Мой Лорд Каин. Том 2. Рыцари Ночи

      Спустя несколько дней суеты и подготовки мы вновь спустились туда, где прошли первые часы моей жизни. Только раскаленный фонарь светился уже в моей руке. Отец шел впереди, храня молчаливую сосредоточенность, меня же снедали любопытство и, отчасти, нетерпение. Чудо возвращения к жизни хотелось увидеть своими глазами.       Мы вошли в холод и тишину, оставив заботы внешнего мира за порогом. Нас встретил все тот же плотный мрак, разгоняемый только лужицей света от фонаря. Но сразу в ритуальный зал отец не пошел, спустился еще глубже, в короткий, насмерть промороженный коридорчик, к запертой двери в мертвецкую. Достал из кармана ключ, отпер тяжелый навесной замок и шагнул внутрь. Я — за ним.       Свет упал на глыбы нетающего льда по углам, отразился в сколах и гранях. Я шагнул было дальше, поднимая фонарь, но отец коротким жестом приказал мне оставаться у входа. В слабых отблесках, впрочем, хорошо различались пять тел, лежащих в ряд не то на холстинах, не то на рогоже. Отец прошелся туда-сюда, внимательно всматриваясь в каждое и раздумывая, а затем протянул руку и коротким мелким движением будто поманил за собой один из трупов. Тот мягко взлетел и повис в захвате воли, окутанный невидимой пеленой, не дающей старым костям развалиться.       О Тьма, неужели и я был таким же еще недавно?! Коричневой от старости, ссохшейся мумией с ошметками кожи, в черных пятнах, с пустыми провалами вместо глаз и носа?       Глупо отрицать. Разумеется, был.       Отец все так же молча велел возвращаться. Труп плыл за нами, и мне отчего-то казалось, что спиной я ловлю чей-то пристальный взгляд. Усилием воли заставлял себя не ежиться, не оглядываться, высматривая тени во мраке. Ну в самом деле, кто тут может быть кроме нас и мертвецов, которых отец снова тщательно запер? Будто они могли сбежать!       Но неприятное щекотливое чувство так и не покидало. Раскрывать рот и о чем-то спрашивать я не осмеливался.       И вот — ритуальный зал. Воздух все так же сух и проморожен. Старые ритуальные круги на полу — в первый раз я их не заметил. Алтарь с выемкой под тело в центре. Несколько черных свечей. Отец зажигает их от фонаря, не прибегая к личной силе. Мумия опускается на алтарь. Я остаюсь за пределами круга и замираю, не смея ни звуком, ни вздохом нарушить действо. Отец обнажен по пояс, волосы, против обыкновения, распущены и ниспадают тяжелой гривой ниже пояса. Под белой кожей бугрятся мускулы, а через весь живот тянется безобразный глубокий шрам, словно кто-то пытался его выпотрошить совсем недавно, но не преуспел.       Коротко взблескивает кинжал, прорезая широкое запястье. По несколько капель крови падает на руны в круге. Обагренный кончик кинжала вырисовывает три знака на лбу, груди и животе мертвеца. Пространство словно бы истончается, по моей спине начинает сыпать ледяными мурашками.       С губ отца падают несколько тяжелых, как камни, слов на непонятном языке. И он, с сухим треском раскрыв рот мумии, вспарывает уже начавшую затягиваться рану еще раз и опускает руку к безгубым челюстям. Густые, тягучие капли звонко шлепаются в открытый рот, кровь начинает стекать обильной струйкой, но не переполняет его, а впитывается. Медленно, поразительно медленно течет время. Мне начинает казаться, что мумия мелко подрагивает и потрескивают, растягиваясь, остатки мышц и сухожилий. Отец на глазах стареет и будто бы сам начинает усыхать, но не прерывает живительного потока. Багровая, почти черная в слабом свете кровь все продолжает литься, а я вспоминаю собственные чувства: бредовую агонию, прожигающий насквозь жар, обрывки звуков. Но отец не поет, нет. сейчас он просто молча ждет.       И… о чудо! Сухие скрюченные пальцы на правой руке моего будущего брата дрогнули и сжались. Кровь все еще толчками вытекает из раны, и с каждым ударом могучего сердца все явственнее становятся судороги еще недавно беспорно мертвого тела. Шевелятся лоскутья кожи, пытаясь прирасти обратно, мелко-мелко трясется нижняя челюсть, и на моих глазах преображаются подгнившие зубы, становясь белыми и острыми, удлиняются все четыре клыка, и челюсти с клацаньем защелкиваются, подобно капкану.       — Жертву! — хрипло командует отец. Тело на алтаре продолжает меняться, перекатывается, бугрится и тянется еще недавно сухая, мертвая плоть. По залу волнами катится запах, неприятный и резкий, перемешанный с острым металлическим запахом крови.       Я бросаюсь выполнять приказ так стремительно, как только могу. Время дорого, каждое мгновение на счету. Жертвы приготовлены заранее, несколько человек, опоенных снотворным, дожидаются своей участи все в том же флигеле.       Наверх, через двор. Потом отпереть дверь, сгрести в охапку вяло постанывающего парня-беспризорника и — назад, перекинув его через плечо кулем.       Мое собственное сердце едва ускоряет стук. Что-то происходит там, внизу. Я слышу напряжение и чужую животную ярость.       Неужели он встал так быстро?..       В кромешной темноте подвала я знаю каждый поворот и чую очертания стен. Парень на моем плече ворочается и хнычет, но не может побороть сонный дурман. За дверью ритуального зала слышен шум и рычание. Я пинком распахиваю тяжелую дверь, и она с грохотом отлетает в стену, прерывая драку.       Глазам моим открывается немыслимая картина. Существо, еще полчаса назад бывшее трупом, безглазое, уродливо-тощее, гнилостное, кружит вокруг отца, щелкая клыками и растопыривая отросшие когти. Тот стоит, как скала, поворачиваясь вместе с ним, но по белой коже стекает кровь из глубоких царапин, и это лишь сильнее бесит зверя. Свечи разлетелись, но фонарь уцелел, и теперь его тусклый огонь остался единственным источником света на весь зал. Тени корчатся на стенах и потолке в немой тишине, пока существо шуршит босыми ногами по полу.       Братец…       Когда я ворвался, оба так и застыли друг напротив друга. Мой сородич резким, дерганым движением повернул голову и уставился на меня пустыми глазницами, из которых начала сочиться слизь. Выглядело омерзительно. Но я был не лучше.       — Турел! Стоять! Ждать!       Голос отца, тихий и хриплый, но властный до мурашек, хлестнул брата не хуже кнута. Да и меня подстегнул не торчать на месте, а пошевеливаться. Я прошел, опустил жертву на пол в углу, предусмотрительно срезал одежду, чтобы потом тряпье не собирать, и по кивку отца ретировался ко входу.       Произошедшее дальше заставило бы меня похолодеть, оставайся я человеком.       — Можно, — коротко скомандовал отец.       И Турел, как будто его спустили с поводка, одним быстрым звериным прыжком обрушился на человека. Раздался влажный хруст, фонтаном брызнула горячая кровь, хрипы и бульканье затихли, заглушенные рычанием и треском раздираемой плоти. Я брезгливо отвернулся от этого зрелища, глянул на отца. Тот невозмутимо собирал свои вещи, словно не случилось ничего из ряда вон выходящего. Но я видел, что он устал — его движения замедлились, а шаг стал тяжел.       — Идем, — сказал он, перекинув через плечо камзол и рубашку, а на другое повесив сумку с инвентарем. — Мне самому нужно поесть и отдохнуть. Какое-то время он будет спокоен. Но один сюда не спускайся.       Мы вышли, я даждался, пока он запрет дверь, и только тогда спросил:       — Почему с ним все не так, как со мной?       — Темный Дар непредсказуем, — спокойно ответил отец и зашагал к лестнице наверх, минуя еще несколько дверей и запирая их все по очереди. — Ты долго отлеживался и созревал, зато получил ясный разум. Турел оказался скор на подъем, но разум его спит, а тело все еще незрело.       — Ты поэтому разрешил ему съесть паренька? — спросил я, сам удивившись некоторой ревнивости собственного тона.       — Дрессировкой займемся позже, когда он перестанет напоминать труп, — отрезал отец.       Спорить я с ним не стал, лишь проводил к флигелю, где содержались люди, и встал на страже, готовый откликнуться на любую просьбу или приказ, старательно скрыв свое беспокойство за него.              С этого дня наш уклад изменился. Отец подолгу пропадал внизу, с Турелом, каждый раз возвращаясь измотанным, а то и подранным. Он оставался невозмутим, но я-то видел, что временами он едва на ногах держится. И только пошлет очень далеко и очень надолго, попытайся я хоть слово сказать об этом. Он поднимался к себе, отсыпался день-два, отмокал в горячей ванне, уходил на охоту, возвращался и снова спускался в подвал — кормить Турела и следить за его созреванием. Говорили мы мало. На меня легли все обязанности по дому, уборка трупов, охота для себя и… Хм. Семьи? Наверное, нас можно было так назвать. На настоящий Клан мы не походили, да и семейка получалась странная. Я чуял исходившее от отца напряжение, понимал, что там, внизу, решается иерархия, и невольно задавался вопросом, почему Турел не подчиняется отцу и создателю? Или подчиняется, но с боем и на строгом ментальном поводке? Ведь это же естественно! Неужели же с его разумом все так плохо? Поразмыслив на этот счет, я решил, что стоит готовиться если не к дракам с младшим братом, то к необходимости ставить его на место уж точно.       Дом стоял не то, что на отшибе, совсем в непролазной глуши, где не было ни троп, ни дорог. Видимо, некромант всерьез опасался явления крестьян с вилами к своим воротам. Я долго удивлялся, где и как он закупал провизию, ингредиенты, вещи, как доставлял тела. Потом понял — нашел старую, разбитую портальную плиту, заросшую кустами и одеревеневшими плетьми вьюна. Жаль, что этой плитой никак нельзя было воспользоваться. Каждая поездка до ближайших деревень у меня отнимала два-три дня, и это с тем, что галоп Охотника быстр — куда быстрее, чем у любой живой лошади., а бежать он может днями и ночами напролет, не останавливаясь. Я, все же, наловчился добираться к людям без отцовской Теневой Тропы, когда за покупками, а когда на охоту. Но нужно было устраивать все так, чтобы там, где моя бледная желтоглазая физиономия появлялась открыто, не пропал ни один человек, потому что при малейшем подозрении любую смерть спишут на меня. Но все решилось неожиданно просто.       Впервые появившись в одной из деревень сразу после заката, я опасался себя выдать в первые же минуты, невзирая на то, что перед этим предусмотрительно поел, когти скрыл перчатками, а уши — глубоким капюшоном. Глаза-то все равно желтые, и оставалось разве что какой-нибудь болезнью отговариваться. Я старался копировать движения живых, но все время казалось, что на меня косятся не оттого, что я чужак, а потому, что подозревают во мне дохлого. А всего-то и надо было, что зайти к кузнецу за новыми карабинами, пряжками и прочей мелочью, да у кожевника седла и сбрую по мерке заказать.       Время в деревне как будто замерло несколько веков назад, да так и не удосужилось пойти. Все те же дома за деревянным частоколом, который ни от одной по-настоящему крупной твари не защитит, рогатые черепа над воротами, куры, псы, прочий домашний скот. Это в городах на улицах могли гореть яркие фонари, разъезжали конные и механические экипажи, звучала музыка, спешили по делам люди, дымили фабричные трубы — там, где фабрики еще остались. Здесь про уличное освещение знать не знали, в домах, в лучшем случае, масляные лампы попадались или сальные свечи.       Когда я подошел к воротам, мужики уже закрывали их на ночь, хотя небо еще алело отблесками только-только зашедшего светила. Пришлось окликнуть еще издали.       — Эй!       Мужики остановились, самую малость не доведя тяжелые створы. Еще немного, и лязгнул бы засов. Нет, я могу и частокол одолеть, разумеется, но зачем приходить, как вор, если можно по-честному?       — Проваливай! — рыкнул один. — Живые после заката по дорогам не шляются! Пшел вон!       Я даже опешил немного и остановился на дороге, удивленно заморгав. Конь дожидался меня в лесу неподалеку. С такой зверюгой сойти за живого шансов было еще меньше.       — А если я просто припозднился?       — Хорош в глаза-то врать, припозднился он! — не унимался детина, вновь налегая на створку. — Совсем нежить охамела!       — Ну ты коней-то не гони, дил, — вмешался его напарник, оглядев меня с головы до ног. — Это Каинов парень, так что остынь.       — А не брешешь? — опять усомнился здоровяк. — Вона, зенки желтые, как у кошака, и горят, что твои эти, как их… лампочки, во!       Я прикрыл эти самые глаза, не зная, то ли действительно обнаглеть, то ли уйти и не связываться. И уже раза три выписал себе мысленную оплеуху за самонадеянность, но тут напарник дернул говоруна за ворот полушубка и зашипел ему на ухо:       — Ты, придурок, обалдел совсем? Цареубийце дорогу перейти хочешь?! Ты б еще самого его послал, идиот!       Я, разумеется, все прекрасно расслышал, и уже с интересом ждал, чем закончится перепалка, не выказывая удивления. Наконец, меня окликнули, выспросили, чего мне надо, и пропустили, показав, где живет мастер Мирхен. От него-то я и узнал, что местные об истинной сущности отца давным-давно знают и ничего против такого соседства не имеют, пока соблюдается негласный договор: мы их не убиваем, отваживаем из окрестностей всякое отребье, а они нам за это помогают, чем могут. А личины нужны, чтобы совсем уж впечатлительных особ не пугать.       — Вас распознать легче легкого, парень, даже когда вы прикидываетесь, — сообщил мне кузнец. — Смотреть внимательнее надо, особенно зимой. У вас пара от дыхания нету. Даже если вы очень хорошо прикидываетесь. А ты, так понимаю, и вовсе не умеешь. Как звать-то?       — Разиель, — назвался я.       Говорили мы в уже остывшей кузнице,при свете маленькой керосиновой лампы. В дом кузнец меня ожидаемо не позвал. За стеной шушукались его жена и дети.       — Ну прямо принц сказочный! — хохотнул он, искоса глянув на меня. — Так вот, Разиель, не знаю, как с ворадорскими выкормышами, слава Свету, не встречал, а с твоим батей, — на этом слове он хмыкнул, — дружить выгоднее, чем пытаться его на кол поднять. Ежели ты у него появился, стало быть, недалеко и до Клана. Ты сейчас по малости молодым вампирам поможешь, а вампиры тебя потом не забудут, верно я говорю?       Он крякнул, явно довольный собой, а я понял, что зря недооценивал людей. Некоторые видят и понимают куда больше, чем можно про них подумать. А если разобраться, может ли быть иначе в стране, где на них открыто охотятся все, кому не лень?       — И не боишься? — спросил только.       — На этой земле бояться — сразу в гроб ложиться и помирать, — без тени улыбки ответил человек. — Вы хотя бы разумны и осмотрительны, отец твой без нужды больше, чем надо, не берет и слово свое держит.       «Разумеется, держит! — мысленно фыркнул я. — Иначе не был бы аристократом»..       Однако, этот разговор заставил меня всерьез задуматься о будущем и о планах отца. Он и не скрывал, что мы нужны ему, прежде всего, ради войны. С людьми, с ворадоримами или же теми и другими сразу. Мы нужны, как помощники, те, кому он мог бы всецело доверить не только армию и флот, но и собственную безопасность, и даже жизнь. В том, что у него имеются десятки, а то и сотни врагов, я ни мгновения не сомневался. Такие, как отец, просто не могут жить мирно, не переходя никому дороги. Да и шрам, оставленный смертельной для человека раной, говорил сам за себя. Но что мы, вшестером, сможем противопоставить целому миру?       Вернее, пока только я один. Каким окажется в итоге Турел, и можно ли будет на него полагаться, я не имел ни малейшего понятия. Все, что я мог сейчас — это четко и беспрекословно выполнять возложенные на меня обязанности, пока отец выкармливал младшего птенца. Расчлененные трупы за ним выносить больше не приходилось, а это значило, что отец кормит его собой.       Птенчик оказался не промах.       В тот день, вернее сказать, ночь, мне велено было никуда не уходить и ждать.              Он осознал себя рывком. Сразу. Еще миг назад имел значение лишь вкус крови Мастера, такой сладкой, такой желанной и недоступной под хрупкой оболочкой его плоти. Только подчинение и послушание могло позволить ему получить в дар эту благословенную кровь, а сней –жизнь. И вот уже он, Турел, дрожит от накатывающих волнами ощущений в руках своего творца и в ослепительном для него свете фонаря впервые вглядывается в чужое лицо. Белое, усталое, осунувшееся от потери крови, с черными тенями под глазами. По разорванному его, Турела, клыками предплечью стекает вязкая струйка, но он не смеет более прикоснуться к ране, подавляя желание зализать ее. Разум птицей бьется в успокаивающей хватке чужой воли, по спине, ногам, плечам волнами катятся колкие мурашки, кровяной смрад забивает ноздри вперемежку с запахами старого подвала и горящего масла. Но откуда-то тянет свежим морозным сквозняком. И чужим нетерпеливым любопытством. Кто это там наверху так желает его видеть?       Мастер подталкивает встать и пойти умываться, приводить себя в надлежащий вид. Турел подчиняется безмолвно. Внимательно слушает каждое слово, каждое пояснение, вспоминая, как говорить. Он словно вынырнул из непроглядных глубин океана голода и инстинктов на поверхность, наслаждаясь теперь каждым глотком воздуха своего нового бытия. Кипит и клокочет в нем сила, жажда жизни и действия, требуя выхода наружу. Но звериную мощь стоит усмирять, ибо за бездумное проявление оной Мастер будет беспощаден в наказании.       И вскоре Турел шел за ним наверх, охватывая взглядом высокую крепкую фигуру, подмечая признаки усталости — где-то на волос неверный шаг на лестнице, где-то ладонь мимолетно коснулась стены без надобности, где-то чуть дольше, чем следовало, проворачивался ключ в замке очередной двери. Турел и не думал нападать, тем более, со спины, но и не следить за Мастером не мог. Наконец лесница окончилась последней тяжелой дверью, окованной стальными полосами. Снаружи встретила снежная ночь без звезд. Он вдохнул полной грудью свежий воздух, пробуя его на вкус и впитывая запахи, ловя чуткими ушами немногочисленные звуки. Он отчетливо понимал, что долгое время был мертв, что смерть отняла его память, оставив лишь остроту ума и способность запоминать все на лету. Вопросы о прошлом даже не рождались в его голове, как и мысли о том, что все может измениться со временем. Турел цепко осматривался по сторонам, постепенно вспоминая названия вещей и явлений, молчаливо дожидаясь, пока в полной мере вернется связная речь. И когда на пороге дома их встретил сородич, Турел буквально впился в него изучающим взглядом.       Черноволосый красавчик, крепкий, прямой и стройный, как хороший клинок, смерил его таким же взглядом подозрительных золотистых глаз. Он застыл, скрестив на груди руки и чуть склонив набок голову, и очень напоминал дикого кота, готового одним прыжком или исчезнуть с глаз или вцепиться противнику в морду.       Турел улыбнулся одной половиной рта, не показывая зубов.       — Знакомьтесь, — гулкорокотнул голос Мастера, придавив обоих. — Турел, это Разиель, твой старший брат.