бросались друг в друга снегом и, казалось, были рады напомнить себе о чём-то веселом, как будто им действительно снова было по семнадцать. Случалось так, что Мингю вспоминал что-то новое, и все смеялись. Но иногда он говорил слова, от которых Чимин прятал за ладонью лицо, скрывая мокрые глаза. Иногда Чонгук раздражённо требовал, чтобы все перестали драматизировать и дали ему спокойно выпить пиво. Но при этом он никогда не отказывал во встречах, хоть и продолжал настаивать, что чужие дела его не касались. Он, безусловно, духовно рос. Тэхён тоже изменился. Он почти перестал курить и начал лучше высыпаться. Ногти грыз очень редко — отчасти благодаря вонючему лаку, который Чонгук продолжал с маниакальным упорством наносить ему перед сном. Он чаще смеялся. Иногда всё ещё просыпался среди ночи, задыхаясь от тревоги, но теперь рядом всегда был человек, который сонно притягивал его к себе и шептал: — Навалять твоим кошмарам? Иногда и сам Чонгук метался по кровати, морщился и стонал. Тэхён тогда осторожно будил его, не задавая вопросов, не уточняя причин, потому как его развитое воображение с лихвой заменяло скупое Чонгуково «просто дрянной сон». Иногда по воскресеньям они ездили к Хёне. Это по-прежнему было трудно. Чонгук до сих пор напрягался ещё на подъезде к дому, молчал, стискивал руль и курил больше обычного. Порой после ужинов не разговаривал до самого возвращения домой, мог сорваться на резкие слова. А ещё однажды никто не нашёл его отца в углу гостиной, но они смогли обнаружить пропажу не сразу — только к утру. Мужчина провёл всю ночь в закрытом холодном сыром подвале. В тот вечер Чонгук был удивительно спокоен, даже сам первым пошёл на контакт с матерью. Вечер был настолько приятным, что никто не обратил внимание на отсутствие мрачного взгляда и невнятного мычания из угла. После этого случая мистер Чон больше не сидел в гостиной, он вообще резко перестал существовать — Хёна определила его в дом престарелых, в какое-то гиблое бюджетное учреждение за чертой города. Избавление от присутствия этого мужчины было похоже на освобождение от злого духа. Чонгук стал идти на контакт охотнее; во взгляде, которым он смотрел на свой дом детства, поубавилось страха. Иногда казалось, что время невероятно скоротечно. Бэй с каждым месяцем становилась всё выше и шумнее. Сони улыбалась чаще. Джерси всё ещё молился перед едой, и Чонгук всё ещё закатывал глаза, хотя уже без прежнего раздражения. Хёна смогла немного прибавить в весе. Она готовила слишком много картофельного пюре и каждый раз украдкой вытирала слёзы, когда видела сына за столом. В такие моменты у Тэхёна появилась привычка незаметно касаться ладони Чонгука. Пёс делал вид, что не нуждается в этом, но каждый раз сжимал его пальцы в ответ. Отнюдь, жизнь их не была идеальна и навряд ли когда-нибудь таковой станет. Принято считать, что её, этой идеальной жизни, вовсе не существует: неважно, полон кошелёк или пуст, сыт ли ты, голоден ли. Курт Кобейн, вокалист любимой группы Тэхёна, был богат и популярен, имел любящую жену и дочь, но всё равно оказался несчастен, кончая самоубийством. Таких историй немало, но само их существование доказывало, что счастье действительно состояло не в деньгах. Благо, из-за денег Чонгук с Тэхёном никогда не ссорились, у них для конфликтов была уйма других тем. Гавкались они друг с другом частенько: из-за перекормленных собак, спящих поверх одеял; из-за сбитых в кровь кулаков Чонгука; из-за того, что Тэхён забывал поесть, что слишком много переживал за других, что после встречи с избитым до полусмерти восьмилетним мальчиком допустил появление на коже новой полоски. Однажды они сильно поругались из-за машины. В гараже Чонгук довольно долго возился со стареньким Volvo 240, чинил его с каким-то заядлым упорством, отчего-то