Шанс на искупление

— Доброй ночи… - тихо произнесла Ша’ад, удаляясь от жилища рекома.       Полковник кивнул, провожая взглядом силуэт женщины. Как только она скрылась из виду, Майлз, сев на брусок, по всей видимости, выполнивший функцию табуретки, стал оглядывать убранство своего нового дома: чуть просторнее, чем его пещера в лесных скалах; стены и пол уложены циновками с причудливыми узорами, роль входной двери выполняла плотная жесткая штора из различных веток и засохших лиан, в дальней части помещения висел гамак; в центре было небольшое костровище, аккуратно обложенное камнями, рядом стоял второй брусок-табурет, чуть поодаль у стенки, в ряд, стояла глиняная посуда; по своеобразному потолку расползлись листовые лианы, со светящимися фиолетовыми цветами.  Все будто ожидало своего жильца, нетронутое, покрытое тонким слоем пыли. Уставший с дороги полковник закрыл штору-дверь и направился в сторону гамака. Он уснул, прокручивая в голове прошедший день.       Майлз проснулся отдохнувшим, ведь на гамаке спать куда приятнее, чем на жестком каменном полу пещеры. Открыв входную, плетеную шторку и запустив свет в лачугу, полковник поспешно разобрал привезенные с собой вещи. Мимо пробегали На’ви, с любопытством заглядывающие внутрь. Они тихо перешептывались и удалялись прочь, когда Майлз поворачивался в их сторону. — Как спалось? – внезапно, как гром, раздался голос Ша’ад.       Женщина стояла в проходе, оперевшись плечом на деревянную стойку у входа. — У тебя фетиш на внезапные появления? – вздрогнув, проворчал реком, еще не привыкший к фокусам пятипалой охотницы. — Мы начинаем день с общего завтрака, – проигнорировала замечание Ша’ад. — Славно. — Если хочешь,…мы можем после отправиться на охоту, – запнувшись, продолжила женщина. — Охота? Это интересно, надеюсь, ты многому меня сможешь научить, – хищно произнес Майлз, демонстрируя клыки. Ша’ад, смущенная, как девочка-подросток, поджала уши и отвернулась, скрывая улыбку. О, Эйва, как сильно это забавляло полковника… — Идем же! – подавляя смешок, рявкнула охотница.       Наконец-то Майлз смог увидеть, как устроен лагерь Хауэ’йа: лачуги жителей представляли собой чумы из некрупных стволов деревьев, обтянутые плотными циновками, кто-то, в том числе и полковник, жили в пещерках в основании горы, они находились дальше всех. Ближе к главному холлу, Хауэ’йа были расселены под огромными кусками округлой коры. Главный холл наполовину находился под засохшими корнями громадного дерева, рухнувшего еще задолго до рождения Ша’ад, вторая половина, как он разглядел еще ночью, была укрыта натянутыми между деревьями травяными тентами, стены имитировали расставленные в ряд вытянутые коряги, на которых висели украшения и корзины с различным наполнением. Ствол упавшего дерева был полый и представлял собой коридор, с вырезанными по бокам проемами, которые уводили к лачугам и в лес. Площадь, занимаемая лагерем, была немаленькой, ее бережно прятала растительность росшая вокруг.       Придя на завтрак реком увидел, как в холле уже расположились На’ви уплетавшие яства из глиняных тарелок. Казалось, что такого большого пространства было мало: около ста аборигенов теснились на скамьях, расставленных вокруг подиума с костром. Ша’ад посадила полковника на освободившееся место и двинулась в сторону хихикающих девушек, которые сидели на противоположной стороне. Рядом сидящая пожилая женщина протянула тарелку полковнику, на которой лежал нетронутый завтрак. Она улыбнулась и что-то восторженно сказала, приукрашивая слова жестами, но полковник ничего не понял, лишь слегка поклонился, принимая посуду. Народ старался не пялиться на новенького, понимая, что столько внимания вызовет у него дискомфорт. Несмотря на такой дружественный прием, реком старался держать ухо востро и не прекращал тревожиться, ожидая какого-то подвоха. Ведь это первый случай, когда коренные жители Пандоры не стремились вырезать у него глаза и печень. – Эй, голова закружится, – тихонько обратилась Ша’ад, подкравшаяся к вертящему головой Куоритчу, – никто тебя здесь не тронет, ешь.       Долгожданный прием пищи представлял собой приготовленные на огне корнеплоды с перетертыми насекомыми и зернами. О наличии насекомых Майлз узнал уже после трапезы, когда маленький мальчишка изобразил поедание оранжевого жука, указывая пальчиком то на пустую тарелку, то на рекома. — Зато питательно, – поджимая плечи, сказала Ша’ад, скривившему мину отвращения рекому.       Закончив с трапезой, пятипалая На’ви и Майлз отправились за икранами, чтобы снабдить их к охоте. По дороге к пристанищу крылатых банши, они то и дело подкалывали друг друга: — Оу, прошу прощения, принцесса, но мне же нужно было показать свою силу, чтобы выглядеть более убедительной!– смеясь, восклицала Ша’ад. — Но бросаться дровами было вовсе не обязательно! До сих пор ребро ноет. Слово «Здравствуй» для кого было придумано? Еще и жуками накормила, тьфу! – парировал с улыбкой Куоритч.       