Танцы на позолоченных костях

Вороны кружатся над замком в подступающих сумерках. Их карканье раздражает лордов и тревожит простых солдат, многие из которых были сверх меры суеверны. Чёрные крылья — чёрные вести, к примеру, говаривали и крестьяне, и высокородные господа. Тайвин суеверий не любит, считая, что свою судьбу люди должны творить сами — без помощи всяких шарлатанов. Они привыкли бросаться загадочными фразами, пускать пыль в глаза за немеряные деньги и дурить людей странными предсказаниями, якобы определяя их судьбу. Один из таких выродков, которых привечал в Утёсе его отец, как-то сказал Тайвину, что сумерки — это раскол между днём и ночью, дверь, которая приоткрывается на закате, впуская в мир магию. Тайвин пустое словоблудие не оценил, но сказанную дребезжащим голосом фразу почему-то запомнил. Она против обыкновения показалась ему забавной. Рядом вздохнул сир Барристан, отвлекая от мыслей о магии, юности и красных закатных облаках, ближе к неровным краям разбавленных розовым. — Сир? Вы не думали о моём предложении? — рыцарь спросил вежливо, не поднимая взгляда на милорда-десницу, но нетерпеливо и жалобно. На вкус Тайвина даже жалко, так смотрели на него попрошайки на улицах Королевской гавани, немо выпрашивая милостыню. Ланнистер еле удержался от того, чтобы закатить глаза. Белый рыцарь досаждает ему предложениями о том, как вытащить из заточения их короля с тех пор, как они взяли замок в окружение. Эйерис — одно упоминание отдаёт в дёсна ноющей болью. Таргариен как воплощённое безумие ворвался в жизнь Тайвина ещё в юности, ураганом разметал всех и всё вокруг, заполняя пространство одним собой. Он всегда был хорош во всём, что делал, но быстро свои начинания бросал, пренебрежительно встряхивая серебряными кудрями и уходя, не оборачиваясь. Ланнистер подозревает, что и с ним дружить Эйерис начал лишь со скуки, но оценивал прежде перспективу их дружбы выше, чем некоторое неудобство от выходок принца. Их отношения всегда были чем-то на грани, ходьбой канатоходца по нити толщиной с паутинку. Баланс соблюдать друзьям было порой крайне трудно, он склонялся то в одну, то в другую сторону, после чего они с трудом находили силы общаться заново. Легче стало, когда третьим звеном в эту перекрученную цепь впаялся Стеффон Баратеон. Штормовой лорд примирял их с переломными успехами, дружа сразу с двумя, а сейчас и его не стало. Море поглотило их друга, и с его смертью дружба почти что распалась, но пока не окончательно, хоть и держалась на честном слове. Не Тайвина. И сейчас не он танцует на острие косы смерти, а их обожаемый король в плену у восставших Дарклинов. Красивый, с галантной улыбкой и недурными манерами, душа любой компании и справедливый правитель. Никто не замечал, как в его словах причудливо сочетались скабрезности, чёрный юмор и угрозы, а улыбка скрипела прогорклым пеплом на зубах. Никто не смел перечить королю, кроме Тайвина, и тот терпел, лишь пока золотые руки обвивали его шею. Заветная цепь позволяла жить в Красном замке и править, пока Эйерис был занят личными делами, подбираясь с каждым днём всё ближе к желанному трону. Днём цепь десницы грела душу, по ночам — милая Джоанна. Её прикосновения были нежны, а зелёные глаза играли малахитовой резьбой на солнце. Он её любил. Она его понимала. В её утробе рос желанный ими ребёнок. Тайвин был счастлив. Король же это счастье с упоением травил, оборачивая все свои дары и слова ядом. На шее Джоанны цвели рубиновые розы в стальной оправе — подарок Эйериса на их свадьбу, как чёртово напоминание о том, кто здесь носит венец, позволяющий по его разумению творить всё, что угодно. Он же станцевал первый танец с его женой, кружа её в резких, почти злых па на глазах у шепчущихся гостей. «Жаль, что право первой ночи отменили, миледи, иначе я бы украл вас у старины Тая прямиком из септы», — если бы не предупреждение в глазах супруги, он бы потребовал у Таргариена поединок до последней крови. Король как раз надрался вусмерть и бешено улыбался, пьяно покачиваясь подле Джоанны, что аккуратно поддерживала его за локоть, отгораживая от жениха. Эйерис в тот момент был лёгкой добычей, к тому же не то что меч, даже кинжал на пир не взял. Он часто беспечно об этом забывал и шутил, что у него целых семеро рыцарей за плечами. Сейчас шутить пришёл черед Тайвина — торжественно и цинично, намеренно выжидая момента, когда по его расчётам старый друг уверится в том, что никто не собирается его спасать. — Увы, сир, я не считаю нужным так рисковать вами, скоро наша осада оправдает ожидания, — Тайвин подстегнул коня и поехал в сторону своего шатра, желая отдохнуть. Рыцарь не посмел ему возразить, склонившись в поклоне. Днём гонец принёс деснице радостную весть — на свет появился его долгожданный ребёнок, наследник и продолжение рода Ланнистер. Другой же посланник, простоватый мальчишка, мялся сейчас на пороге, сжимая в руках нелепую шапку. — Что-то ещё? Моя жена в порядке? — Тайвин впился в него взглядом, видя, как он замялся. Мертвенная