даже поставил в авто новенький кожаный руль, заменил магнитолу и колеса. А на день рождения Тэхёна, в их первое совместное жаркое лето, вручил ему ключи в качестве подарка. — Ты даришь мне машину? — не поверил Тэхён, с трудом проглатывая вставший комом в горле торт. День рождения отмечали семьей. Хёна организовала праздничный стол, Сони испекла кривой, скошенный на бок «Красный бархат», украшенный Бэй сверху пищевыми блёстками. За двадцать шесть лет это был первый день рождения Тэхёна, который он мог назвать семейным и камерным. Ему было жаль, что отца не было рядом с ним. Он думал, что его папа непременно бы поладил с Хёной, что они могли, как и во всех прочих обычных нормальных семьях, устраивать совместный день Благодарения и Рождество. Но его папы не было. Он погиб в автокатастрофе, а Чонгук дарил ему ключи от машины, не зная, что у Тэхёна имелся непреодолимый страх руля. Что тело его отца расплющило под тяжестью фуры, и когда Тэхён пытался выжать педаль газа, мысли обязательно рисовали в воображении искривлённое тело родителя на холодном металлическом столе морга. — Да, именно её и дарю. Выкупил по дешёвке у одного недалёкого, наплёл о том, что машина в гиблом состоянии и её легче пустить под пресс, — вещал Чонгук самодовольным тоном. — Я сделал из неё конфетку. — Это… здорово, — улыбнулся кособоко Тэхён, принимая ключи. — Спасибо. — Бэй выглядела так же, когда мы подарили ей кукольный набор вместо игрушечного пистолета, — хмыкнула Сони, отправляя в рот ложку, полную бисквита и крема. — Абсолютное разочарование. — Я выменяла кукол на самокат у глупой Пайпер, — похвалилась Бэй, незаметно подкармливая собак ветчиной под столом. — Ты тоже, Тэхён, можешь обменять свой подарок на что-то другое, если тебе не нравится. Чонгук хмуро уставился сначала на Бэй, а затем на Тэхёна. Он грубо отчитал сестру за потакание собачьим прихотям, а затем так же грубо отодвинул стул, падая рядом с Тэхёном с напряжённой спиной. Празднование продолжилось, но уже без той беззаботной атмосферы, что была раньше. Как только дверь за семейством Чон закрылась, Пёс начал говорить: — Слушай, знаю, машина поддержанная, но на новую мне бы не хватило. Это лучше, чем ничего, разве нет? Чонгук думал, что Тэхёну не понравился подарок из-за того, что тот недостаточно хорош, что он, Чонгук, приложил мало усилий. Тэхён почувствовал себя настоящей мразью. — Нет, мне нравится, правда. Спасибо тебе большое. — Тогда что не так? — Чонгук припёр его к стенке вопросом. Слепым он всё-таки не был: прекрасно видел, как Тэхён среагировал на его подарок и как сейчас отводил пристыженно взгляд. — Говори. — Я просто не умею водить, — соврал тогда Тэхён. Признать, что водить он умел, но боялся, было стыдно. Не хотелось выставляться слабым, показаться ещё более немощным, чем есть на самом деле. — Да это нехер делать, — Чонгук облегченно расправил плечи, — я научу. «Мразь, какая же ты, Тэхён, мразь. Он же правда для тебя старался». — Нет, не надо, — воспрепятствовал быстрее, чем планировал. — Я сначала сдам на права, без них не буду ездить. Чонгук прищурился, но кивнул. Они договорились, даже пожали друг другу руки, как будто заключили важную сделку. Volvo 240 стоял без движения несколько месяцев — столько Тэхён отнекивался, отшучивался, ссылался на усталость, плотный график, «не то» настроение, головную боль и прочее. А затем однажды он зашёл в дом после работы и встретил там Чонгука, сидящего за столом без всякого лица. — Опять с кем-то повздорил? — спросил Тэхён без задней мысли и подошёл поближе, чтобы Чонгука растормошить, повеселить поцелуем или укусом за нос. Но он остановился, так и не дойдя до намеченной цели: на столе перед Чонгуком лежало его водительское удостоверение. Тэхён шумно выдохнул, пригвождая себя к месту