Вскоре они пришли к небольшому водопаду, возле которого обосновались крылатые банши. Пристанище икранов представляло собой поляну, упирающуюся в подножие бурой  скалы, уходящей далеко ввысь, вдоль нее вытянулось неглубокое озеро, в которое врезалась вода, вытекающая из разлома «Во’от Сан’Ан».  Позвав своих боевых товарищей, охотники решили им уделить немного времени, прежде чем лететь. Икран Ша’ад был серо-голубого цвета, с бирюзово-синими полосками и привычными черными отметинами, который представляли уникальный рисунок на спине животного. – Его зовут Булан. Я его приручила, когда мне едва стукнуло четырнадцать. Свирепый и хитрый покоритель облаков, – с особой нежностью и лаской шептала Ша’ад, – он не раз спасал мою жизнь. – А это Каратель. Он карает…– невозмутимо произнес полковник, расставив руки в стороны, – но, один раз он тоже спас мне жизнь, хотя обычно очень труслив, да, сученыш? – Майлз потрепал по морде своего икрана, на что тот зашипел, демонстрируя черные клыки. Ша’ад с любопытством смотрела, как общается реком со своим питомцем: – Пора, – улыбаясь, произнесла она.       Одновременно запрыгнув на икранов, охотники взмыли в небо. Майлз значительно улучшил свои навыки полета за все то время, пока проживал в скалах, ему с лёгкостью давались даже рискованные маневры, он управлял Карателем лишь мыслями, ведь их связь хорошо закрепилась. Пятипалая охотница летела на расстоянии пятнадцати метров от рекома, она смотрела на него с восхищением и не скрывала этого: напрягшееся сильное тело легко подавалось потокам встречного воздуха, хищный оскал, бегающие в поисках жертвы глаза, нежно касающаяся  кожи зверя рука, плавные движения корпуса, подстраивающегося под рывки Карателя.       Спустя время, Ша’ад жестом показала полковнику о необходимости снижаться, завидев это, Майлз дал команду «вниз». Они приземлились в степной местности, лишённой высоких деревьев и густорастущих кустарников. Почти оголенная земля растила в себе золотистые колосья, подобные земной пшенице. — Это зерно – излюбленное лакомство [алъанг], – сказала женщина, заметившая интерес полковника к колосьям. – Ал…ыанг? – переспроси Майлз, раскрывая ушки. – Алъ-анг. Это птицы, похожие на…рисунок на твоей руке.       Полковник поднял локоть левой руки, чтобы посмотреть на татуировку: – А, орлы. Понял.       Подготовив хитроумные ловушки для птиц, охотники скрылись за холмом поблизости. Икранов они отправили «подождать» в небо, дабы не спугнуть ужин. Спустя время аланъг припорхавшие на трапезу, начали проявлять интерес к кучкам зерна, источающими сладкий аромат. Само собой, птицы с причудливыми клювами зеленого цвета угодили в сеть. Собрав тушки, Майлз и Ша’ад отправились обратно в лагерь.       По прибытию, к охотникам подбежали женщины, чтобы забрать птиц. – Будет что-то сносное, – подметил Майлз, соскучившийся по мясу. – Общего ужина у нас нет, приходи за своей порцией тогда, когда проголодаешься. Мэ’эн и Нура держат еду горячей до последнего Хауэ’йа, – сказала Ша’ад, отправляясь в сторону своей хижины. – Учту, – ответил полковник, разминая спину, – но ведь я не Ха-уэ’йа! – крикнул он вслед охотнице.       Ответа не последовало. То ли Ша’ад не услышала, то ли снова намеренно проигнорировала рекома. Недолго думая, Майлз отправился в свою лачугу, где провел остаток времени до ужина, слушая, как бурлит жизнь лагеря.       В главный холл полковник пришел уже после затмения. В холле было шестеро аборигенов, включая Майлза, Мэ’эн и Нуру. Получив свою порцию, полковник с улыбкой обратился к Мэ’эн, высокой пожилой На’ви, с распущенными волосами, указывая на мясо: – Алъанг!       В ответ женщина посмеялась и хлопнула в ладоши. Реком сел напротив горящего костра. Наслаждаясь теплом яркого пламени, он вкушал жирное мясо зеленоклювой птицы и вглядывался в арку из корневищ. Он ждал, что в холл войдет Ша’ад. На этот раз, ему просто хотелось узнать женщину поближе, попросить рассказать о своих предках, о том, как она стала вождем, и как, в конце концов, она так внезапно появляется?! Но, Ша’ад так и не пришла. Вскоре аборигены начали расходиться по лачугам. Майлз все сидел напротив костра, пока к нему не подкралась Нура, с черпаком воды в руках. Что-то произнеся на своем, она затушила играющее пламя. Угли зашипели как разъяренные змеи, возвращая полковника в реальность. – Было очень вкусно, спасибо, – обратился к женщинам Куоритч, покидая холл. [i] Алъанг – травоядная крупная птица, анатомией похожая на земного белоголового орлана. Абсолютно безобидный представитель орнитофауны Пандоры, обитает в степях и гнездится на горных массивах.         Внешний вид: оперение взрослого алъанга  равномерно золотисто-рыжего цвета. Хвост умеренно длинный и слегка клиновидный. Клюв имеет раздвоенный кончик и конусовидную горбинку. Две пары глаз. Самцы и самки идентичны по окраске оперения, но у вида очевиден половой диморфизм, заключающийся в том, что самцы на 30% крупнее самок. Клюв, лапы и радужки ярко-зеленого цвета. В зависимости от возраста особи, имеет различие по цвету клюва: чем птица старше, чем насыщеннее цвет. На ногах нет перьев, пальцы длинные и мощные, с округлыми когтями, позволяющие без труда копать почву, в поисках насекомых.