стылость светлых глаз лорда Ланнистера привела в движение колючие мурашки на затылке юнца. — С леди Ланнистер всё в порядке, как и с вашим наследником, — дрожа от макушки до пят, ответил он, — просто лорд Варис попросил передать вам это письмо, — протянув запечатанный кусок пергамента дрожащей рукой, гонец выбежал из шатра, не дожидаясь разрешения. Тайвин нахмурился, но окликать его не стал. Варис не стал бы писать просто так, да ещё отправляя его с таким рохлей, у которого отобрать бумагу можно, просто показав нож, даже не пуская его в ход. Распечатав послание, Тайвин нашёл в нём всего несколько строк, написанных убористым почерком мастера над шептунами. Он сжал бумагу в руке. Из горла рвался бешеный рёв. Кто-то за пределами шатра разразился громким смехом — с наступлением вечернего холода в лагере принялись разводить костры, на которых готовили подстреленную в здешних лесах дичь и грели вино. Знать хлебала сладкие летние вина у расшитых парчой и вензелями шатров, простолюдины наслаждались хмелем от кислого дорнийского или тёмного эля, упиваясь похабными историйками и байками о былых сражениях. До вторых ему не было дела, а перед первыми следовало предстать собранным и готовым сложить голову за их дорогого короля. Скомканный пергамент полетел в жаровню, смотря, как он корчится и преображается в безопасные хлопья пепла, Ланнистер прихватил из сундука мешочек с золотом и окликнул дежурящего у входа оруженосца пригласить к нему Кивана. Брат не заставил его долго ждать, откинул тяжёлый полог и вошёл, на ходу одаривая вежливым полупоклоном. — Что-то случилось, Тайвин? — У меня к тебе будет два поручения. Найди среди наших людей самого надёжного, а главное молчаливого, и чтобы за золото был готов заколоть родную мать. Киван кивнул, приняв к сведению все указания брата. Не то чтобы тот делился с ними подробностями своих дел при дворе, но и до Утёса долетали кое-какие слухи об их взаимоотношениях с королём. — А второе? Тайвин направился к выходу, и проходя мимо, шепнул ему на ухо: — Найди ворона и отправь в Красный замок Пицелю. Скажи, что я интересуюсь здоровьем наследника, и чтобы он порылся в своих запасах полезных снадобий для него, да не лил понапрасну слёзы, я всё ему возмещу в троекратном размере. Отдав распоряжения, десница ушёл, чеканя шаг, в сторону временного штаба осаждающих. В его голове калёной проволокой отпечатались строки, озвученные приторно-мерзким голосом мастера над шептунами. «Поздравляю с рождением наследника, милорд-десница. Ваша супруга родила крепкого малыша — их здоровью по словам нашего великого мейстера ничего не угрожает, но в покои никого, кроме него, не пропускают по приказу леди Джоанны. Думаю, не секрет, что мои пташки летают даже там, где им норовят подрезать крылья? Вам следует знать, что младенческий пушок на голове малыша сияет ярче золотых драконов, а вот глаза глубокого пурпурного оттенка, чуть светлее, чем у нашего благословенного короля. Не сомневаюсь, что вы знаете, что делать во благо страны и семьи.» Утро накрыло туманом лагерь, когда среди народа разнеслась печальная весть — мятежный Дарклин прислал в лагерь переговорщика с белым флагом. Трясущийся, как осиновый лист, парнишка поведал им, что Его Милость король Эйерис Таргариен был убит в темнице без ведома мятежного владыки Сумеречного дола, который просит милорда десницу о благосклонности. Тайвин Ланнистер, восседая в позолоченных доспехах на белоснежном коне, скучающе смотрел на небо. «Интересно, что бы сказал тот провидец о рассвете? Чему он может открыть дверь в этот мир с восходом солнца?» — Передай своему лорду, что я жду его без оружия в полдень с телом нашего короля у открытых ворот замка, — пришпорив коня, он, не дожидаясь ответа, поскакал прочь от незадачливого посланца. Спина его была гордо выпрямлена, плащ с кровавым подбоем развевался поверх доспеха. Киван ранее доложил, что ворон отправлен, а тот человек, что выполнил приказ Ланнистера, уже никому о том не расскажет. Старший брат сухо поблагодарил его и отправил на заслуженный отдых. В полдень он увидит тело бывшего друга и короля, может, с перерезанным горлом, а может, и колотой раной в животе. Вокруг трупа будут кружить мухи и простые зеваки, идиоту Дарклину, конечно, придётся надеть чёрное, а его родным впасть в немилость перед королевской семьёй. Ничего, Тайвин покарает изменников, довезёт в целости и сохранности останки Эйериса его вдове и озаботится погребением, достойным короля — на нём обязательно будет присутствовать весь двор, и его леди-жена в том числе. Молодой ещё король не успел оставить после себя портрета, чтобы потомки знали в лицо Эйериса, Второго своего имени, а после традиционного погребения Таргариенов то, что от него осталось, схоронят в септе Бейлора Благословенного. Конечно, долгое время будут жить те, кто знали его в лицо. Они будут скорбеть, пусть и недолго. Тайвин же твёрдо знает — каждый раз, встречаясь взглядом с любимой женой, он будет видеть пурпурные глаза покойного короля.