свалившимся на него с потолка валуном раскаяния. — Рылся в ящике, хотел найти зажигалку, — прохрипел Чонгук, начиная играться с пластиковой карточкой. — Миленькое колечко в носу. — Он ткнул в фотографию Тэхёна шестилетней давности. — Не знал, что у тебя был пирсинг. Чего ещё я не знаю? Может, у тебя есть ещё секреты? Муж или жена, внебрачные дети? — Чонгук, слушай, я хотел сказать, просто… — Просто что, Тэхён? — голос ожесточился. Тэхён не любил, когда Чонгук звал его по имени. Обычно это значило, что Пёс зол. За год парень успел пристраститься к ласковому «Вишенка» и, когда его звали по имени, он ощущал это как пощечину. — Просто не знал, в какой момент признаться. Никак не мог начать разговор. — О, ну конечно. — Пёс резко хлопнул по столу ладонью, и у Тэхёна от громкого звука дёрнулись пальцы. — Как что меня коснётся, так сразу: «Давай поговорим, давай решим это вместе, я пойму тебя, Чонгук». А я что? Я камень, по-твоему? Мне нельзя ничего говорить, да? Я ж железный, похуист последний. Я же не ты, ты-то умеешь слушать, понять всех можешь, поддержать. А я — нет. Со мной ты ничем таким не делишься, а я знаю, что можешь. У меня полно этих смс в телефоне, я представляю, что в твоей голове может твориться. Но ты только в пустоту умеешь говорить? Кому-то, кто не способен ответить. А сейчас, когда я тут, лепишь из себя невозмутимость. Думаешь, я не вижу? Я просто позволяю. Не напираю, даю тебе время. Я вижу, когда ты меня обманываешь, я всегда вижу ложь, я к этому, Тэхён, приучен. Вывод у меня простой: ты мне не доверяешь. Это понятно, да, конечно, я и не настаиваю, что ты обязан. Но мне, сука, так… Он вновь ударил по столу, на этот раз кулаком. Собаки, притаившиеся в коридоре, тихо заскулили. Тэхён тоже заскулил. Когда с головы снимали скальп — люди вопили, когда без спроса потрошили потаенные страхи — молча душили в горле крики. Вот и Тэхён закрыл глаза, засунул голову в петлю. — Извини, Чонгук, — просьба о прощении слетела с губ легко. Тэхён не боялся признавать вину, не гнушался соглашаться с ошибками. — Я не думал в этом ключе. Что тебе может быть от этого неприятно. Я хотел… нет, я должен был справиться. — Кому должен? Тэхён не нашёл что сказать. Кому должен? Он на этот вопрос всю жизнь пытался раздобыть ответ, но так и не смог. Он рос с отцом, человеком слабым и полным страхов, раз за разом теряющим работу и женщин, раз за разом бросающим одно в попытках зацепиться за другое. Тэхён всю жизнь слушал его жалобы, наблюдал за моральной деградацией, гниением внутреннего стержня. С детства он на подкорке выгравировал: «Я таким не буду, я стану сильным, я буду справляться сам». Но справлялся он плохо. — К другим тянешь руки, а к себе не даёшь, — вздохнул Чонгук, снижая свой эмоциональный градус до привычной нейтральной температуры. — Знаешь, Чаплин мне затирал много просветительных идей, там, в тюрьме, скучно настолько, что умные книжки кажутся весёлыми. В одной из них говорилось, что признание уязвимости — высшая мера человеческого мужества. Так, Вишенка, расскажи, чего ты боишься? У них снова танцы. То горячее танго, то осторожный балет на кончиках пальцев. Ступишь неправильно — вывихнешь ногу. Кости Тэхёна хрустели. — Я не хотел испортить твой подарок, ты же так старался. Я ценю его, правда. — Но? — Мой отец погиб в аварии, — сказал он так тихо, что слова почти растворились в воздухе. — Я был первым, кого вызвали на опознание. С тех пор я не могу сесть за руль и не увидеть его труп снова. В кухне стало настолько тихо, что слышалось только сопение собак, устроившихся у батареи. — Ты этого не говорил. Почему? — спросил Чонгук уже другим голосом. Не мягким, но и не острым. — Я чувствую себя жалким из-за этого. Боюсь угрозы, которой нет, словно машину может сплющить, как только я её заведу. Это похоже на страх темноты, но в темноте ведь ничего страшного нет — это так глупо. — Я боюсь темноты, — признался Чонгук, и это не было похоже на шутку. — Той, что кромешная. Она мне порой снится. Всё ещё глупость? Действительно глупость, какая же глупость творится у Тэхёна в голове. — Прости, — и снова. — Я не так выразился. — За обман прощаю, но за страх извиняться не надо. Чонгук наконец сократил между ними расстояние. Прижал деревянного Тэхёна к себе, крепко и надёжно, как всегда. Уткнувшись носом в его плечо, Тэхён почувствовал, как тяжесть в груди понемногу отступает. — Машина никуда не денется, — пробормотал Чонгук ему в волосы. — Хоть ещё десять лет будет стоять в гараже. — Она заржавеет. — Значит, снова буду чинить. Я, вообще-то, люблю возиться с железом. Тэхён тихо рассмеялся. — А если я никогда не смогу? Чонгук чуть отстранился и посмотрел ему прямо в глаза. — Сможешь. Помнишь, как мы полезли на башенный кран? Ты высоты до дрожи испугался, но вместе у нас получилось добраться до самого верха. Я знаю, что и сейчас получится. У Тэхёна затрепетало сердце. Задрожали губы. Он поспешил ими вцепиться в Чонгука. Он надеялся, что его поцелуй говорил больше слов. Через неделю после этого разговора они попробовали, как и тогда, в семнадцать лет: вместе. Старенький Volvo 240 пах кожей, автопарфюмом Lost Cherry, машинным маслом и едва уловимо — Чонгуком. Тэхён сел на водительское сиденье; его руки дрожали так сильно, что он не сразу смог взяться ими за руль. Чонгук молча положил ладонь поверх его пальцев и сам повернул ключ зажигания. Взрыва не было, и машину не сплющило. Мотор тихо замурлыкал, автомобиль слегка завибрировал. — Мы никуда не спешим, Вишенка, — сказал Чонгук. — Для начала попробуй тронуться. И Тэхён тронулся. В какой-то момент — сам того не замечая — тронулся и умом, и рассудком. Он забыл о сроках, забыл о том, что в Ратлер его сослали на каторгу. Что он не на реабилитации, что его ждали исправительные работы, что его наказанию было отведено два года. Два года. Он согласился на «заново» вместе с Чонгуком, но не оговорил с ним видение их общего будущего. Из-за этого люди часто расходились. Стоя на берегу, им нравилось смотреть за горизонт, но никто из них при этом не знал, что один стремился заплыть за него, а другой — продолжать созерцать издали. Но с решением Тэхёна было сложнее, ведь он замер по шею в воде, не понимая, чего хочет: развернуться к суше — или продолжить плыть. В Ратлере было плохо. В Вашингтоне не лучше. Во множестве других городов, которые Тэхён сменил вместе с отцом, было одинаково погано. Но с Чонгуком ему было хорошо. Непросто, даже тяжело, но по-настоящему счастливо. Великая мудрость гласила: «То, что приходит легко, редко имеет настоящую ценность». Когда к Тэхёну наконец пришло понимание, он не испугался, а, напротив, почувствовал себя победителем. Он увидел истину, от которой всю жизнь отворачивался: ни время, ни место никогда не были причиной чьей-то тьмы. Ни город, ни стены дома, ни улицы, пропитанные чужой болью, не могли держать в плену. Координаты на карте не определяли судьбу человека; они лишь обозначали точку, в которой душа либо открывалась свету, либо добровольно отрекалась от него. Тогда он понял и подлинный смысл проклятия Ратлера. Оно заключалось не в том, чтобы родиться в этом месте и умереть, так и не сумев его покинуть. Настоящее проклятие — прожить всю жизнь в убеждении, что источник несчастья находился вовне, и так и не осознать, что самые непроходимые границы возводились внутри него самого. Настоящая свобода начиналась, когда человек переставал искать причину своей тьмы в земле под ногами и находил источник света в собственной душе. Но для того, чтобы понять и принять эту истину, Тэхёну предстояло потерять Чонгука вновь.