Мой Лорд Каин. Том 2. Рыцари Ночи

      Так полетели дни один за другим, наполненные учебой, работой по дому, охотами и долгими беседами по несколько часов кряду. Что-то мне приходилось осваивать заново, что-то подсказывали осколки памяти. Мы подолгу гоняли оленей и кабанов по лесу, сопровождаемые псами и плотоядным конем. Пили горячую кровь и ели парное мясо, деля туши с собаками, часть пускали на заготовки. Шкуры и кости шли в дело, и так я с удивлением узнал, что отец не гнушается торговать с людьми, как охотник, надевая личину, чтобы не быть узнанным; но не с этого ему приходили основные деньги, а с торговли в обход пошлин где-то в Таурране и на востоке. По крайней мере, так можно было понять с его скупых слов. Ну и… боевые трофеи, разумеется. Награда за заказы. Мне казалось странным, что потомственный Лорд позволяет себе заниматься подобными делами, но когда отец быстро объяснил, что стало с его феодом, и почему о причитающейся ренте он даже не помышляет, вопросы кончились.       Я учился владеть тяжелым длинным луком и вспоминал, как держать в руках копье, пока еще не кавалерийское, охотничье. На мой протестующий возглас, что лук — не рыцарское оружие, отец со смешком напомнил, что эдемские твари и демоны об этом не знают, кодексов не читали, а бывшие орденские головорезы будут весьма рады, когда я сунусь к ним на длину алебарды. Пришлось признать, что я дурак, и только усерднее стрелять сперва по подвешенным к ветке чурбакам, а потом и по живым мишеням — дичи или тварям, иногда спускавшимся с гор. Часто то были огромные, похожие на смесков пауков с крысами, чудища, ищущие новых угодий. Быстрые и вертткие, они с одинаковой яростью нападали и на нас, и на зверей. Однажды довелось увидеть, как такая тварь растерзала медведя, а потом принялась откладывать яйца прямо в свежий труп. Мы долго ждали, когда самка опустошит свое раздутое брюхо, затянет тушу паутиной и скроется из виду, а потом подобрались ближе. На сей раз запах крови и смерти меня не радовал. Закравшиеся в него едкие ноты заставляли морщиться, стоило только вдохнуть при разговоре.       — Сама она теперь не опасна, — объяснял тогда отец. — Отползет и сдохнет в ближайшем овраге. Но через пару месяцев из этого кокона вылупится несколько сотен мелких бестий. Они разбегутся, начнут быстро расти и лишат нас дичи, а потом тоже начнут плодиться.       Он не уточнил, какую дичь имеет в виду, четвероногую или двуногую, но ту ночь мы потратили на то, чтобы распотрошить свежий кокон и сжечь мерзкие белесые яйца. Горели они на удивление легко, с треском лопаясь в пламени разведенного тут же неподалеку костра. К небесам поднимался жирный черный дым, и воняло горелой плотью. И вновь я чувствовал себя так, будто много раз приходилось нюхать эту вонь раньше. Но какое это имело теперь значение?       Значение имел только голод. Становясь то слабее, то вновь нестерпимее, он сопровождал меня постоянно. Я всегда готов был принюхиваться подобно зверю в поисках заветного металлического запаха. И всегда чувствовал на себе неявное, но непрестанное внимание отца, даже когда оставался один. И дом, и лес вокруг пронизывала его непреклонно-тяжелая воля, его присутствие. Он всегда знал, что я делаю, о чем думаю, что меня тревожит и чего я хочу. Это и пугало, и умиротворяло меня. Я весь был как на ладони для него, внятен и открыт. В любой миг эта ладонь могла сжаться в кулак и раздавить мою волю, как орех, но он не делал этого. Лишь в минуты отчаянного голода, когда кровавая пелена начинала застилать глаза, а разум готов был вновь отступить, голос отца негромко напоминал о сдержанности.       В один из таких дней он не стал притаскивать мне очередную жертву, но взял с собой, оседлав Охотника и пообещав, что позже у меня появится собственная лошадь, а пока придется потерпеть неудобства.       И мы помчались сквозь ночь и лесную чащу на восток. Мой плащ хлопал на ветру, как одно большое крыло, снежная пыль летела из-под копыт. Голые ветви и еловые лапы сперва наровили зацепиться за одежду, но потом будто бы расступились и скрылись во тьме, непроглядной даже для моих глаз. Я сидел позади отца, крепко вцепившись в его пояс и не смея издать ни звука, чтобы не прервать его сосредоточенное напряженное молчание. Стих почему-то шелест ветра в кронах деревьев, а дробь копыт по снегу и позвякивание сбруи стали глуше. Охотник без устали нес нас вперед, не замедляя бешеного бега.       Не знаю, сколько так прошло времени — час, два, а может, половина ночи. Но вот, наконец, тьма стала редеть, вновь проступили деревья, лунный свет выплеснулся на лес. Охотник с галопа перешел на рысь, затем на шаг, и остановился на опушке. С невысокого пригорка открывался вид на долину, залитую огнями ночного города, притулившегося у подножия гор, сильно изменивших очертания своих пиков. За время быстрой скачки мы оказались где-то очень далеко, в неделе, а то и двух пути, но я ничему не удивился. Могущество отца было для меня чем-то само собой разумеющимся.       Я спрыгнул на землю и замер, разглядывая открывшееся мне зрелище.       Город широко раскинул предместья, дымя десятками труб. Заснеженные поля и перелески пестрели фермами и поселками, старавшимися не прижиматься к удивительно толстым городским стенам с пузатыми бастионами, на чьих плоских вершинах во все стороны смотрели где катапульты, где баллисты, а где нечто похожее на железную трубу с украшением в виде пасти.       — Что это? — спросил я, взглядом указав на незнакомое оружие.       — Бомбометы, — сухо ответил отец. — Алхимики делают для них снаряды с живым огнем и кислотой. Остались со времен войны.       — А что это за город?       — Уштенхайм.       Название показалось знакомым. Я вопросительно взглянул на отца, и тот коротко пояснил:       — Легенды утверждают, что в этих краях когда-то охотился Первородный вампир. Янос Одрон.       — Не припоминаю, — покачал головой я.       — Тебе и не надо, — отмахнулся отец. — Это было семьсот лет назад и уже не имеет никакого значения. Тебе важно научится охотиться среди людей, не привлекая к себе внимания.       Стоило вспомнить о голоде, как тут же напомнила о себе пустота в желудке и всколыхнулся животный азарт, заставив потянуть носом воздух и прислушаться. Запахи человеческого жилья и вкусной, полной жизни добычи смешивались с вонью металла и угольной пыли. Город, ярусами заползавший на гору и щетинившийся сторожевыми укреплениями по обе стороны перевала, расцветился в моих глазах не только непривычно яркими огнями. Сотни и тысячи чужих жизней вспыхнули перед взором красноватыми огоньками, маня сорваться с места и без рассуждений устремиться туда. Я облизнул клыки и вмиг пересохшие губы. Рука отца сдавила мне плечо до боли, и дурман ослабил хватку.       — Учись проявлять терпение и управлять голодом, — жестко сказал он неприятно резким голосом. — Не голод должен владеть тобой, а ты — им.       Оставив Охотника дожидаться нас на границе леса, мы спустились в долину. У меня при себе не было оружия кроме кинжала и когтей, а вот у отца на поясе висела тяжелая фалькатта в отделанных серебром кожаных ножнах. Черной тенью он скользил по нетронутому снегу, я — за ним. Мы шли к ближайшему поселку, прикрытому от нападения лишь сторожевыми вышками, где часовые бессовестно спали на своих постах, несмотря на мороз.       — Кому нужны такие охраннички! — фыркнул я тихо. — Заходи кто угодно, даже сигнал подать не успеют!       Короткий смешок отца дал понять, что без его воли тут не обошлось.       — Места здесь тихие, — сказал он. — Демоныприходят, в основном, с севера, через перевал, нежить повывели, а ворадоримские угодья к юго-востоку.       — А что на севере?       — Каменоломни и угольные шахты. Они-то, как раз, хорошо охраняются местным… Лордом, — последние слова прозвучали с презрительным смешком старого аристократа.       — Неужели люди не боятся копать под носом у демонов? — усомнился я.       — А кто их спрашивает! — фыркнул отец. — У кого остался арсенал со времен войны, тот и прав. Тем более, модификанты хорошо умеют делать свое дело. Пошли, у нас не так много времени.       И он снова заскользил по снегу, жестом велев следовать за собой.       О Тьма, как же это оказалось трудно — помнить о разуме, не поддаваясь животным желаниям! Дичь спала, и на первый взгляд все казалось так просто — приди и возьми! Хотелось влететь на окраинные тихие улицы, наброситься на первую же замешкавшуюся жертву и скрыться с ней, подобно волку, налетевшему на отару овец. Потом, в тишине и спокойствии, впиться зубами в горячую плоть визжащей добычи… но каждый раз, стоило подобным сладким мыслям затуманить мой взгляд, как в голове раздавался хлесткий, обещающий наказание, шепот: «Ты не животное!»       И я шел дальше, прячась в тенях и лишь поглядывая в окна спящих домов, в которые нельзя было проникнуть, не наделав шума: окна и двери были опечатаны защитными рунами против нежити. Привычная и понятная мне картина — так было всегда между людьми и порождениями ночи.       Шли быстро, стараясь, чтобы снег не скрипел под сапогами. Вернее, это я старался. Отец двигался совершенно беззвучно. Взлаивавшие было собаки немедленно замолкали при нашем приближении, забиваясь куда подальше. Я и не замечал, как успеваю за широким, стремительным, стелющимся шагом отца, как невольно повторяю его движения и манеры, как ступаю след в след. На тихой пустынной улице горели лишь редкие фонари, и я изнывал от желания вцепиться кому-нибудь в горло, и впрямь чувствуя себя волком, забравшимся в овчарню.       Как-то это не по-рыцарски… но, Тьма, как же хочется есть!       Я понимал, что он учит меня, как детеныша. Что умение добыть себе кровь в любой ситуации может спасти мне жизнь. Но легче от этого не становилось. Необходимость ждать и терпеть сводила с ума. Ночных путников никто не жалует и никто не пустит на порог даже в кабаке. Кто вы такие, господа хорошие? Мы вас здесь раньше не видели, проваливайте, пока стражу не позвали!       Мы остановились в тени на углу переулка, куда почти не доставал свет фонаря, и я впервые наблюдал, как отец преображается, надевая человеческую личину. Как розовеет и покрывается щетиной его бледная кожа, как благородная белизна волос темнеет, округляются уши, а глаза из золотых становятся бледно-голубыми. Он невесомо провел ладонью по моему лицу и предупредил:       — Старайся дышать всегда, а не только если рот открываешь. И моргать не забывай.       Я со вздохом кивнул, и мы двинулись дальше, петляя по улицам среди домов в один-два этажа. Я уже начинал лелеять надежду, что хотя бы припозднившийся гуляка попадется на дороге.       — Ты научишь меня делать так же? — спросил я, чтобы снова отвлечься.       — Нет, — тихо и сухо отозвался отец. — Нужно ждать, пока проявит себя Темный Дар. А он может это сделать по-разному.       Я расстроенно умолк, поняв, что не смогу рассчитывать сейчас на вампирское темное могущество, на уловки и принуждение. Только на силу, скорость и хитрость.       — Выбирай жертву с умом, — шептал его голос прямо в голове. — Так, чтобы ее не хватились сразу и не бросили подозрение на тебя.       Легко же сказать! Но как сделать, если улицы пустынны, а время неумолимо?       Я и не заметил, как он растворился в тенях, оставив меня одного. Я должен был завершить охоту самостоятельно. И ничего не оставалось, кроме как идти дальше, мимо спящих домов и палисадов, иногда поглядывая в окна. В одном успел заметить перепуганное детское личико, тут же скрывшееся в темноте, стоило нашим взглядам встретиться.       -Мама, мама, там страшный человек за окном! — донесся до моих чутких ушей приглушенный крик. Это наложенная отцом иллюзия так плоха или дитя так проницательно? Сам-то я себя страшным уже не считал — волосы успели отрасти, да и мясо на костях тоже. Но вот люди вряд ли сочтут привлекательной мертвецки-бледную тварь с пристальным желтым взглядом… А, может, все проще, и ребенок просто чутьем распознал во мне хищника?       Нет, детей я убивать не стану. Только если не останется иного выбора. Или все-таки стану?       Хороший охотник, ожидая приплода в угодьях, не бьет самку с детенышами. Но, если все же подстрелил, то милосерднее убить и приплод, не обрекая на долгую смерть от голода.       «Ты удивишься, узнав, как часто люди отказываются от своего потомства в пользу вампиров, — пришел насмешливый шепот отца в ответ на мои мысли. — Особенно те, для кого дети — слишком большая обуза. Да и культ Хаш’ак’Гика в свое время спокойно собирал кровавую дань детьми. Матери предпочитали, чтобы не их принесли в жертву, а лишние рты, которые нечем кормить».       «Но…» — я даже опешил.       «На следующий год они рожали новых. И по сей день продолжают рожать».       «Но как же защита потомства? Даже птицы уводят хищников от своих гнезд!»       «Люди не столь однозначны, как птицы. — в мысленном голосе отца послышалась легкая снисходительная улыбка. — Кто-то грудью встанет на защиту детей и погибнет, ничего не добившись, кроме горя, кто-то предпочтет откупиться одним-двумя, чтобы выжили остальные десять, а кто-то в надежде получить власть сам скормит всю семью».       «Зло порождает зло», — проворчал я, продолжая шагать по улице.       Отец лишь рассмеялся в ответ.       «О, Разиель, дитя, ты еще не видел истинного зла! Это отнюдь не убийство ради пропитания в соответствии с природным законом».       «Что же, по-твоему, истинное зло?»       «Ты сам увидишь и поймешь со временем», — с какой-то затаенной грустью прошептал он и исчез из моей головы, не желая отвлекать.       А я как раз дошел до главной площади поселка, куда выходили фасады нескольких зданий — торговая лавка, что-то, похожее на ратушу, кордегардия, наверное, закрытые по ночному времени лавки. Ну и куда же без вывески с кружкой пенного… Она была ярко подсвечена фонарем. Из-за двери доносилась приглушенная музыка и пьяные голоса. Я остановился на границе света и теней, потом чуть отступил, чтобы слиться с ночным мраком, и приготовился ждать. Рано или поздно, так или иначе, кто-то да вывалится наружу.       Я, правда, не был уверен, что вонь от выпивки не отобьет мне все желание нападать.       Время шло. Одна шатающаяся фигура, другая. Голод накрывает волнами, заставляя пальцы подрагивать, как будто я уже впиваюсь в чье-то горло. Люди чувствуют опасность, нервно оглядываются, но не замечают меня, подслеповато щурясь — я опускаю голову, надвинув капюшон и став тенью среди теней. Парочку приходится пропустить, один из них точно успеет поднять тревогу, а два трупа мне ни к чему. Собутыльники, держась друг за дружку, уползают в ночь. Все лишние мысли растворяются и уходят. Я просто отсчитываю время до появления очередной подходящей жертвы. Я не умею принуждать и приманивать, как другие, кто поет сладкие колыбельные жертвам. Пальцы поглаживают стилет, бледное подобие привычного когда-то мизерикорда, и в тишине слышен лишь тихий шелест металла о кожу.       Опознают ли руку вампира по слишком мелкой ране и обескровленному трупу? Может статься, здесь привычнее обыкновенная грубая поножовщина. И пить придется не досуха. И следов клыков оставлять нельзя. Где же ты, желанная пища…       Дверь кабака скрипит, выпуская волну запахов: кислятина, перегар, жареные сосиски, все это сдобрено дешевыми женскими духами. И музыка странная, неживая.       Быстрые, дробные шаги, всхлип.       — Стой, сука, все равно поймаю!..       Ярко раскрашенная девица, слепая от слез, в сбившемся платье и кое-как накинутом на плечи полушубке, не глядя, пронеслась в мою сторону и врезалась прямо мне в грудь. Несколько мгновений колебания — и решение принято. Я задвинул девчонку себе за спину и заступил дорогу мужику с бычьей шеей, ручищами с мое бедро и налитыми кровью глазками. Жизнь так и плескалась в нем, ее притягательный блеск заставлял примириться с винными парами.       — От девки отстань, — тихо уронил я приказным тоном.       Та пискнула, но убегать почему-то не спешила, только юркнула за угол ближайшего дома.       — Ты не охерел, малохольный?! — прорычал громила, дохнув мне в лицо смесью табака и перегара, и тем вызывая уже настоящую ярость. — А ну, пшел нахер отсюда, пока я тебе башку не свернул!       — Попробуй, — улыбнулся я одними губами, понятия не имея, что он видит вместо моего настоящего лица.       — Щас ты у меня ляжешь, гаденыш!       Тяжелый кулак просвистел возле моего уха. Вернее, метил-то он в челюсть, но я легко, даже лениво уклонился от удара — напряжение выдало этого идиота раньше, чем он сам осознал, что собирается сделать. Я лишь перехватил и довернул его руку до хруста в локте. Даже не пришлось прилагать усилий. Он заорал, пробежал еще несколько неуклюжих шагов и рухнул мордой в снег. Девица тут же выглянула из-за угла, но стоило ей увидеть стилет в моей руке, как она заскулила и попятилась.       — Йенс, — пролепетали пухлые губы, все еще вымазанные в помаде. — Как же…       Кажется, она тут же начала жалеть своего ухажера.       — Стой, не обижу, — приказал я. Девка сглотнула, но примерзла к месту, понимая, что ей от меня не уйти.       — Пощадите его, господин! — взмолилась она. — Йенс не со зла!       — А что, от большой доброты? — делано удивился я, присаживаясь на колено, чтобы перевернуть обморочную тушу. — Когда в следующий раз он допился бы до зеленых демонят и свернул шею уже ттебе?       Она задрожала и полыхнула страхом, глянув на меня расширившимися глазами.       — Страже скажешь, что убежала от драки и ничего не видела, — я приложил кулаком начавший было ворочаться поздний ужин. — Давай, бегом!       Наверное, она что-то поняла обо мне, потому лишь молча кивнула, развернулась и сорвалась с места. Мне было без разницы, кто она, кабацкая служанка или местная шлюшка. Просто я, оказывается, не терплю таких вот наглецов.       Я отволок его в ближайшую темную подворотню и там перерезал горло, лишь раз задавшись вопросом, почему за все время, что мы здесь, не встретилось ни одного патрульного. Поглощая чужую жизнь, я, все же, старался быть аккуратнее и обставить все, как обычное убийство. Но чувствовать себя разбойником мне не нравилось.       — Неплохо для первого раза, — проговорил отец, выступив из тени и наблюдая за моей трапезой. — Заканчивай и пошли, лошадь ждет.       Я глотал обжигающе-горячую кровь, как крестьянин молоко, торопливо, пока она не застыла на морозе. Капли стекали по подбородку на одежду жертвы. У меня еще хватало выдержки не пятнать ею собственные вещи, помня, что мне же и отстирывать, но озираться по сторонам, следя за опасностью, я был уже не в силах. Чужая жизнь и тепло разливались по телу, наполняли каждый мускул сладкой дрожью. И лишь когда отец опустил тяжелую руку мне на плечо, сладкий дурман отступил.       — Идем, — повторил он, увлекая меня за собой в темноту зимней ночи.       Такие вылазки повторялись еще несколько раз, всегда — в разные места. Иногда просто ради того, чтобы побродить по ночным или пасмурным улицам среди людей, глядя за их жизнью и суетой, а иногда затем, чтобы познакомить меня с очередным врагом Детей Ночи. Так, в очередном городке я впервые увидел тех, кого потом мы стали именовать «рунными охотниками».       Мы уже приближались к предместьям, когда отец вдруг резко свернул вправо и метнулся к ближней купе деревьев. Я, не рассуждая и не спрашивая, в чем дело, вильнул за ним. Тень между деревьями внезапно сгустилась, укрывая нас. Отец жестом приказал мне держаться толстых стволов. А потом я услышал приближающийся хруст снега, дыхание, топот и негромкие голоса.       «Смотри! — мысленно шепнул мне отец. — Смотри внимательно!»       На обледенелой дороге показались всадники. Я насчитал четверых верхом на странных, незнакомых мне тварях с вытянутыми зубастыми мордами, от носа до самых лап закованных в маслянисто блестящую броню. Они казались неповоротливыми и неуклюжими, как и сами седоки в меховых накидках поверх лат. Поперек седел лежали длинные алебарды с крючьями на обухах. Из прочего снаряжения — лишь небольшие седельные сумки.       — Это патруль? — еле шевеля губами, спросил я.       — Да, — прошелестел такой же тихий ответ. — Это бойцы-модификанты из остатков Нового Ордена. Смотри внимательнее!       Я пригляделся, как было велено, и действительно заметил странности и мелочи, которые не бросились в глаза сразу: когти на лапах зверюг, их мнимая неуклюжесть оттого, что ступали они по корке льда; мелкие движения всадников, порой слишком резкие и быстрые для человека. Их взгляды метались по сторонам, и я замер, вжавшись в дерево и стараясь не смотреть слишком пристально.       «Видишь руны на броне? — шепнул отец мне в голову. — Они начинают светиться при приближении нежити. Никогда не подходи к ним ближе, чем на двести шагов, если не уверен в победе».       Мы затаились далеко, и луна, как назло, зашла за тучи, но цепочки мелкой клинописи на металле разглядеть я сумел. Четверка, наконец, отдалилась, и только сейчас я понял, что стискиваю пальцами рукоять кинжала.       — Их много? — спросил я уже громче, когда патруль скрылся из виду.       — Нет, — отец качнул головой, выступив из-за дерева. Густые тени словно втянулись в его черный плащ. — Но достаточно для того, чтобы всегда действовать осторожно. Пошли.       Город даже в такой час не спал. На улицах горели редкие, но удивительно яркие фонари, попадались редкие прохожие и стража. Черно-серые от угольной пыли дома нависали над улицами в два-три этажа, в высоких и широких окнах с частыми переплетами иногда горел свет, роняя на свежий снег желтоватые лужицы. Было слышно,как засидевшиеся допоздна люди смеются, о чем-то разговаривают или слушают музыку. Она звучала странно, словно неживая, ненастоящая. Как тогда, в том кабаке.       — Что за странные звуки? — спросил я, когда мы впервые прошли мимо чьей-то зашторенной гостиной. Я с трудом сдерживал голодные позывы и отвлекался, чем только мог.       — А, это… Это граммофон, — удивил отец незнакомым словом. Люди научились записывать звуки на особые пластины, а потом извлекать их при помощи механизма.       — Надо же…       Мне тогда все казалось внове, все вызывало жгучий интерес. И механические человеческие игрушки, и газеты, которые мальчишки-зазывалы раздавали по паре медяков за штуку, и игры в прятки со стражей, и даже другие вампиры, которых мы редко, но встречали. Впрочем, ни один из них не переживал встречи с отцом, а меня тот всегда предостерегал от того, чтобы с ними связываться.       — Ворадор не должен узнать о тебе, — коротко пояснил он. — Иначе — убьет, чтобы ударить по мне.       — Ты перешел ему дорогу?       — Я ему крайне неудобен, — морщился отец в ответ, глядя, как стража уволакивает очередного подставленного им «сородича». Он никогда не устраивал стычек, всегда предпочитая обыграть все так, чтобы ворадоримы на кол под солнцем нарывались сами.       — Ты обещал рассказать, — в очередной раз напомнил я.       — Непременно, — он поднял голову, задумчиво глядя в затянутое плотными тучами небо, с которого беспрестанно сыпал снег. — Да, пожалуй, что и пора… Готовься. Завтра я возьмусь за одного из твоих